— Три дня. Может, чуть больше. Дорога горная, трудная, — сказал Надир.

— Три дня туда. Три обратно. Почти неделя, — задумался я.

Он кивнул. Несколько мгновений я молчал. Прикидывал в уме.

— А что за кишлак? В какую сторону идти? — наконец спросил я.

Надир отвёл взгляд. Так, будто сомневался, стоит ли отвечать на этот вопрос. Мне даже стало казаться, что он вот-вот уйдет от темы, но афганец все же ответил:

— В сторону Дашти-Арча. Кишлак маленький. От Дашти-Арча до него примерно полдня пути пешком.

— Значит, если идти низиной, вдоль реки, можно управиться туда и обратно за два дня пути, — рассудил я.

— Нет, — поторопился возразить Надир. — Так идти слишком опасно. Там сейчас много людей Карима-Паши. Кроме того, есть и другие племена. У них посты вдоль реки. Заставы. Патрули. И Шурави они не любят.

— Но если пройти аккуратно, шанс есть. Так?

Надир поджал губы. Он явно не хотел продолжать этот разговор.

— Нет. Большой риск, — сказал он наконец, — Я не могу вести тебя этим путём.

— Шесть дней горной дороги, — покачал я головой. — это слишком долго. У меня нет столько времени.

— У тебя нет другого выбора. Твой брат плох. Моих трав хватит, чтобы поддержать его какое-то время. Он…

— Шесть дней? — Я нахмурился. — Не ты ли минуту назад говорил о том, что воспаление у Саши будет только сильней развиваться?

— Идти рекой — это верная смерть! — в голосе Надира впервые за все время нашего знакомства прорезалось раздражение. — Я же сказал: слишком много глаз, слишком много стволов! Может случиться так, что это твоему брату придется хоронить тебя! Этого хочешь?

Я смотрел на него. Он выдержал мой взгляд. Лишь едва заметно поджал губы.

Было у меня стойкое ощущение, что Надир что-то недоговаривал. Что у него были свои причины тащить меня через горы.

Но сейчас это не имело значения. Три дня по горам в одну сторону — это шесть дней туда и обратно. Почти неделя. За это время Саша мог умереть. За это время группа окончательно превратится в дезертиров. За это время люди Карим-Паши могли найти хижину и перебить всех, кто в ней останется.

Слишком безрассудным казалось это решение. Равно, как и идти к лекарю одним, без Надира.

— Я не пойду, — сказал я.

Надир замер. На миг даже округлил глаза.

— Что?

— Слишком долго. Шесть дней — это слишком много.

— Твой брат…

— Мой брат не протянет шесть дней в хижине без лечения. Ты сам сказал: ему нужно другое лекарство. Если я уйду на неделю, то могу больше не застать его живым.

— Травы, что я даю, поддержат его, — качнул головой Надир.

— Поддержат, но не вылечат. — Я смотрел ему прямо в глаза. — Риск слишком велик. Я не могу оставить его на неделю. И остальных тоже.

— Твои люди могут остаться с ним, — Надир шагнул ближе. — Я покажу им, как делать ингаляции. Травы соберу. Воды оставлю. Еды хватит на всех. И…

— Нет, Надир, — покачал я головой. — Я все решил.

— Он не дотянет до твоих людей! — повысил голос Надир. — Ты этого, что, не понимаешь⁈ Я видел такие лёгкие! Видел, что бывает, когда дым оседает глубоко! Сначала кашель! Потом жар! Потом отёк! И смерть! Надо…

— И после этих слов ты хочешь чтобы мы ушли на неделю? — похолодел я голосом.

Надир просто остолбенел. Кажется только сейчас он осознал, в какую логическую ловушку загнал сам себя.

— Скажи, Надир, — проговорил я так же холодно. — В чем дело? Что тебе от меня нужно?

— Я… — Уверенность пропала из его голоса. — Я просто хочу помочь…

— Ты вечно недоговариваешь. Вечно говоришь полузагадками. Настаиваешь на том, чтобы мы шли к твоему лекарю. Зачем? Чего ты хочешь?

Надир поджал губы. Опустил взгляд так, будто не мог вынести моего. Я заметил, как зрачки его судорожно забегали под веками. Он думал.

— Я просто хочу помочь, — повторил он, стараясь придать твердости голосу. Получилось у него не очень хорошо.

После, снова заглянул мне в глаза.

— Не говори, если не хочешь, — немного повременив, сказал я. — Но мы уходим. На этом все.

Еще несколько мгновений мы буравили друг друга взглядами. Потом Надир выдохнул. Резко. Сквозь зубы. Развернулся и пошёл прочь с кладбища. Волки поднялись и двинулись следом. Кара-Тар прижал уши, Ак-Тар бросил на меня короткий взгляд — не злой, но какой-то осуждающий.

Я постоял ещё немного. Посмотрел на могильные камни. На фиолетовые цветы. На заходящее солнце.

Потом пошёл следом.

Обратный путь мы проделали в молчании. Надир шагал впереди, быстрее, чем обычно. Я не пытался его догнать. Волки держались рядом с ним. Один раз Кара-Тар оглянулся на меня и тихо заскулил. Надир что-то сказал ему на дари, и зверь отвернулся.

Больше никто из них на меня не смотрел.

* * *

Харрис лежал на голой земле и смотрел в небо. Спина ныла от камней, но сил перевернуться не было. Губы пересохли так, что трескались при каждом вдохе. Язык во рту казался чужим — сухим, шершавым, как старая тряпка.

Воды не было вторые сутки. Еды — третьи.

Он медленно повернул голову. Мэддокс сидел на плоском камне у края поляны и смотрел в карту. Смотрел уже битый час, хотя карта была бесполезной: мятая, порванная на сгибах, залитая чьей-то кровью. Она не совпадала с местностью уже несколько дней. Мэддокс всё равно пялился в неё, как в библию.

Рид сидел поодаль и чистил свою снайперскую винтовку. Движения у него были медленные, заторможенные. Он уже час возил тряпкой по стволу, хотя тот давно блестел. Просто нужно было чем-то занять руки.

Раненый солдат, капрал по имени Билли Сакс — молодой, напуганный, с перевязанной рукой, лежал на боку, подтянув колени к груди, и спал или делал вид, что спит. Повязка на его руке была бурой от запёкшейся крови. От неё неприятно пахло. Запах был мерзкий, какой-то сладковато-гнилостный.

Харрис снова уставился в небо. Мысли текли медленно, густо, как застывающий жир.

Они заблудились. Это было ясно всем, кроме Мэддокса.

Они подыхали тут уже несколько дней. С того самого момента, как Мэддокс устроил жирному работорговцу вечеринку, и им пришлось уносить свои задницы из его лагеря. Уносить без еды, без воды, без связи. Тогда все думали только о том, как бы остаться в живых. До припасов, снаряжения, раций и воды, что остались в лагере, никому не было дела.

Еще бы. Тогда, в лагере Махди осталась половина группы. Ещё один умер через день после бегства: просто не проснулся утром. Сердце, наверное. Никто не стал разбираться.

Вчера Мэддокс расстрелял очередного. У парня началась паническая атака, и майор не придумал ничего лучше, чем пустить ему пулю в лоб.

«Этот сукин сын разлагал мой отряд!» — кричал Мэддокс, пока все смотрели на тело Адама Синкерса. Так звали того бедолагу.

С тех пор никто не спорил с майором. Никто не задавал вопросов. Все просто шли, куда он скажет, и делали, что он прикажет.

Харрис приподнялся на локте. Этот жест отозвался болью в плечах, в спине, в пояснице. Всё тело было одним сплошным синяком. Он посмотрел на Рида. Тот перехватил его взгляд и тут же отвёл глаза. Посмотрел на Билли — тот дышал часто, поверхностно. Харрис подумал, что у него, наверное, жар.

Потом Харрис глянул на Мэддокса. Майор сидел всё в той же позе, склонившись над картой. Пальцы у него дрожали. Глаза блестели.

«Старик Мэддокс сходит с ума, — подумал Харрис, — он определенно спятил».

И в этот момент Харрис вдруг понял: они все тут умрут. Может, завтра. Может, через день. Мэддокс заведёт их куда-нибудь в ущелье, где нет воды, и они лягут на камни и больше не встанут.

Он облизал губы ещё раз. Потом сказал:

— Сэр, разрешите обратиться, сэр.

Мэддокс не поднял головы.

Дело в том, что Мэддокс с самого боя на посту работорговца, когда они отступили, твердил всем о какой-то «точке эвакуации». Харрис был связистом и отвечал за связь с командованием. По крайней мере, пока эта связь еще была, а батарея не села на второй день, после того, как они застряли у Махди.

И все точки эвакуации были ему известны. Вот только знал он и то, что без связи туда за ними никто не придет.

— Сэр? — повторил Харрис громче.

Мэддокс медленно оторвался от карты. Посмотрел на Харриса. Глаза у него были красные, воспалённые. Зрачки превратились в черные точки. Сделались какими-то безжизненными.

— Чего тебе?

Харрис сел. Привалился спиной к валуну. Камень был холодный, и это немного помогало унять боль.

— Мне… — замешкался Харрис, но потом все же собрался с духом. — Вы говорили о запасной точке эвакуации. Я хотел спросить…

— Я же сказал, — Мэддокс злобно уставился на Харриса, — я приведу вас туда. Мы все выберемся из этой дыры живыми. Чего непонятно⁈

— Хотелось бы… Хотелось бы узнать хотя бы ее примерное расположение, — проговорил Харрис и почувствовал, как с каждым словом все больше смелеет, — в каком квадрате она находится? Кто нас подберет? Хотя бы… В какую сторону нам идти? Нас это беспокоит… Сэр.

Мэддокс нахмурился. Лицо у него сделалось темным как грозовая туча. И очень страшным.

— Значит… Тебя это беспокоит, сынок?

— Сер… — Харрис глянул на снайпера, ища у того поддержки. Но Рид не поднял от винтовки глаз. — Нет сэр… Просто…

— Нет, — Мэддокс встал. — Тебя это беспокоит, сержант. Ты сам доложил мне об этом только что.

— Просто я…

— Так… — перебил его Мэддокс.

Потом он посмотрел сначала на Рида, потом на Билли Сакса. А потом спросил. Спросил почти добродушным голосом. Вот только взгляд у него оставался по-прежнему страшным:

— Кого еще это беспокоит? А, парни? Может тебя, Рид?

— Сэр, нет сэр… — буркнул снайпер.

— Или может быть тебя, Сакс? Капрал! Я с тобой разговариваю!

Билли поморщился от боли. С трудом поднял голову и принялся неловко вставать.

— Нет, сэр. Меня всё устраивает.

Мэддокс зашагал к Харрису.

— Выходит… Ты один у нас такой беспокойный. Да?

Харрис принялся судорожно, торопливо подниматься.

— Просто я…

— Что, «просто я»? — Мэддокс, огромный, мощный, с жутким шрамом на лице, был все ближе. — Считаешь, что тебе известны все точки? Что эту я просто выдумал?

— Нет… Никак нет, сэр… — испугался Харрис, опустив голову.

Мэддокс уже нависал над ним, как огромный бешеный зверь.

— Ты называешь меня лжецом? Так?

— Я… Нет, сэр. Виноват, сэр, — судорожно залепетал Харрис. — Я… Я просто на взводе. Все мы на взводе.

Мэддокс смотрел прямо в лицо Харрису. Сержант почувствовал, как под этим взглядом лицо его покрывается потом. Надо же, Харрису казалось, что потеть ему уже нечем.

Мэддокс вздохнул.

— Ничего, сынок. Я на тебя не сержусь.

Он отвернулся, сделал пару шагов вон от Харриса.

— Все мы немного на взводе. Даже, представьте себе, я.

— Этого… Этого больше не повторится, майор, сэр… — выдохнул было Харрис.

Удар ногой пришёлся ему прямо в грудь. Харрис опрокинулся на спину, затылком ударился о камень. Перед глазами вспыхнули искры. Он попытался вдохнуть — воздух застрял где-то в горле.

Мэддокс навалился сверху. Пистолет мелькнул в его руке. Харрис почувствовал, как спина его холодеет от страха — вот, сейчас и его застрелит обезумевший офицер…

Но Мэддокс не стрелял. Он бил. Бил его рукоятью Глока, зажатой в твердом кулаке.

Харрис успел выставить руки. Рукоять обрушилась на левое предплечье. Боль вспыхнула тупая, горячая. Он попытался оттолкнуть Мэддокса, но тот был тяжелее. И злее. Второй удар — в плечо. Третий — в ребро. Харрис закричал и попытался перевернуться на бок, но Мэддокс прижал его коленом к земле.

— Ты думаешь, я лжец? — голос Мэддокса дрожал от ярости. — А⁈ Лжец⁈ Ты, тупой кусок дерьма, ты вообще понимаешь, что мы здесь делаем⁈

Харрис не ответил. Он закрывал лицо руками, ожидая следующего удара. Кулак майора, теперь пустой, обрушился ещё раз — по рёбрам. Потом ещё — по локтю.

— Мы пытаемся выжить! — рявкнул Мэддокс. — Потому что вы, ссыкуны, провалили задание! Из-за вас мы потеряли Стоуна! Из-за вас нас перебили чертовы обезьяны этого жирного сукина сына! Из-за вас всё пошло прахом! А ты обвиняешь меня во лжи⁈ Меня⁈

Он ударил ещё раз. Харрис уже не защищался.

— Майор… — послышался голос Рида. Тихий, почти шёпот. — Майор, хватит.

Мэддокс, тяжело дыша, замер. Потом медленно повернул голову к Риду.

— Что ты сказал?

Рид смотрел на Мэддокса. Тряпка в его руке дрожала. Винтовка лежала рядом, и ствол её смотрел куда-то в небо. Рид не тянулся к оружию. У него, видимо, и мысли такой не было. Снайпер просто сидел и смотрел.

— Хватит, — повторил он. — Вы его убьёте… А нас и так мало осталось…

Мэддокс выпрямился. Сунул пистолет за брючный ремень. Посмотрел на Харриса, который лежал на земле, скорчившись и прижимая руки к груди.

— Может, и убью, — сказал Мэддокс. — Может, это пойдёт вам на пользу.

Он уставился на Рида. Потом на Билли, который в ужасе вжался в землю и старался не дышать. Потом снова посмотрел на Харриса.

— Встать.

Харрис не шевелился.

— Я сказал — встать.

Он с трудом приподнялся на локте. Потом встал на колени. Затем, цепляясь за валун, поднялся на ноги. Его шатало. Перед глазами все плыло. Грудная клетка горела при каждом вдохе.

Мэддокс стоял напротив. И просто смотрел. Потом заговорил — спокойно, почти буднично:

— Слушайте все. Мы идём на охоту. Немедленно. Собирайтесь.

— Охоту? — прохрипел Харрис.

— Да. Нужно добыть пропитание, — Мэддокс говорил, но уже не смотрел на Харриса, будто тот стал для него пустым местом. — Тут в лесах водятся кабаны. Косули. Может, на худой конец, суслик какой-нибудь найдется. — Мэддокс усмехнулся. — Мы найдём дичь. Убьём. Поедим. А потом двинемся дальше.

* * *

Мы покинули хижину на рассвете. Надир вышел проводить нас и остановился у порога, скрестив руки на груди. За ночь он, кажется, немного остыл после того разговора на кладбище, но в глазах у него всё ещё стояла обида пополам с тревогой.

Он протянул мне холщовый мешочек с травами и бурдюк с отваром.

— Вот. Ингаляции делайте трижды в день. Поите этим же, если начнётся кашель. И не давайте ему лежать на спине долго — пусть полусидит. Так легче дышать.

Я принял мешочек и бурдюк.

— Спасибо.

Он кивнул. Потом посмотрел на Сашу, который лежал на салазках, укрытый одеялом, и сказал тихо:

— Береги его.

— Буду.

Громила и Горохов взялись за салазки. Фокс закинул автомат на плечо. Стоун, стоявший чуть поодаль, натянул капюшон и зябко передёрнул плечами. Утро было холодным, ветер гулял между скал, и от дыхания шёл пар.

Мы двинулись вниз по тропе. Когда отошли шагов на сто, я обернулся. Надир всё ещё стоял у двери. А на гребне, над хижиной, сидели две фигуры — Ак-Тар и Кара-Тар. Они смотрели нам вслед.

Я поднял руку, давая знак, что вижу их. Волки не шевельнулись. Через мгновение они исчезли за камнями.

Спуск к лесу занял несколько часов. Солнце поднялось выше, и идти стало легче. Салазки несли попарно: Громила с Гороховым — первую треть пути, Фокс со Стоуном — вторую, я подменял то одного, то другого. Саша то дремал, то открывал глаза и смотрел на облака.

Вопреки словам Надира, ему становилось лучше. Утром, еще затемно, он избавился от большого комка слизи. Сильно кашлял, жаловался на боль в горле, но я видел — легкие его стали очищаться.

Надир, как ни странно, ничего не сказал по этому поводу.

Да и приходить в себя Саша стал чаще. Смотреть осмысленнее, и даже общаться время от времени.

Один раз он позвал меня по имени.

— Скоро будем дома, — сказал я. — Потерпи ещё немного.

Он кивнул и снова закрыл глаза.

Мы вышли к опушке леса, когда солнце уже стояло высоко. Идти по открытому пространству я не хотел — слишком заметно. В лес углубляться тоже не стоило: там могли быть засады, да и салазки между деревьями не везде можно протащить.

Оставалась кромка — узкая полоса травы и кустарника между лесом и каменистой осыпью, спускавшейся к реке. Здесь было достаточно укрытия, чтобы не бросаться в глаза, и достаточно обзора, чтобы заметить опасность.

Громила и Горохов как раз взялись за носилки, когда Горохов вдруг замер.

— Глядите.

Впереди, метрах в пятидесяти, у самой опушки стоял… ишак. Он пасся на клочке травы и лениво помахивал хвостом. Покачивал твердолобой головой время от времени.

— Вот те на, — выдохнул Горохов. — Неужели ж повезло наконец-то?

Он обернулся к остальным.

Ну че? Приспособим скотину-то? Чего просто так простаивает?

— Точно! — Громила аж шею вытянул. — Осёл — это ж транспорт! Можно к нему салазки приладить! Все проще дело пойдет!

Я скомандовал всем приблизиться. Когда подошли еще метров на пятнадцать, велел ждать.

Сам стал смотреть на ишака. Он выглядел упитанным, шерсть чистая. Такой не мог далеко уйти от людей. Кроме того, я заметил у него на шее веревку. И пасся он слишком открыто. Будто даже не подозревал об опасностях, что могут тут таиться.

— Ну? — нетерпеливо спросил Громила. — Чего ждем?

А потом пошел было за ишаком.

— Стоять, — сказал я. — Не двигаться.

Громила замер и обернулся.

— Товарищ прапорщик, вы чего?

Что-то во всем этом деле мне не нравилось. Чуйка буквально трезвонила о том, что нужно оставаться начеку. Не лезть на рожон. Но ишак бы нам и правда не помешал.

— Сначала проверим, — приказал я. — Горохов — ты со мной. Если всё чисто — ловим осла. Если нет — отходим.

— А мы? — спросил Громила.

— Уводите Пашу и Стоуна в заросли. Сидите тихо. Если услышите выстрелы — не высовываться. Ждать.

Фокс кивнул. Он уже подхватил салазки с другой стороны, и вместе с Громилой они начали затаскивать Сашу в густой кустарник у опушки. Стоун двинулся следом, пригнувшись.

Мы с Гороховым остались у края зарослей. Я смотрел на осла. Тот поднял голову и посмотрел куда-то в сторону леса. Уши у него дрогнули. Животное явно насторожилось. Может, виной тому были мы. А может, и кто-то еще.

— Двигаемся медленно, спокойно, без суеты, — сказал я Горохову, снимая автомат с плеча.

Горохов кивнул. Мы выдвинулись вперёд. Трава была высокой, кусты давали укрытие, но идти всё равно было неуютно — каждый шаг казался громче предыдущего. Осёл перестал жевать. Он стоял неподвижно, навострив уши, и смотрел куда-то в лес.

Мы подобрались уже метров на двадцать. Ишак мотнул головой и сделал шаг в сторону.

— Тихо, — прошептал я.

Мы с Гороховым замерли.

Я разглядывал опушку. Деревья стояли плотно, тени лежали густые. Ветра здесь почти не было. Казалось, тишина стояла такая, что даже птицы не пели.

Горохов не утерпел и сделал ещё шаг. Слишком громкий шаг. Что-то хрустнуло у Горохова под ногой, и перепугавшийся ишак, обернувшись к нам, дал деру.

— От су… — Горохов не успел выругаться.

В следующее мгновение где-то в лесу грянул одиночный выстрел.