ДРЕЙФ

~

ХАРПЕР

Ливень просто заливает. И еще чертовски холодно. Я привыкла находиться на улице в ужасную погоду, но днем. Быть одной в темноте под проливным дождем — это совсем другое дело. Это слишком близко подводит меня к мыслям о прошлом, которое я изо всех сил стараюсь забыть. Напоминает тот первый глоток свободы после ужаса, что сжег во мне все хорошее, оставив лишь сырую, необожженную сталь. Нечто, что можно было отковать в клинок, но слишком хрупкое, чтобы стать смертоносным. Я лишь увидела горн. Мне предстояло познать его пламя.

Крепче сжимаю лопату на плече, шагая по неосвещенной тропинке, ведущей к реке Баллантайн и пойме. Хотя почва неровная, вся в камнях и корнях, я не обращаю особого внимания на тропу или опасности в темноте. Я все еще погружена в прошлое, хотя ненавижу вспоминать то время. Особенно заброшенный дом, куда меня притащили, или гнетущий холод подвала, или запах мочи и дерьма, страха и смерти.

Ненавижу вспоминать тяжелые шаги наверху, или то, как отчаяние и безысходность пожирали мою душу, когда Адама забрали. Звук бензопилы, или крики Адама, или маниакальный смех мужчины, убивавшего моего парня этажом выше. И как я прижимала ладони к ушам с такой силой, что надеялась раздавить этот звук в своем черепе.

Я ненавидела первые дни после побега из того адского дома, когда меня затянуло в водоворот полиции, адвокатов и репортеров. Когда меня заставили столкнуться лицом к лицу со своей уязвимостью.

По правде говоря, я не чувствовала себя выжившей. Я чувствовала себя неудачницей.

Я хотела быть похожей на женщину, которую бросили в тот подвал вместе со мной в день смерти Адама. Пока я, заикаясь, беспомощно бормотала о смерти Адама, она была хладнокровна и спокойна, хотя ее лицо было залито кровью, а плечо сильно вывихнуто.

«Да», — сказала она. «Он убил Адама. И обещаю тебе, Адам будет последним человеком, которого тронул Харви Мид».

А потом она отдала мне свою чертову рубашку.

Слоан Сазерленд. Она была не просто выжившей — она была воином. Отважной. Решительной. Непобедимой.

Казалось, что я должна вспоминать свои первые минуты свободы после побега из подвала с чувством облегчения или даже гордости. Но нет. Потому что, прячась под дождем и наблюдая, как Слоан и ее будущий муж вершат возмездие над этим чертовым монстром Харви Мидом, я поняла, насколько слабой была на самом деле. Слоан оказалась не просто сильной девушкой — она тоже была убийцей, причем даже более опасной, чем Мид. Я не до конца это осознавала, пока не выследила ее и не узнала ее самые сокровенные тайны.

Печально известная Ткачиха Сфер, убийца убийц, женщина, которая охотилась на серийных маньяков и превращала их в произведения искусства. Но даже в те первые мгновения, просто наблюдая, как они с Роуэном расправляются с человеком, который похитил и едва не убил меня, я осознала, как далеко мне предстоит зайти, чтобы стать такой же непобедимой, как она.

Может, этого не будет.

Я не стану такой, как она. Она, наверное, никогда не спит с включенным светом. Держу пари, она не боится оставаться одна под дождем и в темноте. Она бы уже десять раз убила Нолана. Она бы сказала: «Пошел ты нахуй, и твоя кожа, и твои убийственные ямочки на щеках, и твои красивые глаза. Я не поддамся влиянию горячего психопата». Потом она вырвала бы ему глазные яблоки, перерезала горло, и сама выкопала бы все тела. Она бы знала, что делать с Сэмом и как защитить Артура, не попавшись. Ей не понадобилась бы ничья помощь.

Тяжелый вздох вырывается сквозь мои сжатые губы, воздух настолько холодный, что от моего дыхания среди капель дождя поднимается пар. Я точно никогда не стану точной копией Слоан. Потому что жалею, что велела Нолану оставить меня в покое в магазине Майи. Лучше бы он был рядом во время этих эксгумаций, даже если он просто еще один придурок, который хочет меня убить. Это пиздец какой-то.

Но что еще хуже, я злюсь на него не только из-за дрона, или из-за того, что он не смог отвлечь Сэма, или из-за его колких слов об Артуре, или даже из-за всех его ошибочных представлений о том, что я сделала. Что реально разъедает меня изнутри — боль от всего этого. Я начала убеждать себя, что ему не все равно на меня, когда он подарил мне спрей от медведей, или когда он встретился со мной взглядом, снимая одежду, чтобы переплыть реку, глядя на меня так, что у меня все сжалось. Я готова была поклясться, что почувствовала, как между нами натянулась нить, как по хрупкому волокну пробежала искра. Но на самом деле это всего лишь уловка. Он просто помогает мне, чтобы вернуть свою книгу. И, похоже, даже это его не сильно волнует, раз уж он не написал, не позвонил и не забрал меня для наших ночных вылазок.

Просто нужно помнить, что любая его доброта, какой бы незначительной она ни была, подразумевает только одно: приблизиться к своей цели. Убить Харпер Старлинг.

Я прикусываю губу и подтягиваю лямку рюкзака повыше на плечо, затем выключаю налобный фонарь, приближаясь к дороге, по которой хлещет дождь. Машины Нолана здесь нет. Обычно он паркуется на узком участке гравия, который уходит вглубь территории, чтобы было не так заметно, хотя в любом случае по этой дороге почти никогда никто не ездит. Противоречивый клубок эмоций сжимает мое сердце. Я испытываю облегчение. Я встревожена. И, к счастью, я очень зла. Гнев — единственная полезная эмоция из этого набора, поэтому, переходя дорогу, я сосредотачиваюсь на том, что должно быть в центре моего внимания. Испортить жизнь Нолану Роудсу.

Как он смеет отказываться от нашей сделки? Как он смеет предполагать обо мне самое худшее, даже несмотря на то, что я тоже серийная убийца и защищаю другого серийного убийцу? Как он смеет дарить мне спрей от медведей, а потом оставлять одну бродить по ночам, когда эти медведи могут встретиться на пути?

Как он смеет… готовить горячий шоколад…?

Я резко останавливаюсь на краю поймы. Нолан сидит слева, у валунов, где мы обычно оставляем инструменты, на складном табурете под брезентом, натянутым на ветвях. Он склоняется над походной горелкой, помешивая дымящуюся жидкость в кастрюльке. Две кружки и баллончик взбитых сливок стоят в свете фонаря у его ног.

— Я уж думал, ты не придешь, — говорит он, когда я подхожу ближе и рассматриваю эту сцену. Он не задерживает взгляд слишком надолго, чтобы я могла что-то прочесть по его выражению лица. Я тяну паузу, полная решимости сохранить внутри ярость, что все еще кипит под кожей. Просто стою под хлестким дождем, барабанящим по капюшону куртки, с руками, засунутыми в карманы. Нолан бросает настороженный взгляд в мою сторону, и я вопросительно приподнимаю бровь. — Решил сделать горячий шоколад, чтобы согреться. Если уж работать под дождем, то можно сделать это занятие более приятным.

«Я могла бы найти другие способы согреться», — думаю я, когда в голове всплывает образ Нолана, раздевающегося до трусов под дождем. Качаю головой, чтобы прогнать непрошеные мысли, и это движение еще больше углубляет складку между его бровями.

— Не хочешь горячий шоколад? — спрашивает он, и хотя пытается выглядеть безразличным, мне кажется, я замечаю тень разочарования на его лице.

Я хочу горячий шоколад. Но не хочу принимать ничего от этого придурка. Знаю я его игру: он просто пытается вернуть мое расположение, чтобы я не отправила его альбом куда-нибудь подальше. Поэтому качаю головой.

— Нет, спасибо, — отвечаю я, опуская рюкзак и расстегивая его, чтобы достать фонарь. В этот момент мои пальцы задевают бутылку на дне рюкзака. Достаю ее, чтобы проверить этикетку. «Ягодная кровавая баня» — клубничная искусственная кровь от Майи.

«Это изменит твою жизнь», — сказала она Нолану на моем заднем дворе на днях, когда он стоял там с отрубленными руками.

Я уже пробовала ее съедобную кровь раньше. И да, она действительно изменит чертову жизнь.

— Знаешь что, — говорю я, ставя фонарь и открывая бутылку, чтобы понюхать. Сладкий аромат клубники наполняет ноздри. Я не могу уловить землистый, мускусный запах других ингредиентов. Но знаю, что они там есть, и прячу их вместе с красной предупреждающей этикеткой на передней части бутылки под пальцами. — Может, и правда выпью. Добавим немного «Кровавой бани» на взбитые сливки. Давно не пробовала. Майя была права, когда говорила, что это изменит твою жизнь.

Взгляд Нолана скользит по мне, оставляя после себя покалывающее ощущение. Я не реагирую. Стараюсь не показывать слишком большой интерес к горячему шоколаду, как будто мне плевать, буду я его пить или нет. Но потом мне становится не плевать. Очень даже.

— Ладно, — говорит он. Я слышу в его голосе облегчение, когда он выключает плиту и берет кружки, наливая в них дымящуюся жидкость. — Это горячий шоколад с чили из «Затонувшего корабля». Надеюсь, подойдет.

Я стараюсь не улыбаться слишком широко.

— Идеально.

Нолан встряхивает баллончик со взбитыми сливками и наливает щедрую порцию белой пены на поверхность каждой кружки, потом протягивает одну мне. Я капаю пару капель клубничной крови на свои сливки, а затем, потянувшись, щедро поливаю его кружку вязкой красной жидкостью.

— Не очень люблю клубничный вкус, — говорю я с приторной улыбкой, продолжая выдавливать из бутылки, пока он наконец не отдергивает свою кружку. — Предпочитаю малиновый, но большинству людей клубника нравится больше.

— Спасибо, — произносит Нолан, глядя на красные полосы на своих сливках. Когда он переводит взгляд на меня, я делаю глоток напитка.

— Спасибо, — я поднимаю кружку, словно произнося тост. — Так заботливо с твоей стороны.

Нолан кивает. Когда он делает глоток своего напитка и проглатывает порцию сливок, я с трудом сдерживаю злорадную ухмылку.

— Дождь должен утихнуть примерно через полчаса, — говорит он, задумчиво глядя на пойму. — Может, стоит немного подождать. Нет смысла зря возиться.

— Конечно, — я подношу чашку к губам, незаметно макая палец в сливки с красными каплями. Когда Нолан не смотрит, я стряхиваю их за спину. Он, наверное, замечает движение периферийным зрением, потому что его подозрительный взгляд обращается ко мне.

— Комары Кейп Карнажа, — говорю я, помахивая рукой перед лицом, словно отгоняя комара. — Их не отпугивает небольшой дождик.

Он кивает, раскладывая для меня второй стульчик и подвигая свой, чтобы освободить место. Но под брезентом не так много пространства, когда я сажусь рядом. Я чувствую его тепло. Его присутствие проникает сквозь слои одежды в мою кожу.

Мы долго молчим. Это не должно быть комфортной тишиной, но она именно такая. Я привыкла к его спокойному присутствию. Не уверена, старается ли он намеренно не разговаривать со мной, как я стараюсь не говорить с ним. А может, это просто его характер. Стоический. Скуп на слова, когда у него нет желания или необходимости быть обаятельным. Но как бы мы ни старались вести простые разговоры, сосредоточенные только на работе, нам часто хочется сказать больше. По крайней мере, мне.

— Спорим, в детстве ты и представить не могла, что окажешься здесь, — говорит он, не отрывая взгляда от слоя ила. Я следую за его взглядом. Наши недавние раскопки трудно различить в темноте — следы на мягкой почве с редкой растительностью смыло сильным дождем.

Делаю глоток напитка.

— Не могу сказать, что это было на моей доске желаний.

— У тебя правда были такие? — говорит он. Я бросаю вопросительный взгляд на Нолана и замечаю, что он наблюдает за мной с большим интересом, чем я ожидала. — Доски желаний?

— Да, — отвечаю я, и мечтательно улыбаюсь. — На самом деле, долгое время.

— И что же на них было?

На этот раз я не отвожу взгляд от Нолана, сдвигая капюшон с влажных волос. Почему он спрашивает? Ему правда интересно? Сколько стоит рассказать? Сколько держать при себе, когда эта нить между нами так и тянет, словно умоляя дать хоть что-то, и увидеть, что я могу получить взамен?

— Сначала там были всякие штуки про диснеевских принцесс, — говорю я. — Я хотела работать в зоопарке или дрессировать животных. Поэтому там было много нарядов для моей собаки, когда родители наконец разрешили мне ее завести.

— Не думал, что ты из тех, кто наряжает собак.

Я пожимаю плечами, отводя взгляд.

— Другая жизнь. Другое время.

— Твои родители потакали твоей страсти к нарядам для собак?

На моих губах появляется грустная улыбка.

— Пока могли.

Я не вдаюсь в подробности. Даже не смотрю в его сторону. Просто продолжаю разглядывать кладбище, раскинувшееся перед нами. Думая о прошлом, я чувствую, будто каждый раз, когда я умоляла смерть оставить меня в покое, она только глубже вонзала в меня свои когти. И когда я наконец решила принять ее, то обнаружила, что именно смерть стала ключом к жизни. Теперь я погружена в нее. Владею ею. Защищаю. Борюсь за нее. Но та первая боль от утраты? Тот первый поцелуй горя? Я бы все отдала, лишь бы не чувствовать этого.

— У тебя их больше нет, — говорит Нолан.

— Костюмов для собаки? Нет. Я избавилась от них, когда Пипс разодрал штанины мистера Тейлора, а потом нагадил на сцену во время моего выступления на шоу талантов в шестом классе. Мне пришлось столкнуться с горькой правдой: из меня вышел довольно паршивый дрессировщик.

Нолан усмехается. Смех тихий, но искренний, и я не слышала его с самого первого дня нашей встречи в кофейне. Этот звук поражает, словно дротик, путая все мои чувства.

— Я бы дорого заплатил, чтобы это увидеть.

— Да, — говорю я, закатывая глаза, — уверена, ты бы наслаждался моим унижением.

Делаю глоток горячего шоколада и чувствую, как взгляд Нолана упирается в повязку на тыльной стороне моей руки. Его присутствие ощущается на периферии моего зрения, и сначала я думаю, что он не станет давить на меня. Но затем он произносит:

— Я не про костюмы для собаки. Я про твоих родителей. Их у тебя больше нет?

Я сглатываю, качаю головой.

— Нет, — опускаю взгляд на свои руки, словно там может быть что-то, чего я раньше не замечала. — Автокатастрофа. Пьяный водитель. Меня не было дома, я осталась ночевать у подруги, чтобы родители могли пойти на ужин в честь годовщины. Мы ели блинчики, когда в дом Кэролайн приехала полиция.

Я просто смотрю в свою кружку, моргаю, борясь с нахлынувшими воспоминаниями. Уверена, Нолан думает обо мне тысячу ужасных вещей. Может быть, некоторые из них правда. Может, я и не сбивала Нолана, но я видела его на той дороге. Я оставила его там, на произвол судьбы. И мой моральный компас сбился задолго до нашей встречи. Потому что с того дня, как погибли мои родители, все, о чем я могла думать, все, чего я могла желать — это уничтожить тех, кто творил злодеяния. Даже если для этого мне пришлось стать такой же, как они.

— Поэтому ты уехала, когда сбила меня на Дивизион-роуд?

Я медленно поворачиваюсь к нему. Он смотрит прямо в мои глаза. Как и каждую ночь, свет слишком тусклый, чтобы разглядеть то самое коричневое пятнышко. Но сегодня я видела, как тьма в его взгляде сгустилась, когда он подумал, что попал в точку своим комментарием о «Ла Плюме». И я задаюсь вопросом, происходит ли то же самое сейчас.

Он никогда не изменит своего мнения обо мне. Так зачем же пытаться убедить его, что я лучше, чем он думает?

В ответ я бросаю лишь одно слово. Произношу его четко, ясно и бесповоротно:

— Нет.

Первая разрываю зрительный контакт, переводя взгляд на береговуюлинию и мы погружаемся в молчание. Допиваю горячий шоколад, но продолжаю держать кружку, и Нолан делает то же самое. Мы молчим, пока дождь постепенно стихает до мороси, и барабанная дробь капель сменяется мягким постукиванием по тенту над нами.

Я уже собираюсь предложить начать работу, когда слышу отдаленный звук со стороны дороги.

Выпрямляюсь на стуле и оборачиваюсь.

— Ты это слышал? — шепчу я.

— Нет…

Я напрягаю слух, надеясь, что это всего лишь игра воображения, но потом слышу снова. Звук закрывающейся дверцы машины или багажника. Этот характерный глухой стук настолько прочно вплетен в повседневную жизнь, что его можно узнать даже на расстоянии.

— Что происходит? — спрашивает Нолан.

— Я что-то услышала. Похоже на звук закрывающейся дверцы машины, — вылезаю из-под тента, чтобы посмотреть в сторону дороги. Здесь слишком много деревьев и густых кустов, чтобы что-то разглядеть. Делаю шаг в том направлении, напряженно прислушиваясь к другим звукам. — Может, показалось… — говорю я. Но я никогда не игнорирую свои инстинкты. А они подсказывают мне, что я точно что-то слышала.

Делаю еще один шаг к тропинке, ведущей к дороге.

— Ты это видела? — спрашивает Нолан, и в его голосе столько неподдельного испуга, что я резко оборачиваюсь и вижу, как он пригибается, уставившись на фонарь с открытым от шока ртом.

Вот дерьмо.

— Эм… что увидела?

Нолан приближается к фонарю, его голова покачивается из стороны в сторону, словно он ищет что-то в свете.

— Оно двигалось.

— Уверена, это просто ветер.

— Нет, — он обхватывает фонарь руками, с недоверием на лице. — Там было какое-то… существо… внутри света. Ты видела это?

— Ш-ш-ш, — я машу рукой в его сторону и напряженно прислушиваюсь к звукам со стороны дороги. — Это твое воображение. Наверное, из-за недосыпа.

— Нет, Харпер. Я не выдумываю. Посмотри на это, — до нас доносится отдаленный звук тихого голоса сквозь деревья. Мы здесь не одни. — Оно движется…

Я вырываю фонарь из его рук и швыряю через берег в воду под испуганный вздох Нолана.

— Оно утонет, ты злая…

Я опускаюсь на колени и зажимаю ему рот ладонью, заглушая его возмущенные протесты.

— Слушай меня сейчас же, Нолан Роудс, — шиплю я. Его глаза широко раскрыты от тревоги, и я всматриваюсь в них, пытаясь достучаться до крупиц здравого смысла, которые могут таиться в их глубине. — В этом чертовом фонаре нет ничего, понятно? Ни существа, ни феи, ни духа, ничего. Все это у тебя в голове. Я, возможно… подмешала тебе кое-что, — говорю я. Его приглушенный голос отдается вибрацией под моей ладонью. — Когда Майя говорила, что ее искусственная кровь изменит твою жизнь, она не шутила, — я не отрываю руку от лица Нолана и не свожу с него глаз, одновременно хватая чайник с горячим шоколадом боковым зрением и швыряя его в воду. Следом летит и плита. — В ней содержится псилоцибин. Волшебные грибы.

Нолан отрывает мою руку ото рта:

— Ты накачала меня наркотиками?

Я пожимаю плечами:

— Может, чуть-чуть, — признаюсь я, перебрасывая через насыпь обе наши кружки. — А под «чуть-чуть» я имею в виду много. Наверное. Кто знает.

— В смысле?

— Ну, я просто налила наобум, понимаешь? Я же заранее не измеряла твой индекс массы тела.

— Ты ужасный человек, — шипит он сквозь зубы.

— Ты уже знал это, помнишь? — я выдергиваю стул из-под него, когда он собирается сесть, вероятно, чтобы переосмыслить все свои жизненные решения, и швыряю его в воду, пока задница Нолана с глухим стуком опускается на влажную землю. — Потом предъявишь претензии, потому что здесь кто-то есть, и нам нужно спрятаться. Быстро.

— Не могу поверить, что ты накачала меня наркотой, — говорит он, окидывая взглядом окрестности, словно видит совершенно иной мир, нежели тот темный и унылый, что окружает нас.

— А я не могу поверить, что ты двигаешься как улитка, я же сказала, кто-то приближается к нашему маленькому кладбищу. Шевелись! — я закидываю свой рюкзак на одно плечо, его — на другое, а потом хватаю Нолана за запястье и поднимаю на ноги. Сую лопату ему в руку. — Ты сегодня в магазине вел себя как придурок. Чего ты ожидал?

— Я? — Нолан хмурится, его взгляд падает на мою забинтованную руку, пока я спешу снять брезент с веток. — Я просто волновался из-за тебя.

Мое движение замедляется, когда его слова укореняются в сознании, и в груди расцветает тепло. И я уверена, именно этого он и добивается, хотя выглядит так, будто сообщает мне правду, возникшую в дымке, вызванной наркотиками. Но это уловка. Он хочет получить альбом. Он скажет что угодно, чтобы заполучить его.

Качаю головой и сосредотачиваюсь на своей задаче, надеясь, что тепло в сердце исчезнет.

— Я не собираюсь отправлять тебя в тюрьму из-за небольшого ожога, Нолан. Ты, конечно, странно вел себя из-за руки, но вел себя как настоящий придурок, когда говорил про Артура.

Я засовываю брезент под мышку и осматриваю местность вокруг, но не могу найти подходящего места, чтобы спрятаться. Деревья слишком редкие. Камни слишком открытые. Если мы побежим через равнину, нас могут заметить, а даже если и нет, мы оставим свежие следы в грязи.

Нолан берет меня за руку:

— Пойдем, — шепчет он, пока голос чужака становится все ближе. Он тянет меня за собой к берегу и реке, которая извивается через лес.

— Нет…

— Это единственное место, куда можно пойти.

Он прав — это единственное подходящее укрытие. Но там я буду еще более уязвима, чем если бы сидела на открытом месте. Потому что я не умею плавать.

Адреналин разливается по венам, когда я крепче сжимаю его руку и следую за ним вниз по склону к узкому берегу. Нолан не останавливается у кромки, он просто идет дальше в темную воду, таща меня за собой, словно не чувствует ни моего колебания, ни дрожи в руке. Холодное течение наполняет мои ботинки и обволакивает лодыжки. Вода поднимается по икрам, кружится вокруг коленей. Мне удается переложить телефон в нагрудный карман куртки, прежде чем вода достигает бедра. К тому времени, как река касается нижней части груди, я вся дрожу — то ли от холода, то ли от страха, не знаю.

— Стой, — шепчу я.

Нолан оборачивается, смотрит на меня. Это не его обычный проницательный взгляд, но даже в своем психоделическом тумане он понимает, что я не могу идти дальше. Он открывает рот, чтобы что-то сказать, но голос из темноты прерывает его.

— …съемка дроном вдоль реки, — говорит мужчина с возвышенного берега над нами, — с закадровым текстом о покупке собственности после исчезновения предыдущего владельца…

— Это Сэм, — шепчу я.

Нолан кивает и тянет меня за руку ближе к себе, защищая от течения и ракурса с берега.

— Я видел его сегодня, он выходил из офиса «Вицерой» на Мэйн-стрит.

— Компания, которая купила эту землю.

— …съемки в сумерках, туман или плотные облака. Надо взять металлоискатель…

Мы стоим неподвижно и молча в реке, голос Сэма становится все тише, пока он продолжает осматривать территорию, хотя у него нет разрешения здесь находиться. Мои губы дрожат. Я сосредотачиваюсь на направлении, откуда доносятся слова Сэма, хотя становится все труднее расслышать его из-за шума дождя о воду и пульсации моего сердца в ушах. Я чувствую на себе взгляд Нолана, но не смотрю на него. До тех пор, пока он не шепчет нечто настолько неожиданное, что Сэм вдруг кажется далеким воспоминанием.

— Ты такая красивая.

Я встречаюсь взглядом с Ноланом, пытаясь разгадать выражение его лица в темноте.

— Ты говоришь это только потому, что тебе кажется, будто я состою из световых червей или подобной ерунды.

— Нет.

Я не знаю, понимает ли он, что все еще держит мою руку под водой. Что его палец выводит повторяющийся узор на повязке. Что он может причинить мне боль, если захочет. Достаточно легкого нажатия на рану — напоминания, четкого сигнала, что мы все еще враги. Но он не делает этого. Он поднимает другую руку, двигаясь медленно, словно боится спугнуть, и проводит по моей щеке, оставляя запах реки.

— Ну, когда ты сказала… Теперь у тебя на лице светящиеся червячки.

— Замечательно.

— Но я уже тогда, при первой встрече, считал тебя красивой.

Его пальцы скользят по линии моей челюсти, опускаются к шее, касаясь точки пульса. Он следит за движением своей руки, и это прикосновение кажется одновременно благоговейным и запретным. Я изо всех сил стараюсь не закрывать глаза. Сердце бьется так, будто хочет вырваться из груди.

— А потом ты узнал, кто я.

— Это ничего не изменило.

— Нет. Это изменило все.

Он встречается со мной взглядом, его ладонь лежит на моей шее. Он мог легко сомкнуть руки на моем горле и сжать. Одно мгновение — и мое тело окажется под водой. Несколько секунд — и воздух покинет мои легкие, а вода заполнит их.

Возможно, Нолан тоже об этом думает, потому что удерживает мой взгляд, медленно поднимая пальцы один за другим, а затем опускает руку. Между нами словно опускается стена из тени. Что-то темное, холодное, потустороннее.

Мы все еще смотрим друг на друга, когда слышим голос Сэма — похоже, он возвращается к дороге. Наша связь не прерывается, даже когда через несколько мгновений закрывается дверца машины. Только когда мы слышим, как автомобиль проезжает по ближайшему мосту, нить между нами рвется, и мы возвращаемся на берег.

Но только когда мы стоим на камнях у вершины берега, глядя на кладбище перед собой, он наконец отпускает мою руку.