7. Черно-сизая мгла

Моя новая жизнь казалась сплошным нашариванием ключей в темноте.

У меня был ключ от маминого дома и ключ для дочери – от квартиры ее отца. Еще ключ от садовой калитки у Селии, через которую я проходила к сараю, ключ от самого сарая, от дома Селии, ключ от моего электрического велосипеда, ключ от его аккумулятора, электронный ключ от нашего дома на холме и два ключа от входной двери.

Стоял британский февраль. Небо ранним утром не отличалось от полуночного. И снова было темно вечером, когда я запирала сарай и шла через сырой сад с велоаккумулятором в обнимку (он целый день заряжался). Тут приходилось отпирать калитку (которая не слишком удобно открывалась и закрывалась даже при свете дня), выкатывать велик с сумками и потом запирать калитку. Нередко в проезде в этот момент стояла машина Селии, и протиснуться мимо нее было практически невозможно. Селия не становилась моложе (ей было прилично за восемьдесят), поэтому мне не хотелось мешать ей вопить на домочадцев и гостей. Вместо этого мне приходилось поднимать тяжелый велик и переносить через капот машины, стараясь не поцарапать ее.

Я купила фонарик и повсюду носила с собой. И вовсю применяла новый электрошуруповерт. Он удобно помещался в сумочку и выглядел как небольшой револьвер. Почему-то очень успокаивало нажимать красную кнопку и, как маньяк, слушать жужжание инструмента. Я подтянула разболтавшиеся шурупы и в калитке, и в двери сарая. Запирать и отпирать дверь в темноте после этого стало легче. Из-за всех этих ключей, шуруповерта, фонарика, моих сумок, набитых книгами, продуктами и удлинителями, закатываться на опасно обледенелый холм, даже на электрическом велосипеде, бывало трудновато.

Однажды вечером я ехала из сарая на деловую встречу о возможной покупке прав на экранизацию одного моего романа. Ехать удобнее всего было бы на метро, но почему-то отдыхающий под яблоней, высокий, крепкий велосипед манил очень уж сильно. На Морнингтон-кресент мне пришлось поставить его на тротуар колесами вверх и дергать звенья заевшей цепи.

Перепачкавшись в черной смазке, я зашла в лапшичную и заказала чашку зеленого чая, чтобы спокойно пойти в туалет и помыть руки. Там не оказалось ни мыла, ни зеркала, ни горячей воды. Опоздать на ту встречу нельзя было ни в коем случае. Нужно было платить за школьные экскурсии и за газ, а еще, к моему ужасу, компьютер перестал выключаться и стал странно щелкать.

Боссы сидели за полированным дубовым столом в комнате без окон. Умные, опытные, лощеные, в тонусе и в форме. Мне предложили стакан воды, который я с благодарностью приняла. Немного спустя я поняла, что мое представление о том, как проходят подобные встречи, отстало от жизни, а сформировали его черно-белые фильмы, которые я так люблю. У меня в голове были картины, как мы в римском ночном клубе, попивая «Негрони», обсуждаем сюжетную линию фильма, а на заднем плане скачут танцовщицы в нарядах из перьев.

Мне задали важный вопрос. Кого я считаю главной героиней своего романа «Заплыв домой» – Китти Финч или Джозефа Новогрудзки, также известного как Джо? Я отвечала, что если бы это был фильм о Джо, сценаристу понадобилось бы в буквальном смысле вставить предысторию этого персонажа (еврей, родился в Польше в 1943 году, в возрасте пяти лет его вывезли лесными тропами, после чего он и оказался в восточном Лондоне), но интереснее будет поручить эту задачу – достроить биографию Джо – Китти Финч, которая все равно считает, что у них телепатическая связь. Я предложила поручить написание сценария мне, потому что я знаю, как подать предысторию Джо с точки зрения Китти. «Нам не нужно будет показывать ее через сцены из прошлого», – сказала я, но на просьбу объяснить, как иначе я покажу предшествовавшие события, внезапно растерялась и не нашлась, что сказать.

Вообще-то, я как раз начинала разрабатывать технику совмещения прошлого и настоящего в своей прозе и уже понимала, как ее можно применить в кино. Менеджеры явно не поверили мне и попросили к концу недели прислать по электронной почте список главных и второстепенных персонажей.

* * *

После встречи я отправилась в кафе, выпить спасительного эспрессо. Там, в большом зеркале с барочной золоченой рамой, я и увидела, что все совещание просидела с тремя грязными листками, застрявшими в волосах. Наверное, они прицепились, когда я ныряла под ветки яблони, выбираясь из сарая. Видок тот еще, но могло быть и хуже: паутина, свисающая с ушей, дохлые жучки, застрявшие в бровях. В плане опрятности работа в садовом сарае имеет свои сложности. Как и езда на электровелике. В каком-то смысле он стал главным действующим лицом в моей жизни.

Работа оказалась такой сложной. Главный герой – это всегда самое трудное.

Велосипед требовал больше заботы, чем дети. По дороге на ту встречу два раза меня спрашивали о нем: мужчина на перекрестке, ждавший зеленого, и другой, возле уличного фруктового лотка у станции метро «Гудж-стрит». Я подкатила велик к самому лотку, чтобы купить одну красную сливу. Сначала я думала, что они ищут повода заговорить с неотразимо привлекательной женщиной, но нет, я была второстепенным персонажем, а вот электровелосипед – контркультурной знаменитостью. Я думала, что эти мужички тоже второстепенные, и вышла за рамки своего образа, с удовольствием пояснив, что максимальная скорость пятнадцать миль в час, а мощность мотора двести ватт. Разговаривая с ними, я почувствовала, что вступила в некое братство, в то же время не расставаясь с материнством. Я была электроматроной посреди патриархальной действительности. Жизнь была трудна, а сценария мне не дали. Может быть, это я его и писала. А что случилось со сливой? Я откусила ее, пока разговаривала с тем парнем у метро. Сочная, упругая и спелая. И если бы это я писала сценарий, слива стала бы поворотным моментом в сюжете – парень у метро сказал бы: «А кстати, вы знаете, что у вас листья в волосах?»

Проглотив свой кофе, я поднялась, чтобы пуститься дальше. В любом случае было важно добавить в сумку еще и зеркальце: к помаде, электрическому шуруповерту, шариковой ручке, фонарику и флакону розового масла (Rosa centifolia), которое я пристрастилась втирать в запястья для успокоения.

Пахнет ли покой розами? Роза добродушна. Роза успокаивает. Она царица кармина. А может быть, и царица блюза. Бесси Смит пела, что не может жить в доме, который рушится, и именно так я ощущала свою прежнюю жизнь. Кстати, эту песню Джеймс Болдуин слушал зимой в швейцарских горах, где, вдали от Гарлема, он писал: «Никто не знает моего имени».

Строго говоря, я не представляла, как ощущается покой. Безмятежность считается одним из главных свойств женской личности при традиционном понимании женственности. Женщина безмятежна и терпелива. Да, она настолько одарена способностью терпеть и выдерживать, что эти качества могли бы стать главными героями ее истории.

Похоже, что женственность, какой ее преподносили мне, свое отжила. Женственность, как качество личности, больше меня не впечатляла. Было ясно, что этот сценарий, написанный мужчинами и игравшийся женщинами, износился до состояния призрака, по инерции блуждающего среди нас в начале двадцать первого столетия. Чего будет стоить выйти из образа и переписать этот сюжет? Конечно, было много разновидностей, в том числе, например, женственность корпоративная, предписывающая женщинам, работающим под началом мужчин, одеваться с намеком и на конференц-зал, и на спальню. Как такое возможно: постоянно быть для босса и в служебной, и в эротической готовности? Такого рода женственность долго не служит. Быстро начинает собирать грязь. Моя приятельница Саша, процветающая в финансовом смысле, как-то сказала мне, что по пятницам они с сослуживицами в ознаменование конца недели отправлялись по барам, где надирались до того, что заблевывали свою корпоративную униформу. Я подумала, что Саша и ее подруги были позднекапиталистической версией менад, жриц Диониса, прозванных «неистовствующими», вот только те носили рогатые шлемы и во хмелю вырывали с корнем мощные деревья. В Афинах пятого века до новой эры считалось, что их тела принадлежат разным богам. Саша заметила, что в двадцать первом столетии ее телом в воображении обладают ее боссы-мужчины – которые настаивали, что пребывание на работе в короткой юбке и на высоких каблуках дает невероятную власть.

Нет, среди моих знакомых нашлось бы не так много женщин, которые хотели бы восстановить в правах призрак былой женственности. Что такое, в конце концов, призрак? Призрак женственности – это видение, бред, общественная галлюцинация. Играть эту роль совсем не просто, и этот сценарий (самопожертвование, терпение, бодрое страдание) некоторых женщин выводит из себя. Это не та история, что мне хотелось бы слушать снова и снова.

Пришло время найти нового главного героя, с другим набором талантов.

Шагая к велосипеду, пристегнутому возле «Теско Экспресс», я рычала оттого, какой катастрофой обернулась моя деловая встреча. Как я собиралась покорить мир кино, если ввалилась в кабинет с листьями в прическе? Какой прорыв я могла замышлять, если не нашла слов, чтобы объяснить технику включения прошлого в настоящее время, которую я вообще-то из кино и заимствовала? В этом смысле моими учителями и музами были режиссеры: Дэвид Линч, Михаэль Ханеке, Аньез Варда и Ален Рене. И особенно – фильмы Маргерит Дюрас, в основном из-за того, как она кинематографически проявляет возвращение подавленных воспоминаний в жизни ее экранных героев. Она создала киноязык, настолько подобный человеческому субъективному восприятию, насколько такое вообще возможно без того, чтобы умереть от боли.

Почему-то в важном кабинете без окон я этого не озвучила.

Я твердо верила, что одним из нераскрывшихся моих талантов был талант сценариста. Всех моих знакомых утомило бесконечное демонстрирование вековечных лекал мужественности и женственности, по которым пишутся главные и второстепенные герои. Переносясь мысленно в свои семьдесят с лишним, я видела себя с ноутбуком на краю собственного бассейна в Калифорнии. Я буду легендой, гением кино с выгоревшими на солнце волосами, я буду славиться привычкой работать в купальнике в окружении тропической зелени, которая неизменно раздвигает сознание и запускает события. А в час обеда мои слуги будут смешивать мне коктейль и бросать на решетку гриля свежего кальмара.

Начался дождь. Лондонские тротуары запахли старыми монетами.

Да, в моем солнечном саду в Калифорнии будет множество голосистых ярких птиц. Птичий будильник из моей лондонской квартиры – это лишь репетиция, подготовка к настоящему. Вечером, изнуренная поиском методов затаскивания прошлого в грамматическое настоящее, я купалась бы при луне с избранным компаньоном – а все главные и второстепенные персонажи моего фильма терпеливо ждали бы встречи наутро. Будет ли этот избранный компаньон главным или второстепенным героем? Главным, конечно. А где будут мои дети? О нет! Они будут взрослыми, жить своей жизнью и страшиться звонка от матери: «Это она, звонит из Калифорнии».

А что я могла бы сказать дочерям? «Хм, я не из тех матерей, что лезут в жизнь дочерей, нет-нет, совсем нет. У меня тут главный герой со мной в бассейне. Я живу насыщенной увлекательной жизнью. Кстати, какие у вас планы на Рождество? Вы знаете, что здесь тропический климат?»

Я зашла в «Теско» и купила курицу: пожарить дочери и ее друзьям. Подумав, я купила еще веточку розмарина в запечатанном пакетике.

* * *

Тем вечером, когда я въезжала на холм под проливным дождем, у меня расстегнулась сумка и вывалились наружу книжка Фрейда «Остроумие и его отношение к бессознательному», зарядное устройство для велоаккумулятора («Внимание: беречь от влаги!»), помада, фонарик, шуруповерт и пять мандаринов. Движение на дороге замерло, пока я искала курицу. Она лежала, будто жертва несчастного случая, у колес проехавшего по ней авто, расплющенная, но невредимая, с отпечатком протектора на коже. Я подняла ее, а мандарины укатились вниз по склону.

Надавив чеснока и лимона на маринад для дважды – один раз на бойне и второй на лондонской улице – убитой птицы, я заметила, что одежда на мне насквозь мокрая. Я так устала, и я была одна. Не нашлось рядом взрослого человека, который сказал бы: «Может, тебе стоит снять мокрую одежду и принять горячий душ?» Одна и свободная. Свободна платить астрономическую коммуналку за квартиру, которую едва обслуживали, и где зачастую не было самых элементарных удобств. Свободна обеспечивать семью писанием текстов на компьютере, что вот-вот отдаст концы. Было важно поскорее составить список главных и неглавных персонажей и без промедления отправиться в кабинет без окон.

Сунув курицу в духовку, я подумала, не откупорить ли бутылку вина, подаренную тем, что плакал на похоронах. И в этот момент мне на глаза попалась одинокая веточка розмарина, купленная в супермаркете, штрихкод, отпечатанный на герметичном пакетике. Розмарин – это снадобье для памяти, но я хотела только забывать. В нашем семейном доме я посадила розмарин в самом солнечном месте сада. Он вырос в пышный цветущий куст с сине-лиловыми соцветиями. Одинокая веточка розмарина передо мной была пулей в прошлое.

* * *

Я решила откупорить вино и эсэмэской пригласила свою подругу Лили на стаканчик. Она приехала с коробкой клубники и набрала мне ванну, между тем рассказывая о своем дне. Дочь с подругами тем временем сервировали стол. У девчонок крупные кольца в ушах, на губах блеск. Жизнь кажется им безумной, и они без ума от нее. Их разговоры содержательны, остроумны и забавны. Я подумала, что такие девочки и могли бы спасти мир. Все прочее сгинет, как мясо задавленной курицы, которое дочь с подругами и мы с Лили лопали с наслаждением.