6. О теле электрическом^[7]

Чтобы легче взбираться на холм, я купила электровелосипед. Тяжелый, что твой танк, но зато легко обгонял мопеды. Эта покупка была лучшим, что случилось в моей жизни за долгое время. Велосипед давал возможность перелететь с места на место, не тратя времени. Я гоняла на скорости. Орала на водителей, когда они открывали двери перед мной, из-за чего я рисковала кувырком полететь на дорогу. Я водила агрессивно. Да, на своем электробайке я стала в этом профи. Можно сказать, во мне скопилось много ярости из прошлой жизни, и вот теперь она находила выход на дороге. Я взъезжала на холм с тяжелыми сумками, набитыми продуктами, и с коробкой фруктов на багажнике. Велосипед давал мне чувство, будто я в кратковременном отпуске от уныния последних месяцев. По неведомой причине асфальт длинной Холлоуэй-роуд, по которой я проносилась, напоминал мне темное печальное Адриатическое море в Триесте. Возможно, виной тому ощущение опасности, затаившейся в глубине, но я поняла, что крушение уже произошло, когда лодка моего брака наскочила на рифы, да и в конце концов, почему бы не бросить об этом думать и не сосредоточиться на мысли, что Холлоуэй-роуд, с ее пробками и выделенными автобусными полосами, может быть и Адриатическим морем.

Обычно я пристегивала велик на задней парковке нашего ветхого дома. Жильцы ставили там свои мотоциклы. А в те дни, когда я тащила много пакетов с покупками, для разгрузки парковалась под деревом на стоянке у подъезда. Потом переносила пакеты в фойе и оставляла у лифта. Затем перегоняла велосипед на заднюю стоянку, пристегивала его и возвращалась в подъезд, чтобы затащить пакеты в лифт и подняться на шестой этаж. Одна соседка по дому, женщина средних лет по имени Джин, настойчиво запрещала мне оставлять велосипед у подъезда.

Хоть под деревом. Хоть на две минуты. У нее был сладкий тонкий голосок. Голос волка, смягчающего свой грубый рык, чтобы обмануть козлят, заставить их отпереть дверь и потом сожрать их. А где была их мать? Видимо, на службе, зарабатывала деньги. Джин придумала себе миссию неизменно выходить в ярком жакетике к моему велику строго в те дни, когда я разгружала пакеты с продуктами. Глядь, она стоит, опираясь на руль и с улыбкой говорит гадкие слова своим медовым голоском. Ей было важно донести до меня, что она осложняет мне жизнь от жалости, а не от злости.

Однажды, пока я торопливо сгружала свои покупки, Джин внезапно вышла из-за дерева, прямо как в ситкоме.

– А, – сказала она, – вы всегда так спешите. Все время дела, дела, дела.

У Джин было слишком много свободного времени. Она истерически счастлива, а я хладнокровно несчастна. И пока я под ее внимательным взглядом сгребала свои шесть пакетов, нитка жемчуга у меня на шее разорвалась и посыпалась в грязь, бусинки запрыгали к модным туфлям Джин.

– Ой, бедняжка, – ее губы раздвинулись, показав плотные ряды мелких белых зубов. – Вторник не ваш день, правда?

Во вторник несколько лет назад я пошла в кино с отцом моих детей на фильм Спилберга «Искусственный разум». Мы сидели рядом в темноте, близко, но по отдельности. Это фильм о мальчике-роботе, который был особенным, потому что умел любить. Приемная мать, испугавшись его привязанности, бросила его в лесу. Спустя тысячу лет мальчика-робота находят на дне замерзшей реки странные и прекрасные существа, представители искусственной жизни. У них длинные тонкие тела, похожие на фигуры из пещерных росписей, и они с большим уважением относятся к малышу-роботу. Они понимают, что он – последняя связь с человечеством, ведь его программировали люди. Именно во время того сеанса я поняла, что нашему браку конец. Нам тоже нужно было найти такого малыша-робота, ведь он запрограммирован на любовь. В нем было что-то такое, что было нужно нам у нас внутри.

– Вы правы, – ответила я Джин, – вторник не мой день.

* * *

Селия, выслушав мой рассказ о Джин, заметила:

– Когда она прицепится к тебе в следующий раз, скажи ей, что ты не молодеешь.

Слова Селии меня порядком озадачили. В тот вечер, выходя с ее кухни после традиционной порции лучшего гаванского рома, я услышала, как она говорит шепотом кому-то из подруг: «Вообще не понимаю, зачем ей надевать жемчуг, чтобы писать в замшелом сарае».

Лучший из моих друзей-мужчин, собравшийся в третий раз жениться, не понимал, почему я просто не пошлю Джин по матушке. А я спросила, что он собирается надеть на свою третью свадьбу? Как я поняла, он подумывал о том, чтобы разориться на ярко-желтый пиджак, который приметил в бутике на Карнаби-стрит.

– Что бы ты ни задумал, – сказала я ему, – держись подальше от желтого.

– Пожалуй, – ответил он, – спрошу жену. Как там, кстати, дела? Отремонтировали твои коридоры любви?

– Нет, коридоры еще ждут реставрации. А в остальном радуюсь каждому дню. Мою жизнь заполняют дочери и их друзья. Неумолкающие вопли, гормональные шторма со всех сторон, хлопанье дверьми и море счетов. А кстати, у твоей новой жены есть имя?

– Ты знаешь, что ее зовут Надя, – ответил мой друг.

Он приготовил нам омлет, а потом, как жених-рецидивист захотел узнать побольше о том, почему я решила не возвращаться на тонущую лодку своего брака.

– Ну, а зачем мне возвращаться на лодку, которая разобьется и утонет? – спросила я.

– Она дает символическую защиту, – ответил мой друг, разглядывая сквозь зубья вилки золотое кольцо у себя на пальце.

В следующее появление Джин возле моего велосипеда я улыбнулась и посмотрела ей в глаза.

– Вы знаете, таскать это все с задней стоянки ужасно тяжело, а я совсем не молодею.

Мне не верилось, что я произнесла эти слова еще и примирительным мягким тоном. Джин моргнула и мысленно проглотила еще пару литров меда. И сказала:

– Ну, если у вас столько дел, почему бы вам не подумать о покупке с доставкой?

Одно обстоятельство не давало мне согласиться на доставку из супермаркета. Везти пакеты на холм на велобайке было тяжело, но мне нравилось прилагать усилия. Я хотела сама выбирать рыбу, и пряности, и зимние овощи, и к тому же я весьма гордилась одним умением, полученным от отца, – определять спелость некоторых плодов, например дыни или папайи. Вот так, говорил он, прижимая кончики моих пальцев к плоду с двух концов, осторожно, как будто опасаясь оставить на корке синяки. На полную зрелость плода указывало то, что фрукт под пальцами ощущался как упругая мочка уха. Способ безотказный. Нет, не нужно мне было овощей из пикапа-рефрижератора. Можно ли просить курьера сравнить дыню, которую я покупаю онлайн, с человеческим ухом?

Те слова, «я совсем не молодею», урезонили Джин. И все же в глубине души я спрашивала себя: может, ее успокоил бы рассказ о том, что у меня есть нормальная профессиональная жизнь, что я мать и к тому же немножко сантехник. Что именно в этой Джин требовало успокоения? Откуда все эти натянутые улыбочки? Она будто стыдилась, что живет одна, и передавала часть своего стыда мне. И если она против воли шагнула за пределы общественного конструкта, который дает символическую защиту, как ей теперь себя защитить? Газета, которую она читает каждый день, не оказывает ей никакого уважения; более того – ненавидит ее, но Джин уже пристрастилась к тому, чтобы быть предметом ненависти.

Для чего существует женщина? Чем ей следует быть? Чем я должна быть для Джин? Или чем не должна? Вот какой вопрос я не успела ей задать. Как она сказала мне, скорее с гневом, чем с сожалением, я была слишком занята зарабатыванием на жизнь, даже в неудачные вторники.

Электрический велик стал моей страстью. Свои колеса! Однажды я отправилась на нем на вечеринку за двадцать как минимум миль от дома. Я мчала по дороге, а подол платья развевался позади. Было трудно не вопить. Может, только в детях и в этом байке и состояло все мое счастье. На приеме, едва я вошла, ко мне приблизился высокий седой мужчина. Он сообщил, что пишет военные биографии, в основном из Первой мировой, и попросил передать ему канапе.

Я в этот момент развязывала шнурки на кроссовках, чтобы переобуться в туфли, захваченные с собой, и не ответила на его просьбу, хотя взять бутербродик с серебряного подноса было бы сущей забавой после привычного мне ворочанья тяжестей.

Мужчина был высок и тонок, лет под семьдесят на вид и, похоже, жаждал моего общества. Он немного поговорил о своих книгах, о жене (без имени), которой нездоровилось и потому она осталась дома. Мне он не задал ни единого вопроса, даже имени не спросил. Казалось, ему только и нужно было, чтобы рядом сидела красивая женщина, слушалась, подавала канапе и понимала, что разговор идет только о нем. Его серебряные волосы и брови заставили меня вспомнить Большого Сильвера. И если бы мой Сильвер вдруг вышел из образа и о чем-то меня спросил, что бы я ему отвечала? Полагаю, задай он традиционный вопрос «Так чем же вы занимаетесь?», я могла бы избавиться от его общества, ответив как есть.

«Могу сказать, что сегодня весь день боролась с трудностями письма в непосредственном настоящем времени. Трудно все время смотреть глазами одной и той же личности. Есть приемы и в этом времени вводить других участников, но это сложная задача».

Нет, я нипочем бы не стала заводить такой разговор с Большим Сильвером. Перечитывая ранние романы Джеймса Болдуина, его эссе и интервью разных лет, я поняла – спасибо заголовку «Никто не знает, как меня зовут», – почему мне так не нравится, что мой товарищ по прогулкам не запоминает имен женщин – так же, как лучший из моих друзей-мужчин (известный еще как Синяя Борода) не называет своих жен по имени, пока не разведется. В интервью Стадсу Теркелу где-то в шестидесятых Болдуин, размышляя о расовом вопросе в Америке, формулирует такое противоречие: «Чтобы узнать свое имя, тебе нужно будет сначала узнать мое». Да, подумала я, на самом деле сказать Большому Сильверу нужно было что-то вроде: «Вам придется узнать мое имя, чтобы я могла узнать ваше». Это бы его озадачило. Правда сказать, я тоже озадачилась. Потому что это загадка. Симона де Бовуар описывала «Второй пол» как исследование о «повсеместности, свирепости и необъяснимости истории угнетения женщин».

Необъяснимо желание угнетать женщин. Еще менее объяснимо, когда его испытывают женщины. Вижу только одно объяснение: мы столь могущественны, что нас все время нужно подавлять. Но как бы оно ни было, Джеймс Болдуин научил меня, что нужно сначала решить, кто я, а потом убедить в этом остальных. Но, как ни жаль, в тот момент я просто ободряла себя. Мне нужно было пережить свои утраты и придумать какие-то ритуалы, чтобы их почтить.

Большой Сильвер, не умолкая, заливался о себе, а я увидела, что к нам направляется тот, что плакал на похоронах. Мы сердечно обнялись, на несколько мгновений продлив объятие в память о том, как последний раз виделись в тяжелой ситуации – на похоронах его давнего возлюбленного, в дни крушения моего брака.

– Как вы? – прошептал он мне на ухо.

– Сама не знаю.

– Да знаете.

– Ну ладно, – согласилась я. – Сегодня днем я поспорила с корректором о запятых. Ей неймется вставить в мой текст побольше крючков для легкости чтения. Она обожает запятые. У нее расстройство, какой-то запятоз, не меньше. Всюду их сует. Как будто пьет виагру для запятых.

Тот, что плакал на похоронах, рассмеялся, и я подумала, что до сих пор слышала только его плач, а это вообще-то не самый обычный сценарий знакомства.

Мы говорили сквозь монолог Большого Сильвера.

Тот, что плакал, сообщил, что читал «Лекции в Америке» Гертруды Стайн.

– Похоже, Стайн считала очевидным, служит ли фраза вопросом, и перестала использовать вопросительные знаки, а в запятых видела подобострастие. Она давала читателю самому решить, где остановиться, перевести дыхание.

Он, наклонившись, взял с серебряного подноса два бокала с шампанским, один из которых протянул мне.

Он не сразу оправился от внезапной потери бывшего возлюбленного, но произошло кое-что странное. Любовь не только расписалась в книге посетителей, сказал он мне, – она поселилась у него. И зовут ее Джефф.

– А кстати, – спросил он меня, – где ваше жемчужное ожерелье? Я думал, вы его не снимаете никогда, даже плаваете в нем?

Я рассказала, как оно лопнуло вместо меня на стоянке у дома, и тот, что плакал, заметил:

– Если вам приходится все время таскать тяжести, нужно заняться чем-то прямо противоположным.

– Например?

– Отчего бы вам не готовить мороженое?

Взяв под руку, он повел меня в сад.

– Что это за седой господин, с которым вы беседовали?

– Пишет военные биографии. Его тема – война, – ответила я своему новому другу, который бросил курить, но несмотря на это прикурил сигарету.

– Ага, – заметил он, взмахнув сигаретой, – интересно, согласен ли он со словами Брехта: «Война как любовь – всегда находит способ». Не холодно вам в этом платье?

– Не-а. Я столько времени провожу на улице, что больше не чувствую холода.

– А мне понадобится одеяло, если мы хотим тут зависнуть.

Пока он ежился и глотал дым, я рассказала ему о шестидесятилетней массажистке, которая недавно трамбовала мою спину, положив меня на массажный стол лицом в специальное окошко. Судя по всему, выходные она посвятила закупке мягких одеял – из отличного мохера, стопроцентно шерстяных, – которые разложила на креслах и диванах. Я спросила ее: «Зачем эти одеяла», и она ответила: «Затем, что кончилась война».

Я расхохоталась прямо в дыру. Массажистка тоже смеялась. Я не знала, над чем мы смеемся, только догадывалась, что она намекает на примирение с какими-то скрытыми травмами.

Интересно было бы что-то узнать о ее войне. Явно она выиграла ее не на спортивных площадках Итона, это уж точно.

Мы увидели, что в доме начались танцы.

Тот, что плакал на похоронах, подтолкнул меня к дверям.

– Идем, у вас такое красивое платье, будем танцевать-танцевать.

Мы танцевали, будто это наш последний вечер на земле, праздновали его новую любовь и мою новую свободу, мою номинацию на большую литературную премию, плясали в честь тысячи и одной ночи без боли, делали это потому, что «жизнь хрупка, как стеклянный тапок», – как объяснил это мой партнер по танцам. Я не сразу поняла его мысль, но он пояснил, что, наверное, виновато шампанское, а он, видимо, подразумевал стеклянный гроб – это было еще загадочнее, но ведь это же был Тот, Что Плакал На Похоронах.

Мы скинули обувь – как и призывала нас игравшая в тот момент песня. Три роскошных дивана, красных, бархатных, отодвинули к стенам. Мы кружились и скакали, потели, и тут на танцпол выскочил полосатый котенок, будто крошечный леопард, хвост торчком. Я осторожно подняла его из-под танцующих ног и пристроила на макушку моего нового друга.

– Пальцами чувствую, как он мурчит, – сказал друг.

И в этот миг я подумала, что буря миновала. Мне захотелось сделать такое, чего я не делала никогда: например, написать на стене туалета в пабе.

Верю людям, если они на взводе, если слегка дрожат руки.

Котенок сбежал и поскакал к бархатным диванам, как раз под песню Боуи о падении, дрожи и о цветке. Я поспешила за котенком и плюхнулась на диван возле женщины с длинными черными волосами, устроившейся на самом краешке. Одетая в белую блузку, она сосредоточенно пришивала к левому манжету перламутровую пуговку. Она что-то стала мне говорить, но я не разобрала слов, потому что она держала во рту иглу. Волосы у меня растрепались, я взяла в рот шпильку, чтобы заколоть их. Тот, что плакал на похоронах, приблизился к нам, так неторопливо и осторожно, будто шел по стеклянному гробу.

– Привет, Клара, – обратился он к женщине с иглой. – Познакомься с моей приятельницей. Знаешь, она умеет убирать волосы с помощью одной-единственной шпильки.

– Угу, я тоже так умею, – ответила та.

* * *

Вернувшись домой, я час переписывалась с Гуптой из Индии по поводу сбоя в ворде.

И когда я после этого взглянула в окошко чата, там было такое сообщение от Гупты: «Не волнуйтесь, я здесь, чтобы вам помочь».

По какой-то причине буква «Я» на экране мерцала, прыгала и дрожала.

Я чувствовала себя так же.