12. Начало всего

Мой лучший друг собрался жениться в третий раз. И упрямо хотел быть на церемонии собственного бракосочетания в желтом пиджаке, который я теперь зову «Желтыми обоями». Так называется рассказ Шарлотты Перкинс Гилман, где жена пытается убежать от мужа и от семейной жизни через желтые обои в их доме.

Потом этот друг явился ко мне без приглашения в одиннадцать вечера, в том самом пиджаке, в лацкане которого все еще торчала булавка, державшая на свадебной церемонии бутоньерку из васильков. По всему было видно, что домой ему не хочется. Около полуночи, выйдя на балкон в моем ветхом доме на холме, мы заметили на небе что-то летящее к нам. Мы не могли понять, что это, и не сразу разглядели, что предметов три. Это были птицы. Едва они сели на перила балкона, мой друг закашлялся, но его резкий и отрывистый кашель ничуть не испугал птиц. Птицы отворачивали головы, будто смотрят в сторону, но мы знали, что они следят за нами. Мы придвинулись поближе и, разглядев их хохолки, решили, что это, наверное, попугаи. Птицам не нравилось, что на них так откровенно глазеют, это беспокоило их сильнее, чем даже лающий кашель. Самая мелкая из пичуг взялась теребить и дергать себя за перья, отчего нам стало неловко, и мы решили вернуться в комнату и загуглить наших птичек.

Едва я потянулась к ноутбуку, мы признались друг другу, что поначалу, завидев птиц, оба навоображали черт-те чего. Решили, что это дроны или даже ракеты. Открыв ноут, я стала гуглить попугаев. Друг долил вина и сел рядом, опершись локтями о стол и глядя на экран.

– Знаешь, – сказала я, – у меня это какой-то птичий год. Не понимаю, что к чему. Как началось с птичьих часов…

Выходило, что в Лондоне живут колонии диких попугаев. Мы решили, что наши гости больше всего похожи на какаду. В природе они едят мелких ящериц, семена, коренья и плоды.

Мы вернулись на балкон взглянуть на них еще раз. Крайняя в ряду, та, мелкая, что чистила перья, поменялась местами с птицей побольше, что была в середине. Желтые перья на крыльях вроде бы совпадали с фотографиями, которые мы только что рассматривали в интернете. Мы решили покормить гостей, нарезали яблоко и банан и выложили угощение на круглый столик у перил. Птицы не выказали никакого интереса, так что мы развернулись и пошли внутрь допивать вино.

Он поднял бокал.

– За все эти годы, что мы знаем друг друга, за нашу долгую дружбу.

Мы чокнулись.

– За те дни, когда нам было по пятнадцать и мы были бессмертными, – продолжил он. – И за наших несчастных родителей, которым мы все время трепали нервы. И поскорей нам оправиться от ударов последних лет. Это были ведь не просто царапины. А прямо-таки раны.

У него запищал телефон.

– Это Надя, – предположила я.

– Нет, это не жена, – уверенно возразил он. – Это робот хочет продать мне страховку. Наде нет дела, где я. Я ей скучен, о чем ни заговорю, ноль внимания. Она будто наперед знает, что я сейчас скажу, и злится, что придется если не выслушать, то переждать. Она и видеть-то меня едва может, у нее столько всего, и ей, по-моему, противно само мое тело.

– Тебе пора домой, – сказала я.

– Нет, – он перешел на крик, – ты не слушаешь. Мне больше не рады дома.

– Жаль это слышать.

– Нет-нет, ты не понимаешь, – он потянул себя за поредевшие волосы, – я люблю ее, и отсюда все идет.

Это была цитата из Фрэнсиса Скотта Фицджеральда, тут же пояснил мой друг.

– Я, конечно, не такой великий, но и не худший вариант. Ты согласна?

Я сказала, что согласна. И что у меня, во всяком случае, он один из основных персонажей.

– Как это «персонажей»? Я не персонаж.

Я рассказала ему, как продюсеры фильма просили меня составить список основных и второстепенных персонажей.

– Вообще-то, – добавила я, – ты из основных второго плана.

– Что? Уже разжаловала?!

– Ага.

Мне легко было представить их с Надей в какой-нибудь пародии на Жан-Люка Годара: шепчутся в привокзальном кафе, по очереди рассказывая зрителю (вразбивку закадрово), почему все это совершенно невозможно, и почему их неспособность выразить любовь только усугубляет их одиночество, и почему каждый чувствует себя раздавленным презрением другого.

Я несчастна с тобой, и в одиночестве я несчастна.

Вот только с точки зрения сценариста мой друг не потянул бы на главного годаровского героя: зубы у него слишком белые, а самоуглубленности не хватит, чтобы вести длинные внутренние монологи.

– Я и правда не такой умный, – продолжил мой друг. – И Надя считает меня интеллектуально ущербным. Она меня намного умнее. Но в любом случае… – Он взял мою руку и приложился, словно жиголо былых эпох, – …не хочу растравливать рану, но одиночество идет тебе куда меньше, чем ты думаешь.

Я сварила турецкий кофе и разлила в маленькие чашечки.

Правда ли, что одиночество мне не подходит? В прежней жизни я порой казалась себе ненастоящей. Что значит ненастоящее?

Если бы я когда-нибудь чувствовала достаточно свободы, чтобы писать свою жизнь такой, какая мне подходит, было бы для меня главным чувствовать себя более настоящей? К чему же именно я стремлюсь? Уж точно не к большей настоящести. Я совершенно точно не хочу писать ту главную героиню, что всегда писали для Нее. Мне интереснее ненаписанная главная героиня.

Сквозь стены было слышно птиц, когда его телефон снова запищал.

В этот раз он решил, что пришел чек от «Убера».

– Ты приехал на «Убере»?

– Да.

– А домой на нем не хочешь?

– Вызову мини-кеб.

Он стащил желтый пиджак, улегся пластом на полу, закинув руки за голову и уставился в потолок. Я легла на диван, скинула туфли и вытянула ноги. Нам обоим было приятно расслабиться в конце дня не в одиночестве. Без необходимости разговаривать, или просить вынести мусор, или починить что-нибудь, или обсуждать детей (хотя мы не раз их обсуждали), и зная, что действительно желаем друг другу всяческого добра и не таим зла. Я, должно быть, задремала, и меня разбудило какое-то поглаживание по щеке. Я думала, что в комнату влетели птицы, но оказалось, это просто нитка, торчавшая из обивки дивана. Заверещал дверной звонок, теперь исправный. На пороге стояла Надя, высокая и царственная, укутанная в толстое зимнее пальто.

– Он тут?

– Тут.

– Четыре часа утра, – сказала Надя, – он собирался в восемь встретить моего отца в Хитроу.

Я пригласила Надю войти, и она окинула взглядом своего мужа, спящего на полу. Поставила ему на живот носок ботинка и как следует нажала, заставив открыть глаза.

– Привет, Надя.

Он протянул ей руки, приглашая помочь ему подняться. Надя не приняла приглашения, и он застыл с вытянутыми руками, а она даже не вынула свои из карманов.

Эта картина запомнилась мне надолго.

Я предложила Наде посмотреть на птиц.

Самый шумный какаду возил по столику кусок побуревшего яблока. Надя спросила, откуда тут взялись попугаи.

Я ответила, что не имею понятия. Что где-то в полночь прилетела стая из трех птиц.

Надя подняла глаза на небо и поежилась, будто оно скрывало в своей серой бесконечности без счета диковинных крылатых тварей, ищущих, где приземлиться.

– Какой туман! – удивилась Надя. – Откуда он? Хитроу могут закрыть. Он поведет, а я посплю сзади, пока не доедем до терминала.

До ухода они едва ли перемолвились словом, но, думаю, любили друг друга не меньше прежнего. Я выпила стакан холодной воды, а потом налила немного в плошку для птиц и отнесла на балкон. Туман не рассеялся, но было видно дюжего какаду, сидевшего на середине перил. Он задрал хохлатую голову и встряхнулся всем телом. Из-под его перьев взлетело облако белой пыли и солью осыпалось к его лапам.