13. Млечный путь
Я впервые разговариваю с мамой после ее смерти. Она слушает. Я слушаю. Не как раньше. Я говорю, что пишу роман про мать и дочь. Долгое молчание. Как ты, мать моя, там, где ты сейчас? Надеюсь, там есть совы. Ты всегда их любила. Представляешь, через несколько дней после того, как ты умерла, в универмаге на Оксфорд-стрит я увидела серьги в виде сов с глазами из зеленого стекла. И меня вдруг наполнила безотчетная радость. Я куплю их маме.
* * *
Я донесла их до кассы, но едва кассирша протянула к ним руку, вспомнила, что тебя уже нет.
– Ох, нет, нет, нет, нет.
Я выкрикнула эти слова, и это выглядело трагически и безумно, будто я явилась из минувших столетий. Я метнулась прочь, оставив игрушечных сов с самоцветами в руках кассирши. В эту минуту я слишком хорошо поняла, как Гамлет произносит самые горестные слова Шекспира. Я имею в виду не сами слова, но как звучит голос Гамлета, когда он их говорит.
Он некрасив в этот миг, я уверена.
Я вылетела из магазина, не разбирая дороги.
– Ох, нет, нет, нет, нет.
Скорбь не ведает счета столетий.
Я впервые задалась вопросом, каким образом перо Шекспира заставило язык Гамлета поворачиваться так, чтобы прозвучали те трудные слова, столь точно описавшие, как мой разум отказывается принять твою смерть. А потом я прочла, что Шекспир написал «Гамлета» в год, когда сам лишился отца. Из всей пьесы для меня больше всего значит одна строчка – ответ Гамлета на вопрос, что он читает.
Слова, слова, слова.
Думаю, он пытается сказать, что безутешен.
Словами можно укрыть все, что имеет значение.
Я не вижу призраков, но слышу, как ты слушаешь меня.
Для тебя война закончилась.
А вот что нового среди живых. Весь год меня в разных смыслах сопровождали птицы. Некоторые были настоящими, а некоторые не очень.
Но твои совы настоящие. Я перестала гадать, почему меня заклинило на птицах, но, кажется, это связано со смертью и обновлением. Осенью я разбила небольшой садик в ванной. Высокий кактус долго чах и наконец сморщился и стал коричневым. Я встала в ванну и сняла его с полки. Маленький серебристый кактус я оставила, но теперь посадила рядом жасмин, лилии и папоротник. Ты знаешь, что у жасмина, как и у апельсинового цвета, абсолютно неземной аромат, но порой он отдает канализацией? Папоротник нависает над ванной; лилии тянутся к свету. Маленький серебристый кактус тянет «руки» к потолку, словно бы моля о дожде.
И я тоже молю. Каждый день дается трудом.
А дождь мне нравится.
Спасибо, что научила меня плавать и ходить на веслах. Спасибо, что била по клавишам пишущей машинки, чтобы в холодильнике была еда. Что до меня, у меня есть дела в этом мире, мне нужно разобраться с ними и быть жестче, чем была ты. 14. Добрые вести
Мы встретились с отцом моих детей, чтобы обсудить Рождество. Это второе Рождество с тех пор, как мы расстались, если не учитывать те долгие годы, когда мы были рядом, но не вместе. Мы составляли меню, распределяли, кто что будет готовить, обсуждали, что подарить девочкам. Мы сидели в сетевой кофейне на рыжих кожаных креслах, друг против друга. Из колонок неслась песня Джони Митчелл. Песня была про любовь, переходящую в ненависть, и мы делали вид, что не слышим.
* * *
Мы обсудили новости, поговорили о погоде. Ни разу не упомянули бурю, потопившую лодку. Мы еще злились друг на друга, но говорили спокойно, и я удивлялась, что он ни разу не показался мне нудным. Как будто познакомившись, мы условились не узнавать друг друга ближе, а, напротив, знать друг о друге как можно меньше. Я признаю, что эта роковая ошибка в итоге и разрушила наш брак, и надеюсь, что с другими людьми мы в этом смысле будем вести себя разумнее.
Я не жалею, что не поплыла к «Большому Сильверу», но жалею, что не смогла в прошлом году отыскать к Рождеству мою белую скатерть из египетского хлопка. Пришлось в итоге стелить бумажную разовую скатерть. Вышло не так красиво, хотя я сказала дочерям, что стол у нас как во французской брассерии, где официант записывает заказ прямо на уголке скатерки, а потом туда же дописывает и счет. Девочки не помнили таких брассерий, о которых думала я, и спросили, не собираюсь ли я выставить гостям счет. В этом году я украшу египетскую скатерть свечами, красными ягодами, остролистом и омелой. К нам присоединится отец моих дочерей, и я приглашу того, что плакал на похоронах, с его новым возлюбленным. И Селию, само собой, если в ее плотном графике найдется для меня время. Мы решили приготовить вдобавок к хлебному еще и клюквенный соус и обменялись их рецептами. Мы никак не смогли бы утешить друг друга ни в той невысказанной боли, что утопила нашу лодку, ни в том, что каждый решил не возвращаться на борт. Но с нас слетели социальные маски мужа и жены, которые мы так долго носили, и мы снова смогли увидеть друг друга. Наверное, то, что мы увидели, было нестерпимо человеческим. Мы встали, надели пальто и поцеловались на прощание.
* * *
Прошлым вечером я видела по телевизору интервью с немолодой мексиканкой, которая работала судомойкой в казино в Лас-Вегасе. Она вырастила семерых детей, ее сын служит в морской пехоте, и она рассказывала, как девчонкой бежала в Штаты. Сначала я слушала вполуха, но потом втянулась. Ее слова распахнули какое-то пространство внутри меня, огромное открытое пространство. «Границу я пересекала одна, я шла и чувствовала черно-сизую мглу, вой койотов, шум листьев и трав».
Если женщине приходится искать новый способ жить, и она рвет связи с тем общественным укладом, что стирал ее имя, то от нее ждут горячей ненависти к себе, нечеловеческих мучений и покаянных рыданий. Это – бриллианты, приготовленные для нее в короне патриархата и в любой момент доступные. Слез всегда море, но лучше идти сквозь черно-сизую мглу, чем тянуться к тем бесполезным бриллиантам.
Маргерит Дюрас, погрузившись в мечтания в покое своего последнего дома, где все устроила к своему удовольствию, произнесла: «Настроение писать приходит как ветер».
Слова нагие, они состоят из чернил, они написаны и проходят, как ничто другое в этой жизни, как сама эта жизнь.
Слова, которые вы сейчас читаете, сделаны из платы за жизнь и состоят из цифровых чернил.