Я вышел наружу. Утро уже разгорелось, солнце поднялось над скалами, но воздух оставался холодным. Ветер гулял между камней, забирался под одежду. Я остановился у большого валуна, плоского, как стол, и стал ждать.

Стоун вышел следом. Он притворил за собой дверь — плотно, чтобы не дуло внутрь, — и подошёл ко мне. Остановился напротив. Некоторое время мы просто смотрели друг на друга.

— Ты знаешь, о чём я хочу поговорить, — начал он. — Да, Селихов?

— Догадываюсь.

— Тогда буду краток. Нам нужно уходить. Сегодня. Сейчас.

Я молчал, равнодушно глядя на американца. Стоун тем временем продолжил:

— Прошло больше суток с тех пор, как вы дезертировали. Веденин наверняка уже доложил командованию. А командование наверняка уже принимает меры. Может, вас ищут. Может, уже списали. Но пока вы отсутствуете чуть больше суток, ещё можно придумать легенду.

Я молчал, глядя теперь в светлое синее небо, по которому ветер гнал пушистые белые облака.

Стоун же продолжал излагать свои мысли. Говорил он спокойно. Без напора. Руки держал в карманах. Смотрел на меня. Голос американца звучал предельно по-деловому. Не было в нём теперь ни шутливой иронии, ни едкого сарказма, ни тем более какого-либо злорадства.

Я прекрасно понимал, что для Стоуна единственным способом выжить остаётся теперь советский плен.

— А легенда будет такая. Трое пограничников не дезертировали, — сказал он. — Они преследовали беглого пленного. Заблудились. Потом наткнулись на агента ЦРУ и захватили его. Теперь возвращаются к своим.

— Красиво, — сказал я.

— Правдиво, — поправил он. — Я готов дать показания. Подтвердить каждое слово. Скажу, что стремился к ним добровольно. Что буду сотрудничать с КГБ. Что твои парни спасли меня от смерти и тем самым доставили красным ключевого свидетеля по «Пересмешнику».

Он замолчал. Отвёл взгляд. Потом добавил:

— Тебя эта легенда, скорее всего, не спасёт. Ты ушёл первым. И все об этом знают. Но твои люди — Громила, Фокс, Горохов — могут выйти сухими. Если мы вернёмся быстро. Если мы вернёмся вместе. Если мы вернёмся как можно быстрее.

Я посмотрел на него. Он выдержал взгляд.

— Чем быстрее мы попадём к вашим, — продолжил Стоун, — тем больше шансов, что твоё начальство поверит в наш маленький спектакль. Разве ты так не считаешь?

— Возможно, — проговорил я.

— Ну так что? — Стоун шагнул ближе. — Ты своих людей не бросишь, Селихов. Я это знаю. Поэтому и говорю: уходим сегодня.

— Вы можете уходить прямо сейчас, — сказал я.

Стоун нахмурился.

— В каком смысле — вы?

— Ты, Громила, Фокс, Горохов. Собирайтесь и выходите. Я не держу. Твоя идея может сработать, если вы согласуете показания.

— А ты?

— Я останусь.

Стоун помолчал. Потом чуть склонил голову набок. Точно так же, как делал Надир, когда оценивал собеседника.

— Из-за брата? — спросил он.

— Ему нужно время, — проговорил я. — Ещё пара суток. Может, трое. Если мы потащим его сейчас, он не дотянет.

— Надир даст снадобье в дорогу, — возразил Стоун. — Мы понесём его по очереди. Как только доберёмся до ваших, его положат в госпиталь. Советские врачи своё дело знают. Быстро поставят его на ноги.

— Советские врачи будут через несколько дней пути. А мой брат до сих пор едва дышит, Стоун.

Стоун выдохнул. Отвернулся. Посмотрел куда-то на скалы, где между камней мелькали тени волкособов, прочёсывавших свою территорию. Потом снова повернулся ко мне.

— Без тебя никто из них идти не согласится.

— Попробуй их убедить, — пожал я плечами.

— Громила не оставит тебя. Фокс тоже. Горохов, может, и хотел бы уйти, но против остальных не пойдёт. А меня тем более никто не отпустит одного. — Он усмехнулся. — Я ценный пленный.

— Значит, у тебя нет выбора.

— У нас. У нас нет выбора.

Я пожал плечами. Стоун смотрел на меня долго. Очень долго. Потом кивнул каким-то своим мыслям.

— Двое суток, — сказал он. — Не больше. Если задержимся тут на неделю, в КГБ уже не так охотно поверят в наши байки. Как минимум, станут проверять тщательнее.

— Если придётся задержаться, — сказал я, — я поговорю с парнями.

Стоун недоверчиво поджал губы.

— Не уверен, что ты сможешь убедить их уйти.

— Стоун, — вздохнул я. — Ты хочешь уйти и спасти свою душонку. Остальное тебя волновать не должно. Так?

Стоун нахмурился. Казалось, он хотел сказать ещё что-то, даже приоткрыл рот, но будто бы не решился. Вместо этого американец просто развернулся и пошёл обратно к хижине. У двери он остановился, взялся за ручку, но не вошёл. Обернулся через плечо.

— Ты знаешь, Селихов, что я мог бы уйти ещё вчера. Пока твои парни спали на опушке леса.

— Но ты не ушёл.

— Думаешь, я струсил? — качнул он головой. — Нет. Не так уж сложно в одиночку перейти перевал и добраться до одной из ваших застав. Уж чему-чему, а выживать в горах за последние полгода я научился неплохо.

Он замолчал. Усмехнулся.

— В таком случае, ты совершил глупость, что остался, — глянул я на него.

Стоун вздохнул.

— Наверное, — сказал он. — Старею, видать.

Потом он толкнул дверь и скрылся внутри.

Я остался у валуна. Ветер шевелил отросшие волосы. Солнце уже поднялось над скалами и начало пригревать. Я стоял и думал о том, что Стоун прав. Время работает против нас. Каждый лишний час здесь увеличивает шанс, что нас найдут враги. Или что командование окончательно спишет нас как дезертиров. Или что Саша не выдержит.

Да и парни… Не факт, что я смогу убедить их уйти.

— Научил на свою голову, — хмыкнул я, а потом тоже пошёл к хижине.

Мы с Надиром вышли из хижины около полудня. Он сказал, что травы, которую давал Саше, осталось мало, и предложил сходить за новой. Я согласился.

Брат всё ещё не приходил в себя, но дышал чуть спокойнее и меньше кашлял. Это позволяло отлучиться на пару часов.

Фокс остался с Сашей. Громила вызвался помогать, но Надир покачал головой — сказал, что хватит двоих. Горохову я велел присматривать за Стоуном. Тот хмыкнул, но кивнул.

Мы двинулись вверх по тропе, которая уходила от хижины на юго-восток, в сторону скалистого гребня.

Волки бежали впереди. Ак-Тар время от времени останавливался, поднимал морду к ветру и замирал. Кара-Тар держался ближе к Надиру, но периодически убегал куда-то в сторону и возвращался, обнюхав какой-нибудь куст или валун.

Идти было легче, чем ночью. Солнце стояло высоко, освещая каждый камень, каждую трещину.

Тропа была пологой, утоптанной — видно, что Надир ходил здесь часто. Он шагал впереди, не оборачиваясь, но я чувствовал, что он следит за мной.

Или, скорее, слушает меня. Оценивает, как я дышу, как ставлю ногу. Насколько свободно двигаюсь.

Примерно через полчаса я остановился. Достал свою фляжку и сделал глоток. Остатки горького отвара обожгли горло. Я тряхнул фляжкой. Внутри больше ничего не было.

Надир тоже замер. Наблюдал за тем, как я пью. Потом приблизился, выискивая что-то в своей сумке. Достал небольшой бурдюк для воды.

— Я понюхал твою фляжку, пока ты спал, — сказал он.

Я опустил свою фляжку.

— Там оман, — проговорил афганец. — Я понял, зачем ты его пьёшь. И видел, что ты ранен.

Я молчал.

Он протянул бурдюк мне.

— Я сделал его утром, пока ты спал. Возьми.

Я взял мягковатый бурдюк, чьё горлышко обмотали верёвкой. Взвесил его в руке. Тяжёлый. На несколько дней хватит.

— Спасибо, Надир, — ответил я. — Но мне нечего дать тебе взамен.

— Это подарок, — улыбнулся отшельник.

Я кивнул. Убрал бурдюк за пазуху. Мы пошли дальше.

Тропа расширилась. Скалы расступились, и впереди показались руины.

Сначала я подумал, что это очередная осыпь — груды камней, упавших когда-то с вершины горы. Но чем ближе мы подходили, тем яснее становилось: это было поселение.

Глинобитные стены без крыш. Остовы загонов для скота — жерди давно сгнили, остались только каменные основания. Остатки большой общей печи, сложенной из плоских камней, теперь почерневшей и поросшей мхом.

Всё это заросло травой. Не просто травой — сплошным фиолетовым ковром. Цветы покрывали руины так густо, что казалось, земля здесь кровоточит. Запах стоял пряный, густой, немного горьковатый. Ветер разносил его по всей долине.

Надир остановился. Долго стоял, глядя на руины. Волки сели по бокам от него и замерли.

— Здесь я вырос, — сказал он наконец.

Голос у него был спокойный. Даже слишком спокойный для таких слов. Я молчал.

— Отец был старейшиной, когда умер дед, — продолжил он. — Племя небольшое, несколько десятков человек. Держали скот, сеяли пшеницу на террасах. Торговали с соседями. Жили достойно.

Он замолчал. Потом заговорил снова — всё так же спокойно и не глядя на меня:

— Когда мне исполнилось шестнадцать, отец сказал: «Иди в город. Учись. Будешь военным — сможешь защитить нас, если придёт беда». Я пошёл. Сначала Кандагар, потом Кабул. Армия при короле Захир-шахе была другая. Ещё не разорванная переворотами. Я служил, выучился. Получил офицерское звание. Потом была учёба в СССР по обмену.

Он повернулся ко мне.

— Ташкентское училище. Там я выучил русский. Там научился тому, что знаю теперь.

Я кивнул. Теперь многое вставало на свои места. Его речь без акцента, его выправка, его манера двигаться. Он был не просто горцем — он был офицером.

— Я служил, — продолжил он. — Приезжал домой раз в год. Мать старела. Отец держался. Младший брат женился, у него родился сын. А потом — апрель семьдесят восьмого. Переворот. Дауд убит. Я был в Кабуле в тот день. Видел, как всё рушится. Через месяц ушёл из армии. Понял, что прежней страны больше нет.

Он замолчал. Посмотрел на руины. Потом добавил — тише, чем говорил до этого:

— И вернулся сюда.

Я перевёл взгляд на руины. На остатки печи. На загоны, где давно не было скота. На фиолетовые цветы, которые покрывали всё это место, словно могильный саван.

— Кто это сделал? — спросил я.

Надир не ответил сразу. Потом покачал головой.

— Местные. Кто-то из местных напал… и вырезал весь посёлок. Мы жили небогато, брать у нас было нечего. Ни золота, ни оружия, ни скота в больших количествах. Зачем напали — не знаю.

Он говорил всё тем же спокойным голосом. Но я слышал в нём что-то, чего не было раньше. Какую-то странную хрипотцу. И всё же Надир не давал голосу дрожать. Будто уже выкричал всё, что можно было выкрикнуть. И выплакал всё, что можно было выплакать.

И всё же хрипотца оставалась. И говорила о том, что это поселение, эта тонущая в цветах могила, огромной раной осталась у него на душе.

Ровно так же, как смерть Саши в моей прошлой жизни, оставила рану и в моей.

И всё же в какой-то миг мне показалось, что есть здесь какая-то недосказанность.

Человек, который годами живёт в этих горах, который знает каждую тропу и каждое племя, который торгует с людьми Карим-Паши, — и он до сих пор не знает, кто вырезал его семью? Это было возможно. Но маловероятно.

Могло ли быть так, что Надир поделился со мной своим горем, но по какой-то причине рассказывал не всё? Это казалось несколько странным, но объяснимым.

И потому вопросов я задавать не стал.

— Ладно, — Надир прочистил горло. — Идём дальше.

Мы подошли к месту, которое несомненно являлось кладбищем. Десятка полтора могильных камней — грубых, неотёсанных, поставленных явно в спешке. Кое-где на них были выцарапаны имена — я разглядел арабскую вязь, полустёртую ветрами. Земля между камнями заросла густыми, сочными цветами. Здесь они были крупнее, чем на руинах. Фиолетовые головки покачивались на ветру.

Надир опустился на корточки и начал собирать траву. Движения у него были точные, привычные. Он аккуратно срезал стебли ножом, складывал их в холщовый мешок. Я стоял над ним и смотрел.

Работа была простая. Никаких зарослей, через которые нужно продираться. Никаких крутых склонов, где нужна подстраховка. Травы было много, и собирать её можно было в одиночку. За полчаса. Вдвоём — и того быстрее.

Я перевёл взгляд на могильные камни. На имена, выцарапанные на них. На руины внизу. На Надира, который аккуратно складывал стебли и не смотрел на меня.

— Зачем ты потащил меня сюда?

Он замер. Рука с ножом зависла над очередным растением. Потом он медленно выпрямился и повернулся ко мне. Лицо у него было всё такое же каменное. Но в глазах что-то изменилось. Словно он ждал этого вопроса.

— Травы кончились, — сказал он.

— С такой работой ты справился бы и сам.

Он молчал. Я смотрел на него. Лёгкий ветер шевелил арафатку, которой Надир обмотал шею. На его пальцы, всё ещё сжимавшие нож.

— Ты привёл меня сюда не за травами, — сказал я. — Ты привёл меня, чтобы я всё это увидел. Ведь так?

Надир, казалось, хотел что-то мне сказать. Выглядел так, будто собирался в чём-то признаться. Но вместо этого он просто выдохнул. Опустил нож в мешок. Посмотрел на руины, на кладбище, на горы вдалеке. Потом снова на меня.

— Твой брат не выздоравливает, — сказал он.

Я молчал, понимая, что это совсем не то, что он хотел сказать в первые мгновения после моего вопроса.

— Он должен был уже начать отхаркивать дрянь, что скопилась в лёгких, — продолжил Надир. — Но этого нет. Травы, которые я ему даю, сбивают жар. Смягчают кашель. Но не лечат. В лёгких что-то засело. Засело глубоко. Если ничего не предпринять, воспаление будет только нарастать.

Он говорил спокойно, но в голосе была тревога. Тревога стояла и в глазах, которые Надир почему-то принялся прятать от меня. И это была настоящая тревога человека, который понимает, о чём говорит.

— Я тебя услышал, — проговорил я, нахмурившись. — Если продолжать делать ингаляции, он сможет пережить переход? Нужно, чтобы он дотянул до заставы.

— Есть способ, — поторопился он ответить, подняв голову. — Другой. Сложный. Опасный. Но он может сработать.

— Что за способ? — Я сдержался от того, чтобы нахмуриться.

Надир помедлил. Потом поднялся на ноги и заговорил — осторожно, будто взвешивая каждое слово:

— Есть человек. Он знает то, чего не знаю я. Он живёт в дальнем кишлаке, на востоке. Дойти до него можно, но путь трудный. И не близкий. Придётся пройти через земли, где нас не ждут, — Надир вдруг осёкся. Поджал губы. — И ещё…

Он снова замолчал, будто не решался договорить.

— Что «ещё»? — спросил я.

Он поднял глаза.

— Возможно, драться.

Я смотрел на него. Он смотрел на меня. Ветер гнал пыль между могильных камней. Где-то далеко, за скалами, залаял Кара-Тар. Ак-Тар отозвался низким рыком.

— Что за человек? — спросил я.

— Лекарь. Он стар и знает больше, чем кто-либо в этих горах. Он жил ещё при старом короле. Лечил людей моего племени. Если кто и может помочь твоему брату — это он.

— Почему ты не сказал этого раньше?

Надир отвёл взгляд.

— Потому что путь к нему опасен. Потому что я глупо полагал, что моих знаний достанет, чтобы помочь… — Надир вздохнул. — И потому что я до сих пор не знал, можно ли тебе доверять.

— А теперь знаешь?

— Теперь — да.

Я посмотрел на кладбище. На фиолетовые цветы, растущие из земли, под которой лежали его родные. На руины внизу. На этого человека, который потерял всё, что у него было, и теперь предлагал рискнуть жизнью ради моего брата. Своей тоже.

И всё же… Что-то тут не складывалось. Сложно было сказать, почему этот человек настолько самоотвержен, что готов рискнуть ради человека, которого знает едва ли двое суток.

Может, это вина за прошлые ошибки толкает его на такие действия? Или всё же… у Надира есть какие-то иные, личные мотивы?

— Расскажи подробней, — сказал я. — Далеко ли идти к этому лекарю?