Маттиас

Свет, проникавший в мой гостиничный номер, медленно угасал, погружая меня в царство теней. Зевота одолела меня, когда я в десятый раз за последний час переключил канал, так и не найдя ничего стоящего, что было бы не на чешском. Решив, что лучше вздремнуть, я выключил телевизор и лег на кровать — и в этот самый момент телефон рядом со мной завибрировал.

Аделаида: Весь дом украшен к Пасхе!

К сообщению была прикреплена фотография Хелен: её инвалидное кресло было украшено фиолетовыми и желтыми лентами. Позади нее виднелась наша свежеукрашенная гостиная, пестрящая баннерами и лентами всех пасхальных цветов. Я улыбнулся, глядя на то, каким счастливым было лицо моей матери.

Я: Похоже, вы там отлично проводите время.

Аделаида: Хелен устала и сейчас спит, но я уверена, что мне всё равно веселее, чем тебе! Дай угадаю: валяешься на кровати в гостиничном номере и смотришь телевизор?

Черт, а она хороша. И она была права — мне было совсем не весело. Прежде чем я успел накрутить себя мыслями о том, что именно значит моё желание поговорить с ней «лично», я нажал на кнопку FaceTime.

Она ответила после первого же гудка. На лице — ни капли косметики, волосы собраны в небрежный пучок. Стоило ей появиться на экране, как меня поразило, насколько великолепно она выглядит: от едва заметных веснушек, рассыпанных по коже, до распахнутых глаз и длинных ресниц. Я и раньше замечал — чаще, чем мог бы сосчитать, — как она хороша собой, но сейчас впервые почувствовал это так отчетливо. Ну, если не считать того раза с Розали. И мне это не понравилось. Совсем.

Прервав мои путающиеся мысли, она улыбнулась и спросила:

— Звонишь, чтобы подтвердить мою правоту?

Я усмехнулся.

— Вроде того, да.

Изображение в телефоне на несколько секунд размылось, а когда сфокусировалось, Адди уже сидела на трехместных качелях на заднем крыльце.

— Тебе вообще нравится открывать новые места? Ну хоть самую малость? — по голосу было понятно, что она шутит, хотя ее вопрос и задел во мне какую-то струну.

— На самом деле не особо, нет.

Ее улыбка исчезла, а между бровей пролегла складка.

— Погоди, ты же шутишь, да? — Когда я сохранил невозмутимое выражение лица, она фыркнула. — Ты же пилот. Ты обязан любить путешествовать.

Я усмехнулся.

— Я — живое доказательство того, что можно стать пилотом и при этом не любить путешествия.

Она нахмурилась еще сильнее.

— Тогда почему ты выбрал эту работу, если не ради возможности увидеть мир?

Я глубже откинулся на подушки. Мне еще никогда не приходилось облекать в слова причины своего выбора, я не говорил об этом вслух даже маме, но почему-то мне захотелось рассказать всё Адди. Я не понимал, что это значит, но решил, что подумаю об этом позже.

Я откашлялся.

— Мне нравится чувство контроля, которое дает полет. Я... Когда я был младше, я всегда сильно отличался от других детей. Я вытянулся раньше всех. У меня не было отца. Я родился не здесь. Мне нравились странные вещи, вроде книг и классической музыки, а не машины и спорт, как всем остальным парням моего возраста. — Ее черты лица на экране смягчились. — По сути, я отличался от окружающих на всех возможных уровнях, и другие дети напоминали мне об этом при каждом удобном случае. И самое паршивое, что я никак не мог на это повлиять. Я всегда это ненавидел.

— То есть ты стал пилотом, чтобы гарантировать себе работу, где всё будет под твоим полным контролем, — произнесла она с серьезным видом, договаривая за меня мою мысль.

Я кивнул.

Она почесала щеку и со вздохом отвела взгляд в сторону.

— Это очень странно, что мне хочется надрать задницы тем мелким засранцам, даже притом что они уже давно не дети?

Я рассмеялся, откинув голову на изголовье двуспальной кровати.

— Я серьезно, Мэтт. Если бы я узнала, что Луи ведет себя так с другими детьми, я бы ему сама всыпала.

Я снова рассмеялся — на этот раз потому, что ни капли в ней не сомневался.

Она облизнула губы.

— Ну, если тебе от этого станет легче, те придурки сейчас, скорее всего, лысые и сморщенные, и они наверняка мечтают о твоем высоком росте, загорелой коже и волосах цвета древесного угля.

Смех застрял у меня в горле от этих слов, и я зашелся в приступе кашля. Она что, только что сделала мне комплимент? Или просто констатировала факты, без всякого подтекста? И почему мне так хотелось, чтобы за ее словами стояло признание того, что я ей нравлюсь?

Я осознал, что уже какое-то время молча пялюсь на неё через экран, когда она откашлялась и произнесла:

— В общем, мне пора готовить овощи к ужину. Увидимся завтра. Пока! Камера отключилась, и на экране телефона снова появился рабочий стол. Я заблокировал его и со вздохом бросил на кровать.

Чем больше проходило времени, тем сильнее я чувствовал искушение нарушить свое единственное правило, и плевать на последствия. Я не мог выбросить ее из головы. Отрицать это дальше было бессмысленно. С каждым нашим разговором она занимала всё больше места в моих мыслях, и я боялся, что это будет продолжаться до тех пор, пока она не завладеет ими целиком. Но в данной ситуации ставки были слишком высоки, чтобы просто махнуть рукой на последствия.

Я встал, решив, что холодный душ — это именно то, что мне сейчас нужно. Это и еще большая дистанция. Я не мог продолжать переписываться и созваниваться с ней, надеясь, что моя увлеченность пройдет сама собой. Мне придется собрать волю в кулак и держать ее на расстоянии; если я этого не сделаю, расплачиваться за это, возможно, придется не мне одному.

Аделаида

— Ну что, у нас всё готово?

Хелен усмехнулась.

— Д-да, думаю, мы г-готовы.

За последнюю неделю ее речь стала более невнятной. Голос тоже изменился, стал более хриплым, чем раньше, но мы никогда об этом не говорили. Я видела следы разочарования на ее лице, когда ей было трудно выговорить слово или когда я не понимала слова с первого раза. Ей было еще тяжелее, когда она уставала, поэтому она всегда следила за тем, чтобы достаточно отдыхать. Но в остальном болезнь никак не сказывалась на наших отношениях. Она почти всегда была в хорошем настроении, это передавалось и мне. Впервые с тех пор, как я бросила учебу, я не возвращалась с работы измотанной и подавленной. Напротив, я чувствовала прилив сил, когда возвращалась к Луи и отцу. Пусть формально я и была ее работницей, Хелен относилась ко мне так же замечательно, как и я к ней.

Я посмотрела в окно: над водой пролетал самолет.

О чем он думает прямо сейчас? Запутался ли он так же сильно, как и я?

С тех пор как вчера состоялся наш разговор по телефону, я не могла выбросить его из головы. Не знаю, дело ли в том, как он выглядел — такой расслабленный, в домашней одежде в своем гостиничном номере, — или в том, как он мне открылся, но с тех самых пор он захватывал мои мысли каждый раз, стоило мне лишь на мгновение отвлечься.

Этим утром Хелен слушала очередную романтическую аудиокнигу, и мои собственные раздумья уже сводили меня с ума, так что я решила занять нас делом, а заодно разрядить обстановку для нас троих.

Четыре часа спустя мы были готовы. Теперь, когда всё было сделано, нам с Хелен оставалось только найти укрытие с хорошим видом на входную дверь и ждать, когда Маттиас вернется домой.

Через пять минут мы услышали, как дверь отпирают, и Хелен тихо захихикала. Я приложила указательный палец к своим губам, расплывшимся в улыбке, и она послушно их поджала. Затем дверь широко распахнулась — так, будто Маттиас толкнул ее с излишним энтузиазмом — и настало время шоу.

— Эй, я…

Его фразу оборвал огромный горшок с зеленым слаймом, который вылился ему прямо на голову и тело. Он резко вдохнул, когда холодная масса добралась до лица, и этого было достаточно, чтобы мы с Хелен взорвались смехом. Мы не могли остановиться — слезы текли по щекам, пока мы смотрели на обычно безупречного, аккуратного мужчину, полностью покрытого зеленой жижей, с выражением полного шока на лице.

Вытаращив глаза и не в силах пошевелиться, он смотрел на нас, казалось, целую вечность. Наконец он пришел в себя, крайне медленно поднял руки, чтобы стереть слизь с лица, один раз стряхнул ее и встретился с нами взглядом.

— Вы. Покойники.

Быстрее, чем я могла себе представить, он бросился к нам и сгреб меня в охапку прежде, чем я успела улизнуть, вытирая свои липкие руки о мои волосы и спину. Я взвизгнула, что вызвало у него искренний, глубокий грудной смех.

— Не так весело, когда жертвой становишься ты, а? — я видела по его глазам, что он изо всех сил пытается сохранить серьезное лицо. Он кружил меня, насквозь пропитывая мою одежду слизью, и в конце концов снова не выдержал и расхохотался вместе с нами.

Эта затея могла закончиться как угодно, и сейчас я чувствовала огромное облегчение и восторг от того, что он отреагировал именно так, как я надеялась.

Хелен смотрела на нас, всё еще смеясь так сильно, что ей было трудно перевести дыхание.

— О, ты думаешь, тебе это сойдет с рук, да, леди? — произнес Маттиас. — Думаешь, тебе всё сойдет с рук и тебя пощадят? О нет, я так не думаю.

Затем он опустил меня на землю, зачерпнул немного слайма, упавшего на пол, и вывалил всё это на Хелен.

Она взвизгнула точно так же, как и я до этого, но так и не перестала смеяться. Слизь была повсюду: в ее волосах, на белоснежной блузке, на кресле, но нам всем было плевать. Пока он заключал Хелен в свои большие «мерзкие» объятия, я последовала его примеру: зачерпнула остатки жижи, оттянула ворот его рубашки и вывалила ее прямо ему за шиворот. Он выгнулся всем телом и повернулся ко мне с неистовым блеском в глазах.

Он выпрямился, строго глядя на меня. Секунду мы оба тяжело дышали, а затем он бросился на меня.

Инстинктивно я побежала, чувствуя себя кроликом, ускользающим от льва. Мне удалось добраться до кухни, но прежде чем я успела сделать еще шаг, меня подхватили. Я вскрикнула, отбиваясь ногами от своего «нападавшего», но безуспешно. В следующее мгновение Маттиас опустил меня на пол и сам оказался рядом. Он уложил меня в лужу холодной слизи, которая каким-то образом добралась до кухни, я зашлась в хохоте, но он не останавливался. Вместо этого он зачерпнул еще слайма и капнул мне на лицо. Я тщетно пыталась отбиться. Он шутливо прижал меня обратно к полу, размазывая зелень по моему лбу и щекам.

Я тяжело дышала под ним; мы оба продолжали смеяться, пока его пальцы не коснулись моих губ. Наши взгляды встретились, и улыбки медленно угасли. Мы всё еще слышали, как Хелен хохочет позади нас в прихожей, но сами могли лишь прерывисто дышать. Его глаза опустились к моему рту, когда он указательным пальцем обвел мою нижнюю губу.

Задыхаясь, я позволила губам приоткрыться. Я понятия не имела, как мы оказались в таком положении, но теперь Маттиас лежал на мне, прижимаясь всем своим твердым телом к моему, и я была почти уверена, что чувствую, какой эффект на него производит наша близость. Я сглотнула, ощущая, как внизу живота зарождается острое желание.

Должно быть, он заметил реакцию своего тела, потому что отвел взгляд и тяжело сглотнул, прежде чем подняться. Он оставил меня лежать на полу в «луже удовольствия» — и в переносном, и в самом буквальном смысле.

Мой дорогой,

Готов ко второму совету от Хелен? Этот, пожалуй, мой любимый.

Никогда не забывай веселиться.

Жизнь может так легко встать между тобой и твоим счастьем, что ты даже не заметишь, как это произошло, пока не поймешь, что уже не можешь вспомнить, когда в последний раз по-настоящему смеялся. И я не могу не подчеркнуть, насколько важно смеяться.

Без веселья ты никогда не найдешь настоящего счастья. У тебя может быть всё богатство мира, хорошая семья и куча машин во дворе, но у тебя не будет этой искры радости в сердце.

В моей жизни было немало радостных мгновений, когда я смеялась до упаду, так, что едва могла дышать и чуть не писалась от смеха. Именно эти моменты я вспоминаю сейчас, когда знаю, что конец близок.

Когда оглядываешься на прожитую жизнь, ты не вспоминаешь ссоры с близкими или часы, проведенные на работе. Перед глазами не стоят идеально пропылесошенные полы и безупречно выглаженная одежда.

Ты помнишь, как не могла перестать хихикать на задней парте в классе. Помнишь, как пошла купаться в Атлантический океан в мае, хотя вода была ледяной, всего десять градусов, и холод так обжигал кожу, что ты невольно взвизгивала. Ты помнишь, как вы с другом вылили ведро слизи на твоего сына. Вот что остается в памяти.

С любовью,

Хелен