БАЛЛАСТ

~

ХАРПЕР

Нолан держит меня за руку всю первую половину «Красавицы и Чудовища». Когда представление набирает обороты в стиле Кейп Карнажа — с брызгами искусственной крови — и слезы перестают катиться по моим щекам, его большой палец начинает выписывать нежные круги на моей коже, почти зажившей после ожога. Это машинальное движение, словно такое прикосновение настолько естественно для него, что стало второй натурой.

Я даже могу представить нас парой, уютно сидящей в темноте. Что, если бы это было настоящее свидание? Пошли бы мы потом поужинать? Разговаривали бы и смеялись, как обычные люди? Я так долго не позволяла себе предаваться этим сладким мечтам о жизни с кем-то, что даже не осознавала, как сильно скучала по ним. Пустота в груди болит иначе, не так, как когда я думаю об Адаме и о том, что его у меня забрали. Я знаю, что скучаю по нему. Знаю, что одинока. Но именно в этот момент, когда теплая рука Нолана обхватывает мою, я понимаю правду о том, чем занималась последние четыре года. Кажется, я начинаю осознавать истинное влияние травмы, от которой пыталась спрятаться. Я была так сосредоточена на том, чтобы пережить свое горе, что забыла жить.

Приятно испытывать жажду чего-то нового, а не тоску по утраченному.

Когда свет загорается в антракте, Нолан последний раз сжимает мою руку, прежде чем отпустить. Я поворачиваюсь к нему, пытаясь стряхнуть ощущение, будто проснулась после долгого сна.

— Я принесу попкорн, — уверено говорит он. — Что-нибудь еще хочешь?

Во рту внезапно пересыхает. Мне удается выдавить из себя слово, но оно звучит хрипло:

— Фрикадельки.

Нолан смеется. Я уже и забыла, как это звучит. Он так редко смеется по-настоящему. Этот смех глубокий и теплый. Его лицо озаряется, появляются эти убийственные ямочки, и, боже мой, он настолько красив, что у меня глаза болят.

— Не уверен, что здесь есть фрикадельки.

— Тогда подойдут глазные яблоки, — я слабо улыбаюсь, когда он поднимает бровь в немом вопросе. — У них есть коктейль с мармеладом в виде глазных яблок. Принеси мне такой, пожалуйста.

Кивнув, он спрашивает у Артура, который уже доел шоколад и почти прикончил мой попкорн, а затем направляется к буфету. Я не могу не наблюдать за ним. Его хладнокровная властность, хищная грация… Он двигается так, будто смертоносность заложена в его ДНК. Почему он всегда выглядит так идеально? Будь то рабочая одежда, в которой мы отправляемся на ночные приключения, или эта угольно-серая рубашка с закатанными до локтей рукавами и черные брюки, подчеркивающие его фигуру — он всегда красивый. И дело не только во внешности. А в чем-то под этой оболочкой. В том, как он замечает мельчайшие детали. В его спокойном, расчетливом авторитете, который скрывается под маской харизмы, которую он надевает только когда хочет. Я единственная в мире, кто точно знает, кто он на самом деле. И это опьяняет.

Я знаю, что должна быть осторожна с Ноланом Роудсом. Но не могу забыть, как Нолан смотрел на меня в тот день, когда я убила Макмиллана. Казалось, что отчаяние и тревога прорвались на поверхность, и он не мог их сдержать.

«Потому что ты упорно веришь в то, во что хочешь, несмотря на все доказательства обратного, которые у тебя перед глазами», — сказал он.

— Ты держалась за руку с этим человеком, — говорит Артур, пугая меня до чертиков, хотя он все это время сидел рядом. Я была слишком погружена в размышления о сексуальной заднице Нолана и его загадочной привлекательности серийного убийцы, чтобы обращать внимание на окружение.

Боже. Мне правда нужно выпить.

— Точнее говоря, это он держал меня за руку, — отвечаю я, словно подросток, пытающийся преуменьшить свою первую влюбленность перед отцом. Трудно не чувствовать себя так, когда Артур смотрит на меня пристальным взглядом.

— Хочешь, я отрежу ему руки?

Я фыркаю, пытаясь скрыть румянец, который пылает на щеках.

— Господи, Артур. Нет.

— Так и думал, — ворчит он своим самым брюзгливым тоном. Я качаю головой и снова оглядываю места позади себя в поисках Сэма. Убедившись, что поблизости нет никаких признаков его присутствия, обхватываю себя руками и глубже усаживаюсь в кресло. — Итак. Кто он, этот человек, чья рука держала твою так же крепко, как и твоя держала его?

Румянец никак не хочет сходить с лица.

— Его зовут Нолан, — отвечаю я, на случай если он снова забыл. — Он турист.

Артур издает низкое, недовольное урчание. Он не любит туристов, хотя, как и все жители Кейп Карнажа, понимает, насколько они необходимы для процветающей экономики города. Но вместе с туристами приходят проблемы, а для человека, который провел всю свою взрослую жизнь заботясь о нашем странном маленьком городке, существует врожденное подозрение к приезжим, от которого он никогда не избавится.

— Он хорошо к тебе относится? — наконец спрашивает он.

Этот простой вопрос словно разрушает все мои мысли. Ответ должен быть легким.

«Нет», — хочу сказать я. «Он приехал сюда, чтобы убить меня, медленно и мучительно. Отрезать куски от моего тела и приклеить их в свой проклятый альбом с трофеями». Но в то же время — «да».

Я знаю, что он помогает мне ради собственной выгоды, но кажется, что дело не только в этом. Лопата, спрей от медведей, горячий шоколад — хотя он пытается представить эти вещи как практичные предметы, полезные для него самого, он наблюдает за мной так, будто надеется, что я буду счастлива, когда он их дарит.

То, как он смотрит на меня, кажется настоящим, несмотря на все мои попытки убедить себя, что это часть его игры. Боль в его глазах в тот день… Я не думаю, что это можно подделать. Даже то, как он держал меня за руку сегодня вечером. Если бы он действительно хотел, чтобы я страдала, если бы он так сильно меня ненавидел, стал бы он предлагать такое простое, но значимое утешение?

— Я не знаю, — говорю я, не уверенная, отвечаю ли на вопрос Артура или продолжаю свои мысли. — Мне хотелось бы надеяться, что да.

— Это не слишком обнадеживающий ответ.

— Это лучший ответ, что у меня есть.

— Разумно, — бормочет Артур, прежде чем его внимание переключается. — В наши дни трудно судить о характере человека.

Я не знаю, говорит ли он о своем ухудшающемся здоровье, об общем состоянии мира или о том и другом.

— Было бы полезно иметь руководство. Какие-нибудь критерии.

— А ты спроси, разрешил бы он своей маленькой псине гадить среди моих премиальных роз и не убирать? — говорит он, не сводя глаз с лысого мужчины лет шестидесяти, который спускается по проходу тремя рядами впереди. За ним следует женщина с пушистыми светлыми волосами, с массивными золотыми цепочками на шее. Пара выглядит как туристы: одежда для гольфа, чрезмерно выбеленные улыбки и загар от солнцезащитных очков. Артур терпеть не может таких туристов. Кричащих. Высокомерных.

Когда я впервые приехала в Кейп Карнаж, преступления вроде беспорядочного выгула собак не считались бы «убийственным проступком» — этим людям пришлось бы совершить что-то действительно ужасное, чтобы Артур задумался об этом. Но в последнее время… Я не уверена, что его представление о том, что можно считать «преступлением, заслуживающим смертной казни», является точным.

— Думаю, он бы не разрешил, нет, — говорю я.

Артур не смотрит на меня. Все его внимание приковано к этой паре, которая занимает свои места, разговаривает и смеется слишком громко. Он все еще пристально наблюдает за ними, когда внезапно произносит:

— Ты не можешь ему рассказать.

— Что рассказать?

Артур переводит взгляд на меня, его глаза яснее, чем были весь вечер.

— Кто ты такая.

— У меня и в планах этого не было. Я дала слово, что никому не расскажу, и не собираюсь нарушать обещание, — говорю я, кладя руку ему на предплечье и мягко сжимая. — Я позабочусь о городе, не волнуйся…

— Дело не в городе, Харпер. Дело в тебе.

Мои брови хмурятся.

— Что ты имеешь в виду?

— Неправильный человек узнал мою истинную сущность, мою личность, и я стал желанной мишенью. И посмотри, чего мне это стоило, — говорит Артур. Его глаза блестят, когда он поднимает руку к моему лицу. — Храни свое прошлое в безопасности. Или весь мир обрушится на тебя, и ты не знаешь, какие существа вылезут из своих укрытий. Я не вынесу потери еще одной дочери.

Я не могу заставить себя произнести слова, мое сердце сжимается в груди, словно растоптанный цветок. Я не говорю ему, что Сэм подбирается все ближе. Не говорю, что скрывать свою личность, возможно, уже бесполезно. Не шепчу обо всех тревогах, которые окутывают меня удушающими объятиями. Я просто кладу свою руку на его. Прижимаюсь к теплу его ладони. Кивком подтверждаю обещание, данное четыре года назад.

Артур дарит мне слабую улыбку и снова переводит взгляд на пару впереди.

— Ты хорошая девочка, Харпер. Даже несмотря на то, что суешь мои ключи в посудомоечную машину.

Смешок срывается с моих губ, пока я украдкой провожу пальцем под влажными ресницами:

— Ты уверен, что не…

— Я абсолютно уверен, что никогда бы не положил ключи в посудомоечную машину, если именно это ты собиралась сказать, — брови Артура хмурятся, когда женщина тремя рядами впереди слишком громко смеется над словами мужчины. — С нетерпением жду твои топиарии. Возможно, тебе стоит начать с бобра.

— Я ничего не знаю о топиариях.

— Ты научишься. Я верю в тебя.

— Пожалуйста, не надо.

Артур игнорирует мои протесты, пока пара продолжает болтать и смеяться, его раздражение растет с каждой секундой их присутствия. Хотя я и пытаюсь отвлечь его внимание, он, кажется, с удовольствием погружается в свое раздражение и, возможно, немного устает от эмоций, вызванных нашим разговором. Поэтому я позволяю нам погрузиться в дружеское молчание. Вскоре Нолан возвращается с картонным ведерком попкорна в одной руке и двумя коктейлями в другой.

— Вот твой коктейль «Похороны», — говорит он, протягивая мне напиток с озадаченным выражением лица. — Это место просто пиздец какое странное.

— В этом-то и прелесть Карнажа. Он не стыдится своей странности, — отвечаю я. Нолан, кажется, обдумывает мои слова, пока я забираю у него попкорн под предлогом, что так ему будет удобнее устроиться сесть. Но когда он тянется за ним, я убираю ведерко подальше. — А твой где? — спрашиваю я с притворной невинностью. — Ты же не забыл его у стойки… правда?

Пустой взгляд, которым он меня одаривает, слаще коктейля, от которого я отпиваю глоток. Его взгляд опускается на мои губы и темнеет. Я чувствую в нем голод, не имеющий ничего общего с едой. Глубоко в животе у меня закручивается теплый вихрь. Я с ним флиртую. И это работает.

Погодите-ка…

Я с ним флиртую.

И это…

— Ты ужинала? — спрашивает он. Кажется, ему стоит усилий оторвать взгляд от моих губ. Я качаю головой. Он тянется через меня, обхватывает мое предплечье теплой ладонью и тянет ведерко с попкорном, пока оно не оказывается у меня на коленях. — Поужинаем после.

Мои брови взлетают. Сердце колотится в груди, я словно рыба, задыхающаяся на воздухе.

— Разве у нас нет работы?

Нолан лишь пожимает плечами. Он не отводит взгляда от сцены, где гаснет свет и наступает тишина, но я все равно чувствую, о чем он думает, — словно он хочет встретиться со мной глазами, но отказывает себе в этом удовольствии.

— Нам нужно поесть, — наконец говорит он.

Верно. Просто поесть. Обычные человеческие биологические потребности. Это вовсе не свидание. Мы даже не до конца разобрались с той историей с Макмилланом, несмотря на мои вчерашние извинения. Немного сочувствия и попкорн не исправят ссору, вызванную убийством. Наверное.

Не уверена, что мое сердце это понимает. Оно напоминает о себе каждым оглушительным ударом. Становится только хуже, когда шоу близится к концу и Лукас в роли Чудовища падает за декорации на страховочный мат, подстреленный Гастоном под фонтан фальшивой крови. Красавица мстит, сталкивая Гастона в огонь, и в ореоле пиротехники драматическая кульминация быстро сменяется счастливым концом. Я почти не слежу за финальной песней и танцами, несмотря на жонглирование отрубленными конечностями, — слишком много мыслей занимает Нолан. С последним поклоном актеров я помогаю Артуру подняться с кресла для стоячей овации, беря его под локоть, чтобы поддержать. Когда я поднимаю взгляд на Нолана, он смотрит на меня так, словно не совсем понимает, на кого смотрит.

Люди начинают расходиться по проходам. Я тяну Артура за собой, следуя за Ноланом по ряду, но Артур высвобождает руку и снова садится.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я.

— Жду Лукаса, — отвечает он, прислонив трость к пустому креслу с другой стороны. Его взгляд прикован к сцене. — Иди поужинай с тем туристом.

Я колеблюсь, но он отмахивается от меня, отправив восвояси, однако в уголке его губ заметен намек на улыбку. Нолан ждет в конце ряда, поняв, что я не следую за ним, и на его лице вновь появляется то озадаченное выражение — словно я нарушила его ожидания, и он не знает, что со мной делать.

В фойе, пока мы проходим через толпу, нигде не видно Сэма, как и на улице, когда мы выходим на теплый вечерний воздух с легким запахом моря. Многие зрители направляются в паб «Буй и Маяк» на караоке в стиле «Красавицы и Чудовища» и напитки со скидкой. Другие идут на Мэйн-стрит или к набережной, где до поздней ночи открыты более модные бистро и рестораны. Но мы с Ноланом движемся будто в собственном потоке, нас тянет в более темное и тихое место в стороне от толпы, и мы медленно удаляемся от голосов, смеха и света замысловатых викторианских фонарей вдоль улицы. Нолан идет близко ко мне, и хотя он не прикасается ко мне, жар его присутствия согревает мою кожу, словно призрачная ласка.

— Расскажешь, что случилось, когда ты ходила за попкорном, но так и не принесла? — спрашивает Нолан, глядя на меня через плечо.

Я медленно выдыхаю, стараясь не оглядываться вокруг с паникой.

— Сэм.

— Ты его видела?

— Не просто видела. Я с ним разговаривала.

На лице Нолана мелькает тревога, мускул дергается на его стиснутой челюсти.

— Насчет Артура?

Я пожимаю плечами, впиваясь ногтями в ладонь, чтобы не кусать губу.

— Насчет меня.

— Насчет тебя? — переспрашивает он с недоверием в голосе. Ярость исходит от него волнами. — Почему? Чего он хочет?

— Мою историю, — отвечаю я. Это не ложь, но Нолан смотрит на меня так, будто понимает, что это не вся правда. — Он хочет взять у меня интервью для своего документального фильма. Думаю, он все еще убежден, что Артур — это «Ла Плюм». И он знает, что в Кейп Карнаже все не так, как кажется.

— Думаешь, когда станет известно об исчезновении того типа, Макмиллана, это собьет его с толку?

— На это я и надеюсь, но не уверена, — отвечаю я. — Я думала, если все произойдет, когда Артур будет находиться в больнице, это станет идеальным алиби, которое наконец-то похоронит теорию о том, что Артур — это «Ла Плюм». Уверена, еще одно исчезновение удержит интерес Сэма к Карнажу, но по крайней мере Артур будет в безопасности, и я полагала, что если у него не будет ни тела, ни подозреваемого, на которого можно все свалить, он в конце концов будет вынужден уехать. Но что, если Сэм слишком увлечен, чтобы сосредоточиться на чем-то, кроме истории, которую он так одержимо хочет рассказать? Может быть, все эти усилия были напрасны.

— Это не так, — Нолан берет меня за руку. В его теплом прикосновении такое облегчение. Я не знаю, что меняется между нами и почему. Не могу понять то мучительное выражение, которое он мне дарит. Знаю только, что не хочу, чтобы это чувство заканчивалось. — Я найду способ направить его по правильному пути.

— Правильный путь ведет прямо ко мне. Может быть, я… — я сглатываю, отводя взгляд к темноте вокруг. — Может быть, я совершила ошибку. Позволила эмоциям взять верх, и сделала неправильный выбор.

— Правильный путь ведет прочь из этого чертового города. Именно туда он и отправится. Я тебе обещаю, Харпер, — говорит он тихо, с грубой ноткой в голосе. Его рука крепче сжимает мою. Когда я поднимаю взгляд на Нолана, на его лице нет ни тени сомнения, ни колебаний. Он не герой. Это обещание не связано с моралью. Нолан Роудс — злодей. Он будет лгать, манипулировать, даже убивать ради этого обещания. Он сожжет этот город дотла, лишь бы сдержать свое слово. — Ты сделала то, что должна была сделать, и он уедет, когда не получит желаемую историю. Нам просто нужно держаться выбранного курса.

Я слабо улыбаюсь и киваю, но в глубине души знаю: Сэму будет нелегко переключиться на раненого преследователя, когда он уже идет по кровавому следу другого.

Возможно, Нолан не знает всех подробностей моей встречи с Сэмом, но, глядя, как он держит меня за руку, пока мы идем по извилистой тропинке из утрамбованного гравия к пустой детской площадке, я задаюсь вопросом: думает ли он о том же? Или, может быть, он размышляет о всех способах, которыми намерен сбить Сэма со следа. Хотя я украдкой поглядываю на него краем глаза, вижу только твердую решимость на его лице, пока он смотрит вперед. Возможно, мне не стоит слишком полагаться на его обещания. Но когда мы останавливаемся и смотрим вниз на тропу, по которой пришли сюда, я понимаю, что верю ему. Может, я и не верю в героев, но доверяю человеку рядом со мной, который дает клятву и держит ее.

Некоторое время мы стоим в тишине, наблюдая за городом и надвигающейся темнотой. С нашего маленького холма видно, как посетители расходятся в разных направлениях. Море мерцает вдалеке, отражая последние лучи угасающего дня.

— Пусть разойдутся сначала, — говорит он. — Чтобы нам не пришлось драться за столик где-нибудь.

Я сажусь на качели на цепях, раскачиваясь вперед-назад.

— Я бы посмотрела на смертельную схватку за начос в «Буе», но согласна с тобой. К тому же я объелась попкорном.

Нолан едва заметно улыбается, прежде чем сесть на качели рядом со мной. Долгое время мы молчим, слушая скрип звеньев. Я замечаю, как Лукас выходит из театра с Артуром. Он помогает ему дойти до обочины, и хотя слов не слышно, язык тела говорит достаточно ясно: Лукас вот-вот попадет под автобус осуждения. Когда Артур бьет внука по голове рукоятью трости, я фыркаю от смеха.

— Как вы познакомились? — спрашивает Нолан, пока мы наблюдаем, как Лукас бежит по улице к общественной парковке.

У меня готова ложь именно на этот вопрос — та самая, что четыре года назад придумал для меня сам Артур. Я могла бы рассказать Нолану ту же историю о том, что мы дальние родственники. Но вместо этого говорю:

— Я ночевала в своем фургоне недалеко от винокурни Ланкастеров. Как-то раз пошла в город за продуктами и проходила мимо этого же парка, когда увидела проезжающий старый «Шевроле-Нова». Мой папа возился с ретро-автомобилями, так что я сразу заметила. Но через несколько минут он снова проехал мимо, в том же направлении. А потом еще раз.

— Кто-то преследовал тебя? — спрашивает он, и хотя пытается говорить ровно, в его голосе слышится нотка злобы.

— Сначала я так и подумала. Поэтому остановилась и сделала вид, что завязываю шнурок, а сама ждала, когда машина снова появится. Думала, может, мне просто показалось. Но, конечно, машина проехала мимо в четвертый раз. Внутри был всего один мужчина. Ехал медленно. Но он смотрел не на меня. Он наблюдал за тремя маленькими девочками, которые играли в салки в парке без присмотра взрослых. У меня просто… было предчувствие… — я раскачиваюсь на качелях, глядя на улицу и вспоминая инстинкт, что вспыхнул у меня в крови. И ярость. В периферийном зрении я вижу, как кулак Нолана сжимается на цепи, и чувствую, как в нем бурлит та же злость. Возможно, мы начали как враги. Два монстра без души. Но наши тени похожи. — Я поднялась сюда и села на качели, чтобы присматривать за девочками. А той ночью выследила его. Но Артур нашел его первым, и я появилась как раз после убийства.

— И Артур не попытался напасть на тебя? — спрашивает Нолан.

— Он был сильно удивлен, но нет. Вообще-то, мы сразу нашли язык. Общие интересы и все такое, — на моих губах появляется задумчивая улыбка, пока я смотрю, как Лукас паркуется перед театром ровно настолько, чтобы помочь дедушке устроиться на пассажирском сиденье старого «Ягуара», после чего они уезжают в сторону поместья. — К концу той ночи он предложил жить у него, если я пообещаю научиться заботиться о Кейп Карнаже так же, как это всегда делал он. Дальше ты знаешь.

Я чувствую, что Нолан смотрит на меня, но не оглядываюсь.

— Это большая ответственность.

— Да, но это странный городок. Он притягивает много замечательных людей, это точно. Но такое место манит и плохих. Здесь быстро воцарился бы хаос, если бы не было того, кто его защищает. Йейтс и его заместители явно не справляются, а Артур не сможет делать это вечно. Кто-то должен занять его место и присматривать за Кейп Карнажем.

— Ты устаешь?

— Конечно, — пожимаю я плечами. — Иногда.

— Ты заботишься о Кейп Карнаже. Ты заботишься об Артуре, — я ощущаю всю тяжесть его внимания, пока он говорит. — А кто заботится о тебе?

Я медленно перестаю качаться. Дыхание застревает в легких. В носу щекочет аромат сандала и кедра. Мои мысли скачут сразу в нескольких направлениях. Когда я поворачиваюсь к нему, Нолан пристально смотрит на меня.

— Я сама, — отвечаю я.

Мы долго смотрим друг на друга, не двигаясь. Я не знаю, как он воспринял мой ответ. Но точно знаю, что никто и никогда раньше не задавал мне этот вопрос. Кроме Артура, Нолан — единственный, кто знает мою истинную сущность. Но он, кажется, понимает и все остальное. Бремя этой ответственности. Боль утраты, которую я не в силах остановить. Нолан видит все это. Он видит меня. И сейчас он смотрит так, словно хочет приютить каждую частичку моей разбитой души.

Нолан поднимается с качелей. Он не отводит от меня взгляд, останавливаясь прямо передо мной, заслоняя собой улицу, море и луну, парящую в небе за его спиной. Вся вселенная вокруг будто исчезает.

— Может, для разнообразия, позволишь кому-то позаботиться о тебе, — говорит он.

Мое сердце начинает бешено колотиться. «Нужно уйти», — твердит рациональный голос в моей голове, словно повторяя мольбу. Но этот голос становится все тише с каждой секундой его взгляда, пока окончательно не затихает.

— Может быть. Есть предложения, кто этим займется? Твоя версия «позаботиться» может включать в себя сбрасывание меня в океан с булыжником на ноге.

Нолан опускается на колени передо мной, хватая меня за лодыжки, чтобы удержать на месте. Его глаза мерцают в темноте. Я могла бы оттолкнуть его. Сбить с ног. Темное возбуждение пробегает по венам, когда я представляю, побежит ли он за мной. Но я уже знаю — побежит. Он не остановится, пока не поймает. Будет наслаждаться каждой секундой погони. И, вероятно, получит удовольствие, наказывая меня за это.

Как и я.

— Я не собираюсь причинять тебе боль, — говорит он.

Это не похоже на обещание, но мне хочется в это верить. Хочется довериться. И если бы я могла просто рассказать ему правду — что я не та, за кого он меня принимает — возможно, все стало бы проще. Я знаю, что не святая после всего, что сделала. После того, как оставила его умирать. И все же я задаюсь вопросом: простил бы он меня, если бы я была честна? Но я не нарушу обещание, данное Артуру.

— Я не та, кем ты меня считаешь, — все, что я могу сказать, и то, шепотом. Как будто если скажу громче, это разрушит мою клятву.

— Да, не та, — говорит он, медленно разводя мои ноги в стороны. — В тебе гораздо больше, чем я ожидал.

Эти слова можно понять по-разному — и хорошо, и плохо. Но жар его прикосновений вызывает бурю в моей крови. Я чувствую, как становлюсь влажной. Соски твердеют, по коже бегут мурашки, и прохлада на улице тут не при чем.

— Я так сильно хочу тебя, Харпер, — он отводит мою вторую ногу в сторону, широко раздвигая. — Я чертовски изголодался по твоему вкусу, — шепчет он. Мое дыхание становится прерывистым, пока его руки скользят вверх по голеням, коленям. Он подхватывает край юбки и медленно задирает ее. — Только об этом и думаю.

Я тоже думаю только об этом.

Не произношу этих слов, но он читает их во мне — словно я проецирую их в пространство между нами. Его взгляд все еще прикован к моему, пока он задирает юбку выше, пока та не оказывается на бедрах.

— Позволишь мне попробовать?

— Нет, — говорю я, и он замирает, словно камень. Я испытываю облегчение из-за того, что он тут же остановился, не колеблясь ни секунды. В его глазах так ярко горят искренние вопросы и беспокойство, что я чуть ли не смеюсь. Мне нравятся его слова и все фантазии, которые они пробуждают. Но еще больше нравится злить его, возможно, потому, что я знаю: он никогда не перестанет принимать мои вызовы. В его глазах все еще мелькает страх, что он перешел черту, пока я не наклоняюсь чуть ближе с дьявольской ухмылкой. — Не просто попробовать. Я тебе не какая-то закуска.

Я шире раздвигаю ноги. На лице Нолана появляется хищное выражение.

— Если начнешь, то закончишь чертову трапезу.