Аделаида

Хелен последние пять минут не отрываясь смотрела на шахматную доску, прищурившись и переводя взгляд с одной фигуры на другую. Зевая, я откинулась на спинку стула и заложила руки за голову.

Спустя целую вечность она подняла на меня глаза и усмехнулась:

— Передвинь мою королеву на три клетки вперед.

Я проследила взглядом за траекторией хода ее фигуры и вздохнула:

— А, черт.

Когда я передвинула королеву в указанном направлении, мой телефон завибрировал на обеденном столе, и его экран осветил тускло освещенную комнату. Весна уже начинала уступать место лету, но сегодняшняя пасмурная погода напоминала ранние апрельские дни в Мэне.

Мэтт: Заеду за любимый супом Хелен из моллюсков на ужин. Тебе взять?

Подавив внутренний рвотный позыв, я взяла телефон.

Я: С удовольствием составила бы вами компанию, но я ненавижу морепродукты всеми фибрами души.

Я уставилась на экран, ожидая его ответа, но спустя три минуты поняла, что он не напишет.

Бросив телефон на колени, я снова сосредоточилась на фигурах перед собой. В шахматах я была полным нулем, и у меня не оставалось ни единого шанса обыграть Хелен, если я не буду полностью погружена в игру.

После двадцати минут сосредоточенной работы, от которой начала болеть голова, Хелен произнесла слова, ознаменовавшие мой крах:

— Шах и мат.

Я уронила голову на стол, проклиная себя за свой последний неудачный ход. Когда я снова посмотрела на неё, она сияла от радости.

— Хорошая игра, Шахматный Мастер, — сказала я.

— Ну что я могу сказать, не всем же обладать моим невероятным талантом.

— Ага, конечно, — ответила я, подмигнув ей.

Звук открывшейся и закрывшейся входной двери заставил нас обеих обернуться в сторону входа в кухню. Через пару секунд там появился Маттиас; его бежевый тренч и темные волосы были усыпаны каплями дождя.

— Привет, — сказала я, но мое приветствие осталось без ответа. Вместо этого Матиас стремительно направился в мою сторону, неся в руках два белых пакета. С грохотом поставив их передо мной, он наклонился над столом и буквально впился в меня взглядом.

Я вскинула брови, ожидая объяснений, к чему всё это.

— Как ты можешь называть себя жительницей Новой Англии и не любить морепродукты? Что это за богохульство такое?

Мы с Хелен обе разразились смехом.

— Так вот почему ты ведешь себя как пещерный человек? Потому что я не ем морепродукты? — я снова усмехнулась, и уголок его губ пополз вверх, хотя было видно, что он изо всех сил старается сдержать улыбку.

— Как я и сказал, нельзя родиться в Мэне и не любить морепродукты. Это просто невозможно.

Я фыркнула.

— Что ж, умник, если тебе так важно знать, я переехала в Мэн, когда мне было четырнадцать. И я даже родилась не в США — если это поможет тебе уложить в голове ситуацию с моими кулинарными предпочтениями.

Его брови сошлись на переносице, и он отступил на шаг.

— Что? Откуда же ты тогда?

На лице Хелен отразилось такое же недоумение.

— Я родилась в Монреале, это в Канаде. Мы переехали в Штаты, когда мои родители решили воплотить свою мечту и открыть мотель. — Я усмехнулась. — Чего вы на меня так смотрите? Я же вам рассказывала.

— Да, ты говорила, что переехала, но не из другой же страны! Я думал, ты из Нью-Гэмпшира или что-то в этом роде.

— Не могу поверить, что последние два с половиной месяца мы проводим вместе почти каждый день, а я об этом не знала, — произнесла Хелен.

Я пожала плечами.

— Думаю, просто к слову не приходилось.

Она прищурила один глаз и посмотрела вверх, задумавшись.

— Погоди, раз ты из Монреаля, значит ли это, что ты говоришь по-французски?

— Bien sûr que oui, je parle français. Quoique je suis un peu rouillée. (Конечно, я говорю по-французски. Хотя я немного подзабыла язык).

Губы Маттиаса приоткрылись, и он уставился на меня так, что я покраснела. Я отвела взгляд сразу же, как только наши глаза встретились.

— В нашей семье франкофоном была мама, — сказала я. — Папа в основном говорил по-английски, так что со дня ее смерти у меня не было практики. Те несколько раз, когда мы со Стеллой перекидывались фразочками на «френглише», не в счет. (Франкофоны — это люди, говорящие на французском языке, для которых он является родным, вторым или языком повседневного общения. Это понятие включает жителей Франции, Бельгии, Швейцарии, Канады (Квебек), а также многих стран Африки. Число франкофонов превышает 327 миллионов человек по всему миру).

Хелен подъехала на кресле ближе ко мне.

— Может, тебе стоит попробовать поговорить на нём с отцом? Ему могло бы это понравиться. — Она улыбнулась мне, и я постаралась ответить ей как можно более искренней улыбкой.

— Не уверена, что ему приятны эти воспоминания. Он всегда обрывает меня, стоит мне заговорить о ней.

— Ну, если тебе когда-нибудь захочется поговорить о ней с кем-то другим — я вся во внимании, — произнесла Хелен.

Матиас слегка коснулся моей спины рукой.

— Я тоже.

По позвоночнику пробежала дрожь, и я не знала, было ли это из-за его слов или из-за этого мимолетного прикосновения.

— Спасибо, ребята. — В комнате начал распространяться запах моллюсков, и я снова подавила рвотный позыв. — Оставлю вас двоих трапезничать. Дома меня ждет один маленький парень, который, скорее всего, уже умирает с голоду.

Я уже развернулась, чтобы уйти, когда Матиас окликнул меня:

— Подожди.

Он шагнул ко мне и протянул один из двух пакетов, с которыми пришел.

— Это минестроне. Там хватит и на Луи, и на твоего отца тоже.

Ну как мой желудок мог так сжаться от таких обыденных слов? Я замерла, глядя на него. Это было так… мило. По-другому и не скажешь.

Хелен прервала мои мысли, направляя свое кресло в сторону столовой.

— Передавай привет своим! — крикнула она.

Матиас задержал на мне взгляд еще на мгновение, прежде чем добавить:

— И от меня тоже. — И он последовал за Хелен.

— Обязательно передам, — пробормотала я, оставшись на кухне в одиночестве.

* * *

На следующий день я пришла на работу чуть раньше, и в то же мгновение, как я открыла входную дверь, звуки фортепианной мелодии окутали меня, словно вязаное вручную одеяло холодным осенним утром. Войдя в дом и тихо сняв свои «конверсы», я пошла на звуки музыки. Они привели меня к комнате, которую я считала кабинетом Маттиаса.

Мягко ступая, я приблизилась к — к счастью, открытой — двери. Как только мне стал виден интерьер, я прислонилась к стене в коридоре и позволила себе просто впитывать то, что видела и слышала.

Матиас играл на глянцевом черном рояле, одетый в темно-серую футболку с V-образным вырезом и спортивные штаны. Его волосы были в беспорядке, пряди торчали в разные стороны, слегка завиваясь. Он так редко одевался неформально, что каждый раз это действовало на меня магически. Живот свело судорогой, пока я наблюдала, как он покачивается в такт музыке с закрытыми глазами, полностью поглощенный мелодией.

Должно быть, музыка заворожила и меня тоже.

Он был завораживающим. Он никогда не говорил мне, что играет на рояле, но в тот момент он делал нечто большее, чем просто играл. Он чувствовал музыку, чисто и искренне. Баллада, которую он исполнял, была медленной и меланхоличной, и то, как он качал головой в такт ритму, подсказывало мне: эта песня задевала его за живое.

— Эй, Адди, я и не знала, что ты уже здесь! — раздался голос Хелен у меня за спиной.

Резкий скрежет — звук вздрогнувшего пианиста — заставил меня подпрыгнуть, и в ту же секунду Мэтт резко обернулся. Я попыталась скрыться от его пристального взгляда, но было слишком поздно. Меня поймали с поличным. И всё же я сделала шаг назад, но мои движения были слишком быстрыми, слишком суетливыми. Носки скользнули по недавно натертому воском полу, и прежде чем я успела что-либо предпринять, я уже созерцала встроенные светильники на потолке.

— О боже, Адди! — вскрикнула Хелен у меня за спиной, когда я осознала, что распласталась на паркете.

Как только до меня дошло, что сейчас произошло, я разразилась смехом, не в силах перестать думать о том, как нелепо я, должно быть, выглядела: тайком слушала чужую игру, попалась, а потом грохнулась на задницу, пытаясь сбежать.

Когда мой смех поутих и я снова открыла глаза, я увидела склонившегося надо мной Маттиаса, который не мог скрыть усмешку. Это был уже второй раз за слишком короткий промежуток времени, когда я оказывалась на спине на полу в его доме, чтобы это можно было считать нормальным. Он протянул мне руку, и я за нее ухватилась.

Помогая мне подняться на ноги, он подразнил меня:

— Что, наслаждалась шоу?

Он знал, что мне неловко, и пользовался этим на полную катушку. Засранец. И все же я не могла сдержать улыбки, глядя на него. Может, он и был засранцем, но чертовски милым засранцем.

— А как иначе? Ты играл потрясающе. — Если до этого он шутил, то сейчас я говорила совершенно серьезно. Он был великолепен.

— Спасибо. Мендельсона я люблю играть больше всего, когда выдается свободная минутка.

— Кто бы говорил о скрытых талантах! Я, может, и умею болтать по-французски, но это? — я указала на рояль в комнате. — Это совсем другой уровень.

Он ухмыльнулся.

— Я полон секретов. И, подмигнув, добавил: — Кто знает, может, когда-нибудь ты узнаешь парочку.

Я резко вдохнула, и в груди всё сжалось. Раньше я не была в этом уверена, но теперь знала точно. Я хотела выведать все эти секреты. Хотела знать его так же хорошо, как саму себя.

Хотела быть рядом с ним, чувствовать нашу близость.

Я всегда так гордилась твоими талантами.

Может, я и была предвзята, учитывая, что любила тебя больше, чем всех остальных людей на свете, но мне всегда казалось, что в тебе есть что-то особенное — некая искра, которой у других попросту нет. И я до сих пор так считаю. Не буду лгать, сегодняшний день выдался тяжелым. Но мысли о тех моментах, когда у меня захватывало дух от твоего мастерства, помогли мне со всем справиться.

Даже если я буду долго и упорно размышлять об этом, мне хватит пальцев одной руки, чтобы пересчитать людей, которые впечатляют меня так же сильно, как ты. Кажется, за что бы ты ни брался, ты во всем добиваешься совершенства. Но даже когда что-то не получается, ты извлекаешь максимум из ситуации и всё равно поражаешь меня своей скромностью.

В общем, всё это я веду к тому, что я — твоя самая преданная фанатка.

Только не позволяй всему вышесказанному вскружить тебе голову. Не хотелось бы нести ответственность за твое чрезмерно раздутое эго.

С любовью,

Хелен