5. Тяготение

Выручила меня Селия. Леди немного за восемьдесят, актриса и книготорговец. Однажды вечером в конце января у себя на кухне она стала что-то петь мне по-валлийски. Я сказала, что не понимаю этот язык.

– Конечно, я родилась в Уэльсе, а ты нет, но когда я пела, я думала о том, что тебе нужно место для работы.

Она указала в сторону сарая, что стоял в ее саду. Именно там покойный муж Селии, большой поэт Эдриан Митчелл, иногда работал весной и летом. Сарай под яблоней. Не больше чем за три секунды я согласилась его арендовать. Селия знала, что я содержу «приличную толпу», как она это назвала, так что мы заключили простую сделку за стаканчиком гаванского рома, к которому она питала пристрастие, особенно в смеси с кока-колой. Всякий раз, причащаясь гаванским ромом, она поднимала стакан, чтобы провозгласить тост за чудо высочайшего процента грамотности на Кубе. «Кстати, – говорила она, – в следующий раз, когда бойлер в твоей квартире забарахлит, приходите ко мне принимать горячую ванну».

Каждому нужен такой ангел-хранитель, как Селия.

Сарай не назовешь шикарным. Он пришелся бы впору сезонному рабочему, но располагал четырьмя окнами в сад, письменным столом, обитым зеленой кожей, раньше принадлежавшим Эдриану, и несколькими книжными стеллажами, установленными у задней стены. И еще мне пришлось делить его с прахом золотистого ретривера, известного многим читателям Эдриана как Дейзи Догиня Мира.

Селия сказала: «Вот, сюда войдет куча книг, но Дэйзи мы тревожить не будем». Вообще-то Селия завела новую собаку, одноглазую, из приюта. Эта козявка яростно облаивала меня всякий раз, кода я приходила в дом. Селия, пожизненная пацифистка, спросила, не вооружить ли меня водяным пистолетом, чтобы отучить собачку на меня бросаться. Она отправилась в магазин «Все по 99 пенсов» и купила там набор из трех пластмассовых пистолетиков, но в итоге я стала ходить в свой сарай через садовую калитку сбоку от дома. Селия понимала, что писать я буду в самое разное время, и многим друзьям представляла меня как Ту Что Рыщет В Саду. Под ее зорким оком никто не смел мешать мне писать: стучаться в дверь и приставать с разговорами (погода, новости, привезли торт), и даже являться со срочным посланием от Хозяйки Дома. Чтобы меня настолько ценили и уважали – притом так, будто это самая естественная вещь на свете, – это было непривычно. Тогда я не знала еще, что в этом сарае напишу три книги, в том числе ту, которую вы сейчас читаете. Именно там я стала писать от первого лица, используя «я», похожее на меня, но все же не свое.

Мой ангел-хранитель, отличавшаяся буйным нравом и любившая на всех орать – когда не орала на демонстрациях в защиту государственного здравоохранения, – настояла, чтобы в сарае остался ее дополнительный холодильник. Было время, когда в этом холодильнике, высотой мне по пояс, всего-то и лежало, что двадцать пакетов с разрезанными яблоками, осенью снятыми с дерева. Селии нравилось весь год печь яблочный пирог, а Майви, Одноглазая Догиня Войны, лежала, преданно привалившись к ее лодыжкам. Я бы не удивилась, если бы эта шелудивая собачонка затянула валлийскую песню.

Я рассказала Селии, как Фрейд удивлялся тому, что именно те пациенты, которые изо всех сил старались казаться разумными, радовались, будто дети, когда им снилось, что собака читает стихи. Она ответила, что если бы Майви вдруг принялась цитировать поэзию, так только Эдриана. Судя по всему, полным именем Майви было Майфанви, по-валлийски «драгоценная», хотя еще оно может означать «моя диковина», «моя женщина» и «моя любимая». Я решила больше не бросаться в Селию Фрейдом, пока у нее в руке нож.

Собаки любят друзей и кусают врагов, в отличие от людей, которые не способны испытывать чистую любовь и все время вынуждены смешивать любовь и ненависть в своем отношении к вещам.

Позже, в мою первую осень в сарае, яблоки будут, опадая, стучать по крыше. Будто взрывы. Я стала понимать, как Ньютон пришел к своей теории тяготения, видя, сколь неотвратимо падение яблока. Медленно падающее яблоко – немыслимая картина.

В день, когда я «поселилась» в сарае, шел снег. Холодильник пыхтел холодом. На крыше висела паутина, повсюду пыль, на полу земля и листья. Как устроить здесь пространство, пригодное для работы зимой? Работа над романом предполагает сидение часами без движения, как во время долгого перелета, и пункт назначения неизвестен, хотя какой-то маршрут прочерчен. Я уложила в свое рабочее кресло два овчинных коврика. Это слегка отдавало пещерным веком. Притащила и подключила стационарный компьютер, нашла в стене нужные розетки и принесла удлинители. Снег сыпал на яблоню, а я сидела на полу, распутывая провода и разбирая коробки со своими блокнотами и книгами. И гадала, что же делать со всей этой бумагой, что сопровождает писателя моего поколения. Там были сценарии для пьесы и фильма, стихи, рассказы, либретто для опер, черновики романов, написанные при помощи разных технологий: механическая пишущая машинка, электрическая машинка, первые компьютеры. Некоторые из моих дневников доходили до 1985 года. Одна из записей, сделанная мной в двадцать шесть размашистым почерком, начиналась со слова «это».

Это начинается со знания и незнания, со стакана молока, дождя, упрека, хлопанья дверью, едкого замечания матери, улитки, пожелания, обгрызенных ногтей, открытого окна. Иногда это легко, а иногда невыносимо.

О чем это написано? Не знаю. Но стакан молока дает подсказку. Это, должно быть, первый подход к началу романа, который я собиралась написать позже в этом сарае и думала озаглавить «Горячее молоко». Нашлись и две записи, описывающие мое знакомство с мужчиной, за которого я потом выйду, и мою уверенность в том, что нам судьба быть вместе. В то время я не видела смысла в жизни без него. Читая свой дневник, я поняла, что пока мы не родили детей, почти никакой общей жизни у нас не было. Через год после начала нашего романа мы жили вместе, и я была беременна. Радостное открытие. Мы сеяли траву в маленьком садике у дома, который арендовали, чтобы она выросла к моменту появления нашей первой дочери.

Тем временем мне приходилось применять всю свою изобретательность, чтобы обогревать дом на холме, когда коммунальные бойлеры из тридцатых годов отказывались сотрудничать с двадцать первым столетием, а теперь надо было обогревать еще и сарай. Конечно, мне хотелось поставить там дровяную печурку (что мне было делать с холодильником?) и вести романтическую писательскую жизнь – лучше всего, жизнь лорда Байрона: писать стихи в бархатном халате, ждать под треск и щелканье ароматных поленьев, пока меня обуяет поэтический раж, ну и подобное. Увы, в это финансово скудное время печку я не потянула бы, но, как заметила Селия, «пока пялишься на огонь, текста не прибывает». Я поняла ее мысль. В писательском труде главное – выносливость. Добраться до финальной строчки можно только, если письмо станет интереснее, чем повседневная жизнь, а огонь в камине, как и повседневная жизнь, не может быть скучным.

Мне очень повезло, что Селию встревожила арктическая погода и она купила себе портативный газовый обогреватель в виде провансальской дровяной плиты. Чугунный и тяжеловесный, со спрятанным где-то в толще литого тела газовым баллоном. Наверное, он должен был напоминать старинную печку из большого крестьянского дома во Франции девятнадцатого века. У себя на кухне Селия разжигала его на всю катушку, в дополнение к центральному отоплению. Вскоре она стала выходить к обеду в шортах и футболке и чувствовала себя слишком вялой и сонной, чтобы на кого-либо орать, и тогда поняла, что обогреватель должен переехать в сарай. Это был слишком неудобный, а возможно, еще и опасный снаряд для тесного сарайчика, где и так уже тарахтел морозильник. Я хотела было отвезти провансальского самозванца в свою квартиру на холме, но домовой бойлер как раз пошел на поправку.

Климат в сарае стал напоминать морской тропический курорт. Я брала с собой термос чаю и прихлебывала его весь день под мерцание синего пламени и сыпавший на яблоню снег. Литература, как мне думалось, привлекает тем, что приглашает заглянуть под наблюдаемую реальность окружающего мира, увидеть не только дерево, но и насекомых, что живут в его волокнах, обнаружить, что все вещи связаны в экосистеме языка и жизни. «Экосистема» происходит от греческого слова со значением «дом» или «живые отношения». Уже через три месяца жизни мы обнаруживаем, что мы все связаны жестокостью и добротой друг друга.

Этот вычурный обогреватель напомнил мне о вовсе безобразных газовых каминах, которыми в те времена, когда я писала пьесы, мы грели продуваемые насквозь репетиционные залы. Мы репетировали часами напролет, без конца курили, глотали растворимый кофе и поздним вечером плелись домой с дикой головной болью. На репетициях моей пьесы под названием «Ложные воспоминания Макбета» газовая печь, которую мы зажигали, была огромной, как мамонт. Один монолог режиссер заставил повторить не меньше двенадцати раз. Это была речь итальянского антрепренера Лавелли – персонажа, воплотившего многие темы, которые я хотела разработать в своей прозе. У Лавелли была контора по распознаванию фальшивых банкнот и кредитных карт. Потом его убивал деловой партнер, депрессивный эмоционально тупой персонаж по фамилии Беннет.

Лавелли: Мистер Беннет, покажите мне карту, и я определю фальшивку за секунды. Художник может править свой холст пятьдесят раз, но фальсификатор, если он хорош, правит свою подделку лишь дважды. Он должен писать в манере оригинала. И это вызывает у меня определенное уважение. Люди, не способные имитировать, лишены воображения. Мы не можем выглянуть за пределы собственной манеры… мы мелкие националисты. Иностранец, чужак, он должен научиться и себя подделывать. Ему нужно имитировать принявшую его культуру. Считается, что нужно ценить оригинальность, но правда в том, что мы хотим быть похожими на других. Мы даже хотим, чтобы наши отличия были такими же. Вы меня слушаете, Беннет?

Беннет: Эхм, да.

К моменту Беннетова «Эхм, да» все в зале уже в общем-то задыхались от запаха газа. А я узнала, что актер может многое показать всего двумя словами. Лавелли был умным и вдумчивым трикстером, не лез за словом в карман. Он изводил Беннета, который, как понимал зритель, вообще не рубит тему.

В моем сарае было тихо, спокойно и темно. Мне пришлось распрощаться с моими планами, и, наверное, я каждый день не рубила тему. Трудно писать и быть открытой и впускать новое, когда жизнь тебя жмет, но если ничего не впускать, то не с чем работать. Я решила привезти в сарай десять важных книг, в том числе сборники стихов Аполлинера, Элюара, Плат и Эмили Дикинсон (чей дух в ту ночь прилетал ко мне вместе с пчелами), справочник по анатомии человека и сборник мифов Роберта Грейвза. То есть полки оставались в сущности пустыми, но мне и не хотелось воссоздавать в пыльном сарае подобие своего бывшего организованного кабинета.

Что такое сарай или хижина? Философ Мартин Хайдеггер звал свой сарай die Hütte. Я нашла его в интернете и долго смотрела на фотографию философа, в задумчивости сидящего на скамье в своей трехкомнатной хижине. Она была в горах Шварцвальда, в Южной Германии. Жена философа, Эльфрида Хайдеггер, бывшая студентка экономического факультета, стоит склонившись над тремя кастрюлями у плиты. Оба кажутся скучными, серыми и угрюмыми. Выходит, что в этой хижине Хайдеггер написал многие свои крупные философские сочинения, в том числе опубликованное в 1927 году «Бытие и время». Это была одна из тех книг, которые я взяла в сарай. Красным фломастером я нарисовала сбоку от этой фразы скобку: «Каждый оказывается другой и никто не он сам»^[6]. Хм. Да. В каком-то смысле именно это Лавелли и пытается донести до Беннета в моей давнишней пьесе. Всякий раз читая Хайдеггера в своей хижине, я понимала, что я Беннет.

В конце дня мне предстоял долгий подъем на один из самых высоких холмов Лондона и приготовление ужина для дочери. Иногда по дороге я останавливалась перевести дыхание у ворот кладбища. Приходилось так далеко топать в потемках. Ночь пахла мхом и мокрым мрамором надгробий. И в этом запахе не было ни надежности, ни тревоги, но было что-то среднее, пограничное, переход из одной жизни в другую.