Маттиас

— Ты выглядишь потрясающе, дорогой.

Я затянул черный атласный галстук-бабочку на шее, пока мама разглядывала меня в зеркале. Кивнув в знак благодарности, я обернулся и прислонился к столешнице в ванной, чтобы встать к ней лицом.

— Так... у тебя есть п-пара на вечер? — Хелен улыбнулась мне, но нельзя было отрицать, что она выглядела изможденной. Под глазами залегли темные круги, хотя она спала днем больше, чем когда-либо.

Я покачал головой, отгоняя дурные мысли. Не было смысла зацикливаться на этом. С ней всё в порядке. Она в норме.

— Нет, иду один. Встречусь там с коллегами.

— И есть какая-то причина, по которой ты не пригласил Адди?

Я закатил глаза.

— С чего бы мне ее приглашать?

— Ой, да брось, Маттиас. Я, может, и старая, но не глупая.

Я вопросительно вскинул брови.

— Ты думаешь, я н-н-не заметила, как ты ведешь себя рядом с ней? Что за последние три месяца я видела твою улыбку чаще, чем за предыдущие пять лет?

Я тяжело сглотнул и отвернулся к зеркалу, принимаясь расчесывать волосы уже в пятый раз. Она была права, но признавать это не имело смысла. Мы не могли позволить себе потерять помощницу — тем более такую хорошую. Даже если у меня и были какие-то чувства к Адди, я бы не стал давать им волю, рискуя всем. Так какой смысл произносить это вслух?

— Знаешь, Мэтт, я бы не сердилась, если бы ты з-захотел быть с ней. Напротив, я была бы счастлива з-знать, что рядом с тобой кто-то будет, когда меня не станет.

Я резко развернулся на каблуках.

— Ой, да брось, Хелен. Не говори так, ты никуда не уходишь.

Она направила кресло вперед, подъезжая ближе к тому месту, где я стоял.

— Мэтт, пожалуйста, ты же знаешь, что...

— Мне пора. Дора побудет с тобой, пока я не вернусь. — Я просил Адди, но она сказала, что сегодня занята. Я поцеловал маму в щеку и направился к выходу.

— Тебе нужно смириться с этим, Мэтт, — крикнула она мне вслед.

Я был уже слишком далеко, чтобы ответить, что никогда этого не сделаю.

Аделаида

Покусывая кожу у основания большого пальца, я подняла взгляд и мысленно снова перебрала порядок песен, которые нам предстояло исполнять.

Обычно перед выступлением я так себя не вела, но нам пришлось полностью поменять сет-лист всего двенадцать часов назад — спасибо невесте за ее внезапное изменение решения — и у нас едва ли был час, чтобы вместе отрепетировать новые песни. Само собой, я была сплошным комком нервов.

— Всё будет в хорошо, — сказал Бенджамин, положив руку мне на плечо. Я кивнула и выдавила улыбку, которая, скорее всего, выглядела фальшиво. Он вернулся на свое место рядом с Габриэль, улыбаясь, и что-то прошептал ей на ухо. Она хихикнула.

Опустив взгляд, я разгладила свое бордовое платье длиной в три четверти; прикосновение к тюлевой юбке немного уняло желание снова поправить прическу. Мои кудри сегодня жили своей жизнью, и как бы я ни старалась их приручить, ничего не помогало.

Бенджамин взглянул на свои наручные часы и сказал:

— Почти пять. Пора занимать места, невеста скоро войдет.

Я снова кивнула, и мы перешли из тесной полуподвальной комнаты, где репетировали, к алтарю красивой церкви: Бенджамин со своей виолончелью, Габриэль со скрипкой. Стены и потолок были расписаны фресками, где золото переплеталось с лазурью, создавая великолепный фон для предстоящей церемонии.

Как только мы заняли свои места, я уставилась на свои черные туфли на каблуках, сосредоточившись на дыхании. Обычно пение было единственным, что могло меня успокоить, но сегодня всё было наоборот.

Краем глаза я следила за священником, который направлялся к алтарю. Как только он встал на место, то произнес в микрофон:

— Прошу всех встать, и встретить невесту.

Рядом со мной Бенжамен прошептал:

— Пять, шесть, семь, восемь, — и они начали играть, а музыка подействовала на моё нервное сердце, как бальзам. Невеста попросила идти к алтарю под «Can't Help Falling in Love», звучащую на фоне.

Двери церкви распахнулись в тот самый миг, когда я начала петь. Я подняла голову, чтобы увидеть гостей и входящую невесту. Мой взгляд скользил по присутствующим, ни на ком не задерживаясь дольше секунды.

И вдруг — глаза цвета чернил.

Мой взгляд метнулся обратно. Мне показалось?

Но нет. Там, среди гостей, сидел Маттиас, и его взгляд был прикован к моему. Он был в третьем ряду, прямо передо мной, в белой рубашке и классическом черном смокинге, выглядя еще более божественно, чем обычно.

Я видела, как невеста идет к алтарю в великолепном атласном платье, но, как ни старалась, не могла сосредоточить на ней внимание. Маттиас не отводил взгляда, и я тоже. В то время как две с лишним сотни пар глаз в зале были устремлены на сияющую невесту, его глаза смотрели только на меня.

В его выражении лица читалось удивление, но вместе с ним — столько благоговения. Я знала, что пою хорошо; я знала это с тех самых пор, как мама заставляла меня подпевать детским песенкам. Но от того, как он смотрел на меня, я не просто чувствовала себя способной. Я чувствовала себя гениальной.

И потому следующие полторы минуты я пела для него — о невозможности не влюбиться в кого-то.

Никогда в жизни я не пела ничего более правдивого.

* * *

Я издала тихий стон удовольствия, откусив кусочек торта «красный бархат», лежавший на моей тарелке с золотой каемкой. Я пела почти без перерыва последние четыре часа и не думаю, что смогла бы простоять на этих каблуках еще хоть пять минут.

Когда я наклонилась за следующим божественным кусочком, на мои обнаженные плечи легли две ладони. Я пискнула от неожиданности, почувствовав, как теплое дыхание коснулось моего уха.

— Привет.

Я обернулась с широкой улыбкой — это был он. За вечер он успел снять пиджак и закатать рукава белой рубашки, обнажив рельефные предплечья, от вида которых всё моё тело затрепетало.

Он отодвинул стул рядом со мной и сел.

— Так вот что ты имела в виду, когда сказала, что собираешься в церковь.

Я ухмыльнулась и поднесла вилку к губам, чтобы скрыть румянец, заливающий щеки. Прикрыв рукой набитый рот, я ответила:

— Разве сегодня днем я была не в церкви?

Посмеиваясь, он сунул руки в карманы.

— Тут ты меня подловила, признаю.

Я подмигнула.

— Я женщина многих талантов.

— Это уж точно, — он улыбнулся мне, и я поймала себя на том, что тону в темноте его глаз — точно так же, как он, казалось, тонул в моих. Весь вечер мы обменивались украдкой брошенными взглядами, но сейчас впервые оказались так близко, и от этого кровь в моих жилах закипела сильнее, чем когда-либо прежде.

Я откашлялась.

— Полагаю, ты со стороны жениха? Мне потребовался целый час, чтобы сопоставить факты.

— Да, он мой коллега. — Он почесал шею. — Ты была просто великолепна. Не могу поверить, что ты никогда не говорила мне, что поешь.

— Примерно так же, как ты «забыл» упомянуть, что играешь не хуже Моцарта?

Он закатил глаза.

С тех пор как наше выступление закончилось, музыка гремела из диджейской стойки в начале огромного конференц-зала, превращенного в бальный. Сейчас диджей ставил медленные баллады, и несколько пар присоединились к молодоженам на танцполе.

Я опустила взгляд на торт, отправляя в рот третий восхитительный кусочек, а когда снова подняла глаза, то вновь оказалась под пристальным вниманием Маттиаса. Его глаза были подобны бушующему пламени, а я была мотыльком, летящим на этот огонь.

Я тяжело сглотнула и сделала глоток воды. Не успела я поставить стакан обратно на стол, как стул Маттиаса скрежетнул по бежевой плитке пола. Он внезапно оказался на ногах и теперь смотрел на меня сверху вниз, протягивая руку.

— Потанцуешь со мной?

Маттиас

Я понятия не имел, зачем только что это сделал.

На самом деле, это была ложь. Я точно знал, что именно заставило меня произнести эти слова. Она была такой очаровательной, когда откусывала огромные куски торта — удивительно для такой миниатюрной девушки. Проще говоря, я не мог оторвать от нее глаз с того самого момента, как она появилась на сцене в передней части церкви сегодня днем.

То, как на ней сидело это платье, облегая грудь именно там, где нужно, и подчеркивая ее бесконечные ноги… Я и не подозревал, что у меня есть слабость к ногам, пока не увидел ее там. Ее веки были слегка подведены черным, а волосы рассыпались по плечам — распущенные, кудрявые и дикие. Мне это чертовски нравилось.

Так что, когда мне выпал шанс побыть рядом с ней хотя бы несколько минут — пусть даже в танце, — я им воспользовался.

Она посмотрела на меня широко раскрытыми глазами, а затем усмехнулась.

— В это трудно поверить, но танцор из меня ужасный.

— О, неужели? Насколько я помню, ты весьма твердо стояла на ногах пару дней назад, когда я поймал тебя на том, что ты ко мне подкрадываешься.

— Засранец, — бросила она, беря меня за руку и широко улыбаясь.

Я вывел ее на танцпол, выложенный черно-белой плиткой в шахматном порядке. Стоило мне отпустить ее руку, как сердце бешено заколотилось. Как она захочет танцевать? Из тех ли она девушек, что просто кладут руки на плечи?

Она не дала мне долго ломать голову над этим, тут же обвив руками мою шею и тесно прижавшись ко мне. Я выдохнул сквозь сжатые губы и осторожно положил ладони ей на бедра. На каблуках она доставала мне до плеча, так что ее губы оказались на уровне моей шеи. Позади нее я заметил Розали, которая показала мне два больших пальца, прежде чем выйти на танцпол с женщиной, которую я раньше никогда не видел.

Мы с Адди вступили в танец на середине песни, поэтому, когда затихли финальные аккорды, мы не разомкнули объятий. В короткий миг тишины между треками она склонила голову мне на плечо, еще плотнее прижавшись ко мне, и мне пришлось сосредоточиться, чтобы тело не выдало реакцию на ее близость. Хватило и того позора с эрекцией во время случая со слаймом. Повторения мне было не нужно.

Когда началась следующая песня, она под моими пальцами вся напряглась и ахнула мне прямо в ухо. На мгновение она перестала танцевать, но тут же снова принялась покачиваться в такт музыке, будто ничего не произошло. Я немного отстранился, чтобы заглянуть ей в лицо.

— Что-то не так?

Она покачала головой слишком энергично, чтобы это выглядело естественно.

— Ничего.

Я опустил подбородок, глядя на нее с поднятой бровью.

— Адди, скажи мне.

Она вздохнула и еще несколько мгновений продолжала танцевать, прежде чем ответить.

— Просто... это была особенная песня для моих родителей.

Я прислушался к тому, что играло. Узнав «Stand by Me» Бена И. Кинга, я спросил:

— Хочешь рассказать об этом?

На какое-то время она опустила голову, словно завороженная своими туфлями. Песня продолжала звучать вокруг нас, и, пожалуй, впервые в жизни я вслушался в слова. Когда Адди снова подняла на меня взгляд, в нём было смятение.

— Моя мама… Она обожала музыку. Знаю, так говорят о многих, но для нее всё было иначе. Музыка была частью ее существа. Она нуждалась в ней, чтобы жить, так же сильно, как в воздухе. — Ее голос звучал тихо, почти шепотом. — И было несколько песен, которые имели для неё особенное значение. Была одна песня Синди Лопер, от которой она смеялась каждый раз, когда слышала ее. Правда, она так и не призналась мне, что именно в ней было смешного. Когда я спрашивала, она просто пожимая плечами и тихонько посмеивалась про себя.

Я усмехнулся, вспомнив тот случай, когда зашел в дом и застал Адди прищелкивающей пальцами в такт какой-то поп-песне. Она, вероятно, и понятия не имела, насколько сильно была похожа на мать. И насколько она сама была особенной.

— А эта, — продолжила она, указав на потолок, — была еще одной из тех самых песен. Под нее они с отцом впервые танцевали в школе. И у них было что-то вроде неписаного правила: как только она начинала звучать, они должны были бросить все дела и танцевать вместе. — Она просияла, глядя на меня. — И неважно, работали ли они в саду, ходили по магазинам или готовили ужин. Они просто останавливались и танцевали.

— Твои родители, кажется, были отличной парой, — сказал я.

Улыбка, которую она мне подарила, была одновременно теплой и горькой.

— Самой лучшей.

Она глубоко вдохнула, и улыбка исчезла с ее лица.

— Но теперь, когда ее нет, отец больше не встает на танец. Он даже никак не реагирует на эту песню, будто она никогда ничего для него не значила.

Она снова опустила голову мне на плечо, и я переложил руки с ее бедер ей на спину, нежно поглаживая. Я закрыл глаза, и мы продолжили танцевать, слушая последние аккорды песни.

Когда я сжимал ее в своих объятиях, до меня дошло: я хотел именно такой любви для неё. Я понятия не имел, были ли у неё парни раньше или была ли она когда-либо влюблена, но я хотел, чтобы она это почувствовала. Я хотел, чтобы у неё было всё.

— Я не думаю, что для него это когда-нибудь могло ничего не значить, — прошептал я ей в макушку. — Может, это просто единственный способ, который он нашел, чтобы унять боль.

Когда мы закончили танцевать, она отстранилась и приподнялась на цыпочки. У меня перехватило дыхание, когда она, казалось, замешкалась — ее губы были чертовски близко к моим. Я выдохнул — то ли с облегчением, то ли в ярости, сам не уверен, — когда они коснулись моей челюсти, прежде чем она направилась обратно к своему столику.

Я собирался присоединиться к ней позже, но мне нужна была минута, чтобы остыть. Направляясь к бару, я заказал виски со льдом.

Пока я осушал свой бокал, я поймал себя на мысли, что вполне могу понять ее отца. Момент, который мы только что разделили, навсегда запечатлелся в моей памяти. И если бы я знал, что больше никогда не увижу Адди, я бы не смог слушать эту песню, не чувствуя, как мой желудок скручивается от боли.

Кажется, я никогда не рассказывала тебе о том единственном разе, когда я была влюблена.

Это было недолго, но это значило для меня всё. Мое сердце никогда не чувствовало себя более наполненным, чем в те месяцы, что мы были вместе.

Ты, вероятно, помнишь истории, которые я рассказывала тебе о двух годах работы в Индии. Но чего ты не знаешь, так это истории о том, как я встретила единственного человека, укравшего моё сердце. Пришу.

Она была прекрасна: ее иссиня-черные волосы сияли на солнце, словно черный алмаз, а глаза были теплого карего цвета, как чистейший шоколад. И она заставляла меня смеяться. О, как же она заставляла меня смеяться! Мы познакомились в клинике, где я работала в свой первый год с "Врачами без границ", и проводили вместе почти всё наше время. Она была моим лучшим другом. А еще она была тем человеком, благодаря которому я осознала: то, что я чувствовала к мужчинам, и близко не стояло с тем, что я чувствовала к ней.

Мне жаль говорить тебе это, но у этой истории нет счастливого конца. В то время я была слишком напугана, чтобы признаться в своих чувствах — и ей, и самой себе. Поэтому, в конце концов, я покинула страну, так и не сказав ей, что я чувствовала. Я больше никогда о ней не слышала.

У меня не так много сожалений в жизни, но это — самое большое из всех. Я умру, так и не сумев сказать ей, что любила ее, или спросить, любила ли она меня в ответ. Хотя, по крайней мере, в этом неведении я могу уйти, воображая, что так оно и было.

Не повторяй моих ошибок. Я прошу тебя — умоляю тебя — говори людям, которых любишь, о своей любви. Не держи это в себе. Я знаю, это может быть страшно — жить в вечном риске, но я могу заверить тебя: это не может быть хуже, чем не знать, что могло бы произойти, найди ты в себе смелость последовать за своими чувствами.

С любовью,

Хелен