Аделаида

Я была на кухне у Хелен, готовила рыбные тако — похоже, я не такой уж плохой повар, когда в холодильнике достаточно еды, — когда мой телефон завибрировал в кармане. Я достала его и улыбнулась, увидев на экране: “Стелла — мой самый любимый человек”. Ответив и зажав телефон между ухом и плечом, я сказала:

— Эй, подруга, как ты? Как прошла смена?

Она простонала в трубку.

— Скажем так: за последние двадцать четыре часа я повидала больше дерьма, чем большинство людей видят за всю жизнь.

Я не смогла сдержать смешок, сорвавшийся с моих губ.

— Да заткнись, — продолжила она, — я даже думать об этом больше не хочу. Клянусь, я услышала, как она вздрогнула. — Мне нужно, чтобы ты заставила меня думать о чём-то другом.

— Ладно, эм… ну, я на этой неделе получила свою первую зарплату на новой работе и чуть не расплакалась от радости, когда увидела сумму.

И это было вовсе не преувеличение. Мы с Маттиасом обсудили зарплату в общих чертах в тот день, когда я начала работать, так что я толком не представляла, сколько буду получать за каждые две недели, но это было… Это было более чем достаточно, чтобы снять огромный груз с моих плеч.

— Ну что, мистер Засранец хотя бы платит нормально?

За последние две недели у нас почти не было времени поговорить — с моим хаотичным графиком и ее безумными сменами в больнице, — так что я не успела ввести ее в курс дела насчет Маттиаса.

Я взяла нож и начала шинковать красную капусту.

— Кстати об этом. Он… он вообще-то не такой уж плохой. Последние три слова я, кажется, прошептала.

— О, правда? И с чего бы это? Даже не видя ее, я могла представить понимающую ухмылку и приподнятые брови.

— Не знаю, у нас, может, и было не самое гладкое начало, но теперь, когда я узнала его получше, могу сказать — он довольно классный парень. Я пожала плечами. — Он большую часть времени ворчит, но в остальном всё нормально.

— Угуугу-у-у. Ну что ж, значит, тебе придется взять те большие деньги, которые он тебе платит, и приехать в Монреаль, чтобы всё мне рассказать.

Переложив нарезанную капусту в металлическую миску, я сказала:

— Ха-ха. Мечтай.

— Нет, серьезно, ты еще думала о том, чтобы приехать сюда учиться в следующем году? — спросила Стелла.

Я вздохнула; она ведь не собирается от этого отступать, да?

— Знаю-знаю, ты устала от того, что я тебя этим достаю, но ты сама сказала — в этом году будешь хорошо зарабатывать. Так что тебя сейчас останавливает от того, чтобы приехать?

Если быть с собой честной, я действительно стала больше думать об этой идее. Но я бы ей этого не сказала — это лишь дало бы ей ложную надежду. Потому что какой бы вариант я ни прокручивала в голове, он всегда казался слишком нереальным, чтобы осуществиться. Слишком много переменных стояло между мной и воплощением этого замысла.

— Ну, во-первых, — сказала я, — Луи. Я же не могу просто взять и бросить его. И потом, действительно ли я хочу поступать в колледж? Может, это вообще не моё. К тому же наверняка есть тысячи людей куда более подходящих, чем я.

— Да брось, Адди, это же полный бред, и ты это знаешь.

— Я…

Хлопок закрывшегося шкафчика так меня напугал, что я вскрикнула и уронила телефон на пол. Я резко обернулась, сжав кулаки, — и увидела Маттиаса, как всегда в своей аккуратной пилотской форме, с поджатыми губами в попытке сдержать смех. Не очень-то у него получалось.

— Господи Иисусе, ты напугал меня до полусмерти! — наконец выдавила я, простояв несколько секунд и глядя на него, как олень на свет фар. — Ты всегда так здороваешься с людьми?

Он в ответ усмехнулся — кадык дернулся, сверкнули идеально белые зубы. Я метнула на него взгляд, прежде чем наклониться и поднять телефон — к счастью, целый.

— Слушай, мне пора, — сказала я Стелле. — Я тебе перезвоню.

— Ага, сучка, уж постарайся, потому что этот разговор еще не закончен.

— Знаю. Люблю тебя.

— И я тебя люблю.

Положив трубку, я с улыбкой взглянула на него, хотя его собственная усмешка испарилась за последние несколько секунд, сменившись печальным выражением безразличия. Повернувшись, чтобы достать стакан из шкафа, он спросил:

— Парень?

— Ага, конечно, — фыркнула я.

Когда он посмотрел на меня, вскинув бровь, я пояснила:

— Нет, это была Стелла, моя лучшая подруга.

— О, — произнес он, снова поворачиваясь к кухонной столешнице и наливая в стакан воду. Не знаю, почудилось ли мне, но часть напряжения в его плечах как будто испарилась. Странно.

— Значит, колледж, да? — сказал он, все еще стоя ко мне спиной.

Мои глаза расширились. Как много он услышал?

— Не волнуйся, я зашел всего за несколько секунд до того, как ты меня оглушила своим криком. Я не слышал всех твоих личных сплетен, — сказал он так, будто прочитал мои мысли.

— Нет, никаких «сплетен», — ответила я, хотя чувствовала, как предательский жар поднимается к моим щекам. Маттиас посмотрел на меня с усмешкой, ямочка проступила на его щеке, покрытой щетиной, но он ничего больше не сказал. — И да, колледж. Я покачала головой и оперлась спиной о кухонный островок. — Ну, вообще-то, не для меня.

Игнорируя мой последний ответ, он оперся на предплечья рядом со мной на столешницу и спросил:

— И что бы ты хотела изучать?

Уставившись на свои носки, я тяжело сглотнула. Со времен окончания старшей школы я никому не рассказывала о своих планах на будущее, кроме Стеллы и мамы. И я так давно разуверилась в том, что эта мечта когда-нибудь воплотится в жизнь, что произносить ее вслух казалось глупостью. Но ложь «я не уверена» замерла у меня на языке, когда я подняла глаза и встретила обсидиановый взгляд, полный искреннего любопытства.

— Когда я была младше, я хотела пойти в коррекционную педагогику. Работать с учениками, у которых есть проблемы со здоровьем, — сказала я, пожав плечами, и снова потянулась к миске с капустой. Это была пустая мечта — что-то, чему не было места в моей реальности.

Я чувствовала на себе его взгляд; всё моё напускное хладнокровие таяло под его настойчивым взором, и на мгновение мне показалось, будто он изучает меня под микроскопом.

— Думаю, из тебя получился бы потрясающий коррекционный педагог, — произнес он спустя мгновение.

Я резко вскинула голову и увидела на его губах искреннюю усмешку, а в горле начал расти ком. Вот и всё. Одна простая фраза. Десять коротких слов. И внезапно всё это перестало казаться такой глупостью. Внезапно возникло чувство, что будь моя жизнь иной, возможно, я бы вполне подошла для этого.

— Спасибо, — выдохнула я, и мой голос предательски сорвался. К счастью, он никак это не прокомментировал.

Он кивнул, прежде чем оттолкнуться от столешницы и указать на мою разделочную доску.

— Останешься с нами на ужин?

Я выдохнула, радуясь, что тема сменилась на более легкую.

— Я бы с удовольствием, но мне нужно кое-куда сходить.

Точь-в-точь как и несколько минут назад, он посмотрел на меня, вскинув бровь.

— И что же может быть увлекательнее, чем поедание капусты в нашей компании?

Боже, какой он любопытный сегодня. Одну свою тайну я уже раскрыла, и выкладывать вторую совсем не хотелось. Поэтому я просто ответила:

— Эм, в церковь.

Его глаза расширились, а губы слегка приоткрылись.

— Не думал, что ты из религиозных.

Мне не хватило смелости сказать, что он не ошибся, поэтому я просто пожала плечами и пошла за курткой и сумочкой, которые бросила на один из табуретов еще утром.

— Что ж, значит, мне придется приложить больше усилий, чтобы узнать тебя получше, — бросил он как бы невзначай.

Я медленно подняла голову от своей сумки, чувствуя, как его взгляд прожигает меня насквозь. Когда наши глаза встретились, разряд электричества пронзил мой живот. Его грудь вздымалась и опускалась, а в глазах вспыхнуло чувство, которое я не смогла распознать.

У него что, щеки покраснели?

Разорвав зрительный контакт, я прочистила горло.

— Эм, да. Ну, мне, пожалуй, пора. Я схватила свои вещи и вышла из кухни, чтобы пойти к Хелен.

Маттиас

Мысленно матеря самого себя, я смотрел, как Аделаида уходит.

Какого черта я вообще это сказал?

Всё шло хорошо. Мы разговаривали как… как друзья, и вдруг будто что-то нашло на меня, и я заговорил, не подумав. Сказать ей, что мне нужно узнать ее получше… Какая же глупость, почти на грани сталкерства. И самое паршивое: несмотря на то что слова вылетели сами собой, теперь я понимал — я подписался бы под каждым из них.

Было в Аделаиде что-то такое, что меня заинтриговало. И дело не в какой-то таинственности; она вовсе не была загадкой. Напротив, вся ее душа была нараспашку. За последние две недели я понял: даже когда ей не хватало слов, ее лицо и жесты всегда выдавали в точности то, что было у неё на уме. Но, возможно, именно это я и находил интригующим. Человек, который может делиться тем, что чувствует — неважно, хорошим или плохим. Я понятия не имел, как можно быть настолько честным — пусть даже только с самим собой — всё время.

Аделаида остановилась рядом с инвалидным креслом Хелен в гостиной. Ее лицо просияло, когда она прощалась. Она обняла Хелен и поцеловала в щеку, прежде чем направиться к входной двери.

Это было еще одной вещью, которую я не понимал в Аделаиде: почему молодая женщина, которой едва за двадцать, считает, что она «недостаточно хороша» для колледжа, в то время как она — одна из лучших сиделок, что у нас когда-либо были? Несколько дней назад мне пришлось признаться самому себе: я в ней ошибался. Было удивительно наблюдать за тем, как она заботится о ком-то — особенно о том, кого встретила совсем недавно. В ней было то, чем обладают очень немногие люди. И как же кто-то настолько искренне хороший мог так сильно сомневаться в себе?

Пока она брала свое пальто, я вышел к ней в прихожую и засунул руки в карманы.

— Хочешь, я вызову тебе Uber?

Она хмыкнула, закатив глаза.

— Я доеду на автобусе, но всё равно спасибо.

Когда она была готова уходить, я открыл перед ней дверь. Прежде чем она переступила порог, я сказал:

— Ты мастер своего дела.

Она взглянула на меня; ее щеки вспыхнули румянцем, а уголок губ пополз вверх.

— Спасибо.

Я кивнул.

— Доброй ночи, Аделаида.

Она уже вышла за дверь, но, сделав несколько шагов по крыльцу, резко развернулась на каблуках.

— Почему ты никогда не зовешь меня Адди?

— Ты никогда не говорила, что мне можно, — ответил я, слегка наклонив голову набок.

После короткой паузы она произнесла:

— Ну, теперь можно.

Я усмехнулся.

— Тогда доброго вечера в церкви, Адди.

Закусив губу, она кивнула мне и скрылась в конце улицы.

Аделаида

Даже пение не помогло мне прояснить мысли. Такое случилось со мной впервые.

— Эй, отличное выступление, Адди. — Бенджамин, наш виолончелист, положил руку мне на плечо, проходя мимо, чем изрядно меня напугал. Его светло-рыжие волосы торчали во все стороны, как и всегда.

Мы какое-то время встречались после школы — наша пара продержалась всего шесть месяцев. Он был хорошим парнем — всегда им был, — но между нами чего-то не хватало. Мы долго дружили, так что хорошо знали друг друга. Он был рядом, когда заболела моя мама. Я потеряла с ним девственность; настоящая история из ромкома. Все должно было получиться, в этом был смысл, но я не чувствовала к нему никакой химии. Я пыталась и пыталась, выискивая ее в каждом поцелуе и каждом интимном прикосновении, но в итоге осталась ни с чем. Он вел себя как джентльмен даже после того, как я его бросила, согласившись остаться друзьями.

— Ты в порядке? — спросил он, когда я не ответила на его предыдущее замечание. — Выглядишь расстроенной.

— Да, я в норме. Спасибо, Бен.

Он одарил меня своей щербатой улыбкой.

— Окей, хорошо. Встретимся на месте?

Выдавив улыбку, я кивнула, а затем проводила его взглядом, пока он выходил из церкви, направляясь к машине, где его ждала Габриэль — наша скрипачка. Они оба запрыгнули внутрь.

Я вышла следом, и резкий весенний ветер ударил мне в лицо, будто хлыст. Может, долгая прогулка и свежий воздух всё-таки помогут привести голову в порядок.

Я не солгала Маттиасу, когда уходила: я действительно шла в церковь. Я просто не уточнила, зачем именно.

Я начала петь в группе еще в старшей школе, в основном ради забавы. Мы с Габриэль раз в неделю заявлялись к Бенджамину домой, чтобы репетировать в его подвале. Мы все играли в школьном джазовом оркестре и решили втроем поработать над каверами. А потом, два года назад, двоюродная сестра Габриэль обручилась и попросила нас выступить на ее свадьбе. Мы согласились, думая, что это будет разовой акцией, но после этого посыпались новые заказы, и мы так и не остановились.

Теперь я продолжала заниматься этим, потому что это приносило лишние деньги, чтобы оплачивать счета в конце месяца. Сумма была небольшой, но это всё равно было лучше, чем ничего. А еще я делала это потому, что пение было одним из моих самых любимых занятий в мире. Так что, даже если мне, возможно, полезнее было бы заняться делами по дому, я выделяла это время для себя. Эти трехчасовые сессии раз в месяц или около того были единственным временем, когда я могла ни о чем не думать и просто петь. В тяжелые времена это было моим маяком.

Вот только сегодня это ни капли не помогло успокоить мой взбудораженный ум. И что хуже всего — у моих мыслей не было ни единой причины так разбегаться в разные стороны.

Маттиас не сказал ничего предосудительного, когда намекнул, что хочет узнать меня получше. В его словах не было даже намёка на что-то большее. Тем не менее, мой разум вцепился в них и проанализировал каждое возможное значение, оставив меня в полном замешательстве.

Потому что, даже если я не думала об этом раньше, то, что я чувствовала у него на кухне, заставляло меня думать: возможно, я хотела, чтобы за его словами стоял какой-то смысл. Я хотела, чтобы он действительно хотел узнать меня. Нельзя было отрицать участившееся сердцебиение или мурашки, бегущие по рукам, когда я находилась под его взглядом, слушая эти слова. Даже если бы я захотела солгать самой себе, мое тело было устроено иначе.

Всё, что я сказала Стелле, было правдой. Он был не так уж плох. Далеко не так уж плох. Глубокая любовь, которую он питал к своей матери — и из-за которой он поначалу показался мне козлом, — на самом деле вызывала симпатию, когда я видела их вместе; к тому же он всегда заставлял меня смеяться, когда наши пути пересекались в конце моих смен.

Но он был моим боссом, а значит, эти мысли не имели права на существование. Стелла встречалась со своим начальником несколько лет назад, и когда она захотела с ним порвать, он шантажировал ее работой, пытаясь удержать. Я ни за что не стану сближаться с человеком, от которого зависит финансовая стабильность моей семьи.

Так почему же, черт возьми, мои противоречивые мысли не испарились, стоило мне выйти из его дома?

Пройдя еще немного, я расстегнула пальто. Мне было слишком жарко для середины апреля.

Пытаясь отвлечься, я вставила наушники и включила музыку. Я старалась, правда старалась сосредоточиться на чем-то другом, но пять минут спустя мои мысли снова вернулись к Маттиасу. А точнее — к тому, почему мне нельзя так о нем думать.

Мало того что он был моим боссом, он еще и держал под замком огромную часть своей жизни, и я не знала, как к этому относиться. Он мог сколько угодно говорить мне, что хочет приложить усилия и узнать меня получше, но сам он был гораздо более закрытым человеком, чем я. В наших разговорах он был остроумен и забавен, но всякий раз, когда Хелен или я задавали вопросы, которые были хоть сколько-нибудь личными, он давал какой-то пресный ответ и уходил. Он знал очень многое о моей жизни, и все же ту крупицу информации, что была у меня о нем, я получила от Хелен.

Он мог быть просто застенчивым человеком, которому особо нечего о себе рассказать, но почему-то я в это не верила. Никто без опыта разбитого сердца не закрывается настолько наглухо.

Он был головоломкой, и не мне было разгадывать, как ее сложить.

Вернувшись домой и забрав Луи позже тем вечером, я приготовила ужин, а затем играла с ним до тех пор, пока ему не пора было ложиться спать. Чем сильнее я занимала свой разум, тем легче мне было справляться.

Как и обещала, в этих письмах я хочу дать тебе несколько советов. Конечно, я бы предпочла быть рядом и помогать тебе лично — направлять и поддерживать в принятии решений, — но это лучшее, что я могу сделать. Надеюсь, когда тебе понадобится моя помощь и ты захочешь, чтобы я была рядом, ты сможешь снова перечитать эти строки и найти в них то, что ищешь.

Итак, вот первый совет от Хелен: всегда говори то, что у тебя на уме.

За свои шестьдесят четыре года жизни я, возможно, накопила немало сожалений, но честность никогда не была одним из них. А вот утаивание — было.

Показывай свои эмоции. Плачь, когда тебе грустно, смейся, когда ты счастлив, кричи, когда злишься, и целуй, когда влюблен. У тебя есть полное право чувствовать всё, что ты чувствуешь, и выражение этих чувств может только помочь показать, какой ты на самом деле.

Это может быть только на пользу тем, кто рядом с тобой, — знать, что ты чувствуешь, по-настоящему чувствуешь. А если они этого не ценят, тогда совет Хелен номер 1.5: гони их в шею из своей жизни. Они того не стоят. Ты заслуживаешь быть рядом с людьми, которые хотят знать твою правду и прежде всего видеть твое сердце.

С любовью,

Хелен