10. Отметила, где я живу

После маминой смерти я на несколько недель утратила способность ориентироваться в пространстве. Я не понимала направлений, как если бы у меня сломалась какая-то внутренняя система навигации. В те горестные дни мне было не до вождения, и я скачала приложение такси. Водитель приезжал, куда я укажу, и вез в пункт назначения, ориентируясь по спутниковому навигатору. Тогда-то я и пережила первобытный ужас, заблудившись в моем любимом Лондоне, с водителем, абсолютно не понимающим, куда он едет. Я бы сказала тогда, что спутниковый навигатор – ненадежная мать.

Где мы сейчас? А где мы сейчас были?

На эти вопросы водитель не мог ответить. Перед его мысленным взором не было точки Б. Если навигатор укажет на юг, туда он и повезет, даже если мне нужно на север. Навигатор был ему единственным компасом. Мы находились в начале Книги Бытия, где земля была безвидна и пуста, и существовали только знаки на экране. Мне казалось, навигатор отключил у водителей способность осваивать город. Они утратили корни, историю, перестали доверять памяти и чувствам, разучились оценивать расстояние от одного места до другого. Темза, которую лондонцы зовут просто «река», перестала быть для таксистов ориентиром. Этот 215-мильный поток солоноватой, почти морской воды стал просто какой-то рекой, одной из многих, текущих через множество городов на земле. Река, некогда бывшая воротами Лондона и питавшая лососем, водившимся в ее водах, лондонских подмастерьев, стала просто последовательностью языковых или программных символов. Слушая спокойный, но настойчивый голос робота, диктовавший нам курс, я понимала, что слушая Голос, мы можем оказаться где угодно. Ориентиров не существовало. Проезжая через Кенсингтон, водитель даже не взглянул на Альберт-холл, не заметил его присутствия в своем экзистенциальном одиночестве, где его сопровождал лишь навигатор. В былые времена Альберт-холл назвали бы вехой, но мой водитель понимал цифровые ориентиры, получая бонусом данные о пробках в реальном времени.

Может быть, то время головокружения потому было таким трудным, что меня отрезало от корней. Мама была моей связью и с Африкой, и с Англией. Ее тело было моей первой вехой. Своих детей она растила сама, и большинство моих детских воспоминаний неотделимы от ее существования на этой земле. Она была моим главным навигатором, а теперь экран погас.

Если мы катили по старинному городу под диктовку электронного голоса, я тоже зарывалась в свои гаджеты. Они, если сказать словами Шэрри Теркл, стали моей второй личностью: я искала забытые пароли или что-то гуглила – ведь всегда есть что спросить.

Как зарегистрировать смерть?

В те дни ко мне стало притягивать потерянных в том или ином смысле людей. Один раз я ехала в черном лондонском кебе, водитель которого знал город как свои пять пальцев, но заблудился в собственном рухнувшем разуме. Он нес какую-то дичь. Рассказывал, что ищет по Лондону терминалы, отверстия в стенах, через которые можно сообщаться с пришельцами, ожидающими от него вестей. Я поспешила выскочить, не доехав до места. Уж лучше, решила я, те, смирно-беспомощные, но хотя бы в своем уме.

* * *

Тот, что плакал на похоронах, рассказал, что после смерти своего давнего возлюбленного тоже перестал ориентироваться в пространстве. У него был недельный отпуск, и он вызвался стать моим шофером. Он посоветовал пользоваться тем, что у него есть время, и заметил, что мне тоже нужно взять неделю отпуска. Сначала я ответила, что не могу себе этого позволить, но в итоге сдалась. Он довольно неплохо знал город. Иногда с нами катался его новый любовник Джефф. А однажды в машине оказался незнакомый мне пассажир. Это была женщина с длинными темными волосами, Клара, та, что сидела на диване из красного бархата тогда на празднике. С тем, что плакал, они были коллегами, Клара – ученый из Южной Америки, в Англию приехала по гранту. Я не поняла, зачем она отправилась с нами, но Клара казалась довольной. Потом мы попали в затор, и она, вынув ручку, стала что-то писать на клочке бумаги. Вид у нее был несколько раздосадованный, будто она пыталась распутать какую-то сложную мысль, и я заглянула ей через плечо, подсмотреть, что она пишет.

помидоры авокадо лимон лайм

В другой раз мы двигались на юг по Холлоуэй-роуд, и я сказала: «Это Холлоуэй-роуд. Она немного похожа на Адриатическое море». Клара глянула в окно на три ряда машин. По автобусной полосе неслась полицейская машина с мигалкой. Пивные банки, сломанные зонты и коробка из-под чипсов кучей валялись на тротуаре. Клара спросила, как по-английски называют поверхность дороги. Джефф, у которого очки были с цепочкой и висели на шее, поднес их к глазам, будто театральный бинокль, и спросил, не асфальт ли Клара имеет в виду.

– Да, – ответила она, – пляж – под асфальтом.

Я как будто уехала в отпуск на машине с тремя интересными попутчиками.

Тот, что плакал на похоронах, сообщил мне: Клара – исключительный преподаватель, и на ее лекции студенты приходят не просто вовремя, а заранее. Ее научная тема – народные восстания против военно-бюрократических элит. Клара оказалась любительницей ежедневного плавания. Мы условились как-нибудь поплавать вместе, но только чтобы не разговаривать в воде. Мы посетили несколько бассейнов в разных концах города, и выяснилось, что нам есть о чем поговорить между заплывами кролем. Клара, отправляясь на дорожку, заплетала волосы. Потеряв в бассейне кольцо из бирюзы, она просила инструктора слить воду. Тот думал, это шутка, но Клара и не думала шутить. Кольцо мы в итоге нашли на краю бассейна, Клара сунула его между страниц книги. Наш шофер неизменно ждал нас у выхода, и мы выходили с мокрыми полотенцами под мышкой. Мы отправлялись обедать в какой-нибудь паб, гуляли по лондонским паркам. Была весна и сквозь траву пробивались нарциссы. В каком-то смысле личный шофер – вроде родителя, только без истории.

Клара предложила приготовить ужин у меня дома. Я согласилась с условием, что с нами поужинают мой временный шофер и его уже постоянный любовник. Клара отправилась за тилапией, а вернулась с луцианом. Мне она поручила покупку лаймов (не лимонов), авокадо и томатов. Она призналась, что подъездные коридоры пугают ее до смерти.

– Да, – подтвердила я, – я их зову «коридоры любви».

Она принялась жарить рыбу, и кухню затянуло дымом. Клара хранила безмятежность, и с ней было легко. Она выставила на стол бутылку агуардиенте, крепкого анисового ликера. По ее мнению, это зелье помогает пережившим утрату. «Хорошо обезболивает».

Клара рассказывала про свой родной город, семью, политические взгляды. Задавала вопросы: где? Когда? Я отвечала, что первые девять лет прожила в Южной Африке, а остальные – в Англии. Выжимая лаймы на мякоть рыбы, она спросила, скучаю ли я по африканскому детству. Я сказала, что считаю ностальгию пустой тратой времени. Мне никогда не хотелось упаковать прошлое в чехлы или замотать в пленку, чтобы сохранить нетронутым. Клара сказала, что семена будущего всегда прорастают из прошлого. И я, конечно, купила не тот сорт лайма. Вопросы у Клары не кончались. В годы моего долгого брака выручало то, что меня ни о чем не спрашивали. Тогда меня это вполне устраивало. Столько всего мне не хотелось бы обсуждать.

За готовкой Клара спрашивала, где у меня что: «А где ложки? А разделочная доска? Что у тебя за бабочка на кухне?» Я объяснила, что это моль. Мы обсудили воскресенья, дим самы, желе из гуавы, деньги, братьев и сестер, комаров, невзгоды и радости среднего возраста – решив, что радостей больше. Поговорили про ее работу и мой сарай, про книгу валлийского поэта Алана Льюиса «Ха! Ха! Среди труб», которую как раз читала Селия. Селии было пятнадцать, когда она отыскала эту книгу в школьной библиотеке. Теперь ей восемьдесят четыре и она читает мне эту книгу вслух на кухне. Клара решила, что моя жизнь la dolce vita^[11].

– И да и нет, – возразила я.

– Почему нет?

Сквозь дым я едва ее различала. Красная рыба стала черной. Я немного пояснила ей, что за вещи лежат между этими да и нет. Нарезая лук ножом для масла она сказала:

– Надо открыть входную дверь для наших друзей. Ты знаешь, что у тебя звонок барахлит?

Вернувшись, я увидела, что на плите появилась еще одна сковорода, в которой Клара жарит лук и перец чили.

Сквозь завесу дыма я протянула ей соль.

– Можно, я тебя щелкну на телефон? – спросила Клара.

– Валяй, но в таком дыму не будет видно. Кстати, в сушилке есть нож поострее.

Вспышка.

Сунув телефон в задний карман джинсов, Клара спросила, принимаю ли я ванну с солью. «Она смягчает воду». Кларе показалось, что лондонская вода, текущая из крана на моей кухне, жестковата.

– Кстати, – заметила она, – преподаватели в нашем университете любят смотреть крикет. Тебе нравится крикет?

Я сказала, что предпочитаю фехтование. Она подобрала выбившуюся прядь длинных черных волос и отвела за плечо, подальше от высокого пламени на плите. И стала рассказывать, как в детстве они с братьями дрались на палках, и это было, в принципе, тоже фехтование. Мне надо понимать, что она была у отца единственной дочерью при семи братьях. Трудно было найти тихое место для занятий. Бывало, что уроки делать приходилось в шкафу под лестницей. Мать готовила на семью из десяти человек, а потом садилась на кухне одна с мисочкой риса. Клара вдруг отпрянула от сковородки и спросила, не держу ли я какую-нибудь птицу. Я объяснила, что это был дятел из моих птичьих часов.

– Лучше бы ты выкинула этих дурацких птиц, – заметила Клара.

– Забавно, что ты это сказала, – ответила я. – Я ровно то же самое сказала одной своей студентке.

– Что ты вообще нашла в этих птичьих часах?

Я задумалась.

– С птицами не так одиноко, и они отгоняют грустные мысли.

– Да, я понимаю.

В этот момент она выглядела как настоящий преподаватель, пусть даже с деревянной ложкой в руке.

– Знаешь, – продолжила Клара, – моя мама любила есть на кухне одна, потому что только там она могла слышать свои мысли. Ей больше некуда было деться. А у тебя, чтобы послушать свои мысли, есть сарай. В сарае у тебя тоже часы с птицами?

Я сказала, что нет.

– У моей мамы смыслом жизни было деторождение. Она жила для мужа и детей. Она считала, что это не самая плохая жизнь. И она не была замкнутой. Наоборот, общительной. С ней советовались все соседки.

Клара сказала, что моим дочерям наверняка понравится белый сыр из тех мест, откуда она сама. Он мягкий и пресный.

– Так что? – спросила она. – Как думаешь, сможешь снова с кем-нибудь жить?

– На расстоянии, – ответила я, – на большом расстоянии.

– Нет, – сказала она, – если на расстоянии, то слишком много всего случается между отправлением и прибытием. За время между прощанием и встречей в организме клетки обновятся.

Я попросила рассказать про ее кольцо из бирюзы.

Она не захотела.

– Что это? – она указала на детские рыболовные сачки моих дочерей, засунутые в шкаф для швабр.

Мне было пока трудно говорить об этих сачках, так что я не ответила. Они были порталом в прошлое: как цветы, как все остальное, как, может быть, кольцо из бирюзы.

Клара вынула один и осмотрела.

– Древко слишком длинное. Надо покороче, так быстрее подсекаешь.

Тут в дыму показался тот, что плакал на похоронах, и его любовник.

– Мы коротаем прошлое, – сказала Клара, указывая на сачок. – Но на деле это стремление заглушить понимание.