Маттиас

Побалтывая виски с кубиком льда в стакане, я откинулся на спинку стула и вздохнул. Я сказал ей, что отныне буду ей доверять, и я не лгал. Но ничего не мог поделать с тревогой. Это был первый раз со времен инцидента с Кристал, когда я уехал так надолго, оставив Хелен на ночь с сиделкой, помимо Доры. Я стиснул зубы. От одного только упоминания ее имени мне хотелось что-нибудь сломать.

Я старался чем-то занять мысли. Перед вылетом вставил наушники и на полную громкость врубил «Гольдберг-вариации» Баха. Во время рейса я даже ввязался в подобие разговора с Розали, моим вторым пилотом, чего почти никогда не делал. И всё же мне так и не удалось отвлечься от того, что происходило дома.

В отеле рекламировали живую музыку в баре по вечерам — это было моим последним пристанищем, где я надеялся расслабиться. Приглушенный свет, стены из красного дерева и не громкая болтовня манили к себе, но пронзительный визг электрогитары ни капли не помогал успокоить нервы.

Я посмотрел на время в телефоне. В Мэне было почти девять вечера. Положив телефон обратно, я облокотился на барную стойку и запустил пальцы в волосы. Я был в полном раздрае. Бросив пару евро на стойку, я встал и направился к лифту. Когда двери передо мной закрылись, я сдался: достал телефон и, не давая себе времени передумать, позвонил Аделаиде.

— Да, всё идет отлично, — ответила она уже на втором гудке. Ее голос звучал мягко и иронично.

Мои губы дрогнули, и я выдохнул с облегчением. Не знаю, чего именно я ожидал от неё услышать, но то, как быстро она развеяла мои страхи, было чертовски приятно. И всё же самоуверенности ей было не занимать.

— И тебе привет. С чего это ты взяла, что я звоню именно по этому поводу?

Она усмехнулась.

— Я начинаю тебя узнавать, Маттиас.

Хм. Неужели?

Двери лифта открылись, и я неспешно пошел к своему номеру по коридору, обставленному так, будто на дворе всё еще восемнадцатый век.

— Вообще-то, я звонил просто чтобы сообщить свое расписание на завтра.

— Угу, — я прямо чувствовал, как она улыбается на другом конце провода. Похоже, мои навыки лжеца были не так хороши, как я думал.

— Так где ты сейчас, если конкретно? — спросила она, избавляя меня от дальнейших мучений.

Я приложил ключ-карту к замку и толкнул дверь, прижимая телефон плечом к уху.

— В Париже.

Закрыв и заперев дверь, я расстегнул рубашку и снял брюки, после чего растянулся на мягком белом покрывале, оставшись в одних черных боксерах и белой майке.

— Ого, везет тебе. Я всегда мечтала побывать в Городе любви.

— Неисправимый романтик? — спросил я, подкладывая руку под голову.

— Скорее, неисправимая искательница приключений.

— Тогда почему ты до сих пор там не побывала?

Полушутливым тоном она ответила:

— Ты имеешь в виду — в промежутке между тем, когда мне пришлось ухаживать за больной матерью, и моментом, когда я стала опорой для всей своей семьи?

— Э-э… — Черт, Маттиас, не тот вопрос. — Да, прости, это было глупо с моей стороны.

Помолчав секунду, она что-то пробормотала себе под нос, а затем произнесла:

— Нет, это ты извини, это было несправедливо по отношению к тебе. Ты не виноват. — Она громко выдохнула. — Наверное, я просто иногда завидую твоей… свободе.

В этом был смысл.

В трубке послышался шорох, будто она поудобнее устраивалась на одеяле. Хелен рано ложилась и рано вставала, так что я не удивился, что в девять они уже были в постели.

— Собираешься хоть немного погулять по городу перед завтрашним вылетом? — спросила она, меняя тему.

— Нет, скорее всего, просто высплюсь.

Она цокнула языком.

— Какая расточительность.

Мне же это расточительностью не казалось. Выбор между двумя лишними часами в постели и прогулкой среди чересчур восторженных туристов, которые фотографируют каждое здание и пытаются имитировать французский акцент, был для меня очевиден.

— Ну так как прошел день? Были какие-то проблемы? — спросил я вместо того, чтобы ответить на ее замечание.

— Ха! Я так и знала, что ты волнуешься! — Она рассмеялась, и этот смех, чистый и легкий, был настолько заразительным, что я не удержался и усмехнулся вместе с ней.

— Ладно, ладно. Признаю, я пару раз задался вопросом, всё ли в порядке с Хелен.

— Вот видишь, язык не отвалился спросить.

Я закатил глаза, хотя она и не могла меня видеть, но почему-то по ее смеху мне показалось, что она чувствует это даже через телефон.

— Да, всё прошло замечательно, и тебе совершенно не о чем беспокоиться. Я же не учу тебя, как водить самолет? Я усмехнулся остроумному ответу. — Вообще-то, я мастер своего дела.

— Знаю, знаю, — сказал я, кивнув.

Снова послышалось шуршание, а затем — щелчок лампы.

— Кстати, есть какая-то причина, по которой ты называешь мать Хелен? Всё собиралась спросить.

Я усмехнулся воспоминанию, которое вызвал ее вопрос.

— В детстве я был тем еще говнюком, веришь или нет.

Она разразилась хохотом, хрюкнув в процессе, отчего я рассмеялся в ответ.

— О, в это я вполне могу поверить. — В ее голосе сквозили самоуверенность и веселье.

— Так вот, когда мне было восемь или девять, — начал я, — мама наказала меня за то, что я ввязался в драку в школе. Она отобрала все мои любимые книги на неделю.

Аделаида хихикнула.

— Я был так зол, что решил начать называть ее Хелен вместо «мам», просто ей назло.

— Вау, ты и правда был тем еще говнюком. Книжным червем-говнюком, если быть точной.

Я усмехнулся.

— Именно. Так или иначе, с годами это превратилось в нашу внутреннюю шутку, и это прижилось. Мне кажется, ей это теперь даже нравится.

— Хм. Почему-то я не могу представить, чтобы ты ввязался в драку, даже в детстве. Из-за чего она была?

Черт. Я как-то не подумал о том, что она спросит об этом. Я тяжело сглотнул, во рту внезапно пересохло.

— Не помню, — солгал я. Видимо, за последние несколько минут мои навыки обмана прокачались, потому что расспрашивать дальше она не стала.

Мы продолжили болтать обо всем и ни о чем, разговор тёк гладко и непринужденно. Спустя какое-то время Адди сказала:

— Эй, я только что поняла, ты, должно быть, ужасно устал. Который час в Париже?

Я отвел телефон от уха, чтобы посмотреть на экран.

— Пятнадцать минут четвертого.

— Боже мой! Прости, что так тебя задержала! Иди спать, увидимся завтра.

Вызов оборвался.

Она что, только что бросила трубку?

Хм.

Я звонил, чтобы просто узнать, как дела у мамы, а в итоге мы проболтали больше двадцати минут. Я не знал, как объяснить, почему оставался на линии так долго, кроме того факта, что за этот короткий промежуток времени она заставила меня улыбаться чаще, чем за весь день.

Выключив прикроватную лампу, я попытался уснуть, но не смог. Вместо этого я продолжал прокручивать наш разговор в голове и ловил себя на мысли, что мне почему-то хотелось, чтобы он продлился еще хоть немного.

Я когда-нибудь рассказывала тебе о своем времени в Париже?

В юности я провела там целый месяц, проходя факультативную клиническую стажировку во время студенческой практики. Моё романтичное сердце никогда еще не было столь переполнено.

Огни, вино, еда, архитектура… Всё это не могло быть более идеальным. Это были самые безупречные декорации для того, чтобы влюбиться, и, хотя со мной этого не произошло, я видела вокруг предостаточно тех, с кем это случилось. Предложения руки и сердца под Эйфелевой башней, украдкой сорванные поцелуи в Люксембургском саду, прогулки под луной вдоль Сены — я видела всё это.

Не знаю, почему я пишу тебе это именно сейчас. Возможно, потому что я думала о том, что хотела бы увидеть, если бы у меня было больше времени, и мне пришла в голову следующая картина: увидеть тебя с твоей любовью в Париже, как вы гуляете рука об руку по Монмартру и останавливаетесь выпить кофе с молоком и съесть шоколадную булочку — с улыбкой на губах и влюбленными взглядами.

Я всей душой надеюсь, что однажды тебе доведется это прожить, даже если меня не будет рядом, чтобы это увидеть. И пусть я не смогу засвидетельствовать это лично, сейчас я представляю всё это так отчетливо. Этого должно быть достаточно.

С любовью,

Хелен