Аделаида

— Давай, Лу, пора идти!

Пока ждала, когда брат выйдет из своей комнаты, я наклоняла шею из стороны в сторону, морщась от движения. Матрас за ночь так и не стал ортопедическим.

Вчера я легла спать в 11:30 — после того как постирала и разобрала счета на кухонном столе, вернувшись с работы и забрав Луи у миссис Чжу. И всё же перед сном я поставила будильник на 6:30. Даже если мне не нужно было идти на работу до 11:00 — когда Маттиасу уже придется уходить, — Луи всё равно нужно было, чтобы кто-то отвел его в школу утром.

— Луис, живо тащи сюда свою задницу, не то мы опоздаем!

— Иду! — крикнул мой младший брат, выбегая из своей комнаты: волосы дыбом, и только один носок на ноге.

Я усмехнулась, глядя на это зрелище.

— Хотя бы найди время надеть второй носок.

Когда он наконец был готов, я схватила ланч-бокс, который приготовила для него, и мы отправились в школу.

Вернувшись в квартиру, я первым же делом сделала то, что делала всегда: включила музыку. Мне хотелось зарядиться энергией перед работой, так что я поставила альбом Тейлор Свифт "1989". Он всегда безотказно поднимал мне настроение.

Свободное время до ухода на работу я потратила на уборку. Я пылесосила, мыла полы и вытирала пыль, всё это время покачивая бедрами в такт и подпевая каждому слову.

Закончив в комнате Луиса, я с удивлением обнаружила отца: он сидел на диване в гостиной и безучастно смотрел в телевизор. Я взглянула на телефон, испугавшись, что потеряла счет времени и опаздываю на работу, но было всего 9:30. Обычно он не вставал с постели раньше полудня.

— Привет, пап, — сказала я, подходя к нему.

Он повернул голову в мою сторону и ответил:

— Привет, — с улыбкой, которая не затронула глаз. Я села рядом с ним.

— Что смотришь?

Он снова перевел взгляд на телевизор и прищурился.

— Хм, я не уверен.

За последнюю неделю из-за продленных рабочих смен я видела его нечасто, поэтому воспользовалась моментом, чтобы его рассмотреть. На нем все еще была та же рубашка, в которой я видела его несколько дней назад, и хотя от нее не пахло плохо, чистой она тоже не выглядела. Его волосы стали слишком длинными, чтобы это можно было назвать стильным, — это напомнило мне, что он очень давно не был у парикмахера. Попробую подстричь его сама в эти выходные.

В то время как я была почти точной копией матери, Луис был вылитым отцом. По крайней мере, раньше. Теперь же небритое лицо отца и его сальные волосы ни капли не напоминали мне о младшем брате.

Что бы сказала мама, если бы была здесь и увидела его? Увидела нас? Хотела бы она, чтобы я потрясла его за плечи и сказала: «Очнись»? Разозлилась бы она на то, что я позволила ему дойти до такого состояния, что мне не удалось вернуть его к нормальной жизни?

Раньше он таким не был. Маме никогда не приходилось подталкивать его к чему-либо или заставлять куда-то идти. Он буквально вгрызался в жизнь. Он улыбался.

Если бы только она могла сказать мне, что делать.

Я встала с дивана и направилась к выходу из гостиной, но резко остановилась и развернулась на каблуках.

— Почему ты никогда о ней не говоришь?

Отец медленно перевел взгляд с телевизора на мое лицо.

— О ком не говорю? — его голос был тихим, а речь — тяжелой.

— О маме. — На последнем слове мой голос дрогнул. Странно: всего два дня назад я разговаривала о ней с Маттиасом и не чувствовала, что вот-вот сорвусь, но одно лишь упоминание о ней при отце заставило мои колени подкоситься.

Глаза отца расширились, в них отразилось смятение; возможно, это был первый раз за последний год или около того, когда он проявил хоть какую-то эмоцию. Но прежде чем он успел озвучить то, что творилось у него в голове, его лицо снова приняло нейтральное, пустое выражение.

— Говорить больше нечего.

Он снова уставился в телевизор; его кадык дернулся, но он не проронил больше ни слова.

Я продолжала смотреть на него еще несколько мгновений и опомнилась лишь тогда, когда поняла, что мы теперь находимся в полной тишине. Весь альбом проиграл, и музыка смолкла. Я вытащила телефон из заднего кармана, чтобы снова запустить музыку, и, пролистывая плейлист, наткнулась на “Stand by Me” Ее песню. Их песню.

Я хотела, чтобы он отреагировал. Мне было жизненно необходимо, чтобы он хоть как-то проявил себя: улыбнулся, заплакал или велел мне выключить музыку — хоть что-нибудь. Как я могла помочь ему, если не знала, о чем он думает или что чувствует? Если что-то и могло заставить его отреагировать сейчас, после разговора о ней, то только эта песня.

Особо не раздумывая, я нажала «воспроизведение» и не сводила с него глаз. И ждала. И ждала. Первый куплет прогремел на всю квартиру, за ним последовал припев. Всё это время я пристально смотрела на него, выискивая хоть какой-то признак жизни.

К тому времени, как песня подошла к концу, как и в прошлый раз, я не дождалась от отца ровным счетом ничего. Ни единого движения мускула.

Я выключила музыку и ушла на работу пораньше.

* * *

Заглянув в приоткрытую дверь, я убедилась, что Хелен всё еще спит. Сегодня днем она чувствовала усталость, поэтому я помогла ей подготовиться к дневному сну. Я всё еще привыкала к механическому подъемнику, с помощью которого помогала ей укладываться в постель или принимать ванну. Мне хотелось, чтобы ей всегда было комфортно, и я боялась, что она не скажет мне, если это будет не так. Но, судя по тому, как она спала — с открытым ртом и похрапывая, словно мопс, — я решила, что с ней всё в порядке.

Вернувшись в гостиную, я подключила телефон к колонкам, поставила свой плейлист для чтения и открыла лежавшую на журнальном столике книгу по истории авиации. Я не особо жаловала нон-фикшн, но мне нужно было на что-то переключиться, хотя бы ненадолго.

Прошел день после того разговора с отцом, но я всё никак не могла перестать прокручивать его в голове. Его пустые глаза. Полное отсутствие интереса к вещам, которые раньше вдыхали в него жизнь. Его безучастность — даже к песне, которая когда-то значила для него так много.

Что я могла сделать? Я играла в эту игру в неведение почти два года; думала, что если не озвучу проблему вслух, то ее и нет. Но вчерашний разговор, каким бы коротким он ни был, ясно как день показал: проблема существует, хочу я это признавать или нет. Как бы я ни пыталась оправдать его поведение, спустя столько времени это уже нельзя было списать на простую скорбь. И я понятия не имела, что с этим делать.

Спустя час я поняла, что читаю одну и ту же страницу снова и снова, так и не усвоив, о чем был абзац, по которому я пробегала глазами. Я так глубоко ушла в свои мысли, что не услышала, как Маттиас вернулся домой.

— Что слушаешь?

Я вздрогнула, уронив книгу на диван.

— Боже, ты меня напугал до чертиков. — Я встала, поправляя блузку. Три дня назад мы могли вести себя дружелюбно, но это не значило, что так будет всегда. Возможно, это был случайный момент, одноразовое событие. В конце концов, я всё еще была его сотрудницей, а он всё еще… он.

— Хелен дремлет в своей комнате, — сказала я, прежде чем он успел спросить.

— Я знаю. Я только что заходил к ней.

— Понятно.

Я выпрямилась, совершенно не зная, что сказать. Почему всё стало так неловко? Мы так непринужденно болтали, пока мыли посуду, да и во время похода за покупками он был вполне ничего, но сейчас казалось, будто между нами снова выросла невидимая стена. Я принялась вертеть в пальцах подвеску в виде тако на своем браслете — ту самую, которую Стелла прислала мне на день рождения несколько лет назад в память о том случае, когда мы ради смеха решили поучаствовать в конкурсе по поеданию тако. Мы с треском провалились.

— Так ты собираешься сказать мне, что слушаешь? — его голос звучал нежно и глубоко, и я понятия не имела, означает ли это, что он в хорошем расположении духа или нет.

Затем он мягко улыбнулся — эти розовые губы, этот теплый взгляд, — и стена снова была снесена кувалдой. Насовсем, как я надеялась.

— Хм, я не уверена, — я отпустила браслет и на секунду прислушалась, пытаясь узнать нежную мелодию, которую выводили виолончель и фортепиано, но так и не смогла точно определить, что это. — Я просто включила плейлист для чтения.

Классика была единственным, что я могла слушать, когда мне нужно было полностью на чем-то сосредоточиться — не то чтобы сегодня это сильно помогло.

— Хм.

Я приподняла бровь.

— И что это «хм» должно значить?

— Да так, просто не думал, что ты из тех женщин, что слушают классику.

Я отступила на шаг и скрестила руки на груди. Похоже, в этой стене всё же остались кирпичи, которые стоило бы выбить.

— Это еще почему? Потому что ты не думал, что мне хватит глубины, чтобы любить такую музыку? Я недостаточно интеллектуальна?

Из его груди вырвался низкий, раскатистый смех, и я отступила еще на шаг. Кем он вообще себя возомнил?

Маттиас поднял руки перед собой, одарив меня мягкой кривоватой усмешкой.

— Не пойми меня неправильно. Я абсолютно уверен, что твоего эмоционального интеллекта вполне достаточно, чтобы ценить классику. На самом деле, мне кажется, она тебе даже идет, — он усмехнулся. — Просто в прошлый раз, когда я сюда заходил, ты слушала банальную попсу.

Я присела на подлокотник дивана, всё еще со скрещенными на груди руками, подавляя встречную улыбку. Я не собиралась так быстро облегчать ему жизнь.

— То есть ты решил, что раз я слушаю Джастина Бибера, то не могу любить Шопена или Вивальди?

Он прикусил губу и пожал плечами — это напомнило мне, как Луис по-детски пожимал плечиками на прошлой неделе, когда я спросила его, как это он умудрился так испачкать белую рубашку всего за один день.

— Что ж, ты не угадал, парень. Я натура весьма разносторонняя.

— Теперь я это вижу.

Мелодия, звучавшая вокруг нас, подошла к концу, и ее сменила одна из моих любимых композиций. Когда я была маленькой, мама иногда работала дома; она включала «Лунный свет», напевая главную тему. Однажды, когда мне было лет пять или шесть, она даже взяла меня за руку и закружила в танце под ритм музыки, застукав за тем, как я слушаю ее вместе с ней.

Маттиас сделал шаг вперед, засунув руки в карманы и вздернув подбородок.

— Хм, Дебюсси. Хороший выбор. Хотя мне, пожалуй, больше по душе версия без виолончели.

Я закатила глаза.

— Прямо-таки ценитель, да?

Он покачал головой.

— Нет, я просто… — Казалось, он хотел сказать что-то еще, и я взглянула на него, призывая продолжать. После того как я открылась ему, мне хотелось, чтобы и он сделал то же самое. Но он не стал. Сглотнув, он качнул головой и усмехнулся:

— Скажем так: я люблю наполнять свою жизнь красотой, а нет ничего прекраснее, чем хорошая музыка.

У меня отвисла челюсть, а мгновение спустя я улыбнулась ему в ответ. Может, он и не выложил мне всё о себе, но это было началом. И я должна была признать: что-то в его характере начинало мне нравиться. Это было как глоток свежего воздуха по сравнению с удушливой атмосферой дома. Мне… мне это нравилось.

Я обожаю, что ты так же любишь музыку, как и я.

Каждый раз, когда я испытываю определенные чувства, кажется, что ты чувствуешь это и включаешь идеальную песню — ту, что способна передать мои внутренние переживания словами или мелодией. Я не знаю, как тебе это удается, но ты не раз доказывал, что обладаешь этой особой способностью.

Снова и снова ты выбирал ту самую песню, о необходимости которой я и сама не подозревала. Быстрый ритм со звоном тарелок и карильонов — для светлых дней, когда я вновь чувствовала себя молодой девушкой. Тоскливую фортепианную балладу — для тех случаев, когда боль затмевала всё остальное, и я не могла сосредоточиться ни на чем, кроме дыхания и попыток пережить эту черную полосу. Нежную скрипичную серенаду — для дней, полных надежды, когда солнце вставало над водой, а его лучи прорывались сквозь шторы в гостиной и согревали наши лица, заставляя нас чувствовать себя такими же бесконечными, как океан.

В тебе есть тот самый эмоциональный интеллект, который, я надеюсь, ты никогда не утратишь. Умение понимать людей без лишних слов, не заставляя их объяснять, что не так, — это величайший из даров. Он так сильно помогал мне всё то время, что мы были вместе, и я уверена, что он поможет всем тем, с кем ты разделишь свою жизнь в будущем. Как я уже сказала, это дар. Пользуйся им. Дари его тем, кто в нем нуждается. Благодаря ему ты уже принес в мою жизнь столько добра. Почему бы не использовать его, чтобы нести это добро и дальше?

С любовью,

Хелен