В ПЛЕНУ ТУМАНА

~

НОЛАН

— Я давно не водила машину, — говорит Харпер, уставившись в зеркало заднего вида и настраивая его. Она покусывает губу, и от каждого ее укуса исходят световые блики. Мне нужно перестать пялиться на ее рот. Просто пиздец как сложно это сделать, когда она настолько красива, что мое сердце сжимается каждый раз, когда приходится отводить взгляд. Она словно ангел — ее кожа светится изнутри, переливаясь разными цветами.

Но она не ангел, черт возьми. Она накачала меня наркотиками. Она настоящий демон. Но не стоит об этом слишком много думать, иначе я начну видеть демонов повсюду и окончательно сойду с ума.

Я отвожу взгляд, закрываю глаза и откидываю голову на пассажирское сиденье, пока мир пульсирует вокруг.

— Могу себе представить почему.

— Не по той причине, о которой ты думаешь.

Я поворачиваю голову, чтобы увидеть ее лицо.

— Этого было недостаточно?

В глазах Харпер вспыхивает боль, прежде чем она скрывает ее и заводит двигатель. Когда мне удается пробить ее защиту, я не радуюсь. Я все еще жду этой радости, но чем ближе подбираюсь к цели и чем глубже раню ее, тем больше мне кажется, что я промахнулся.

Она ничего не отвечает, просто включает передачу и медленно выезжает с заброшенной дороги, где я спрятал арендованную машину — на всякий случай, если Сэм проедет мимо участка на реке Баллантайн. Ебучий Сэм Портер. Он слишком близко подбирается к ней. Я бы с удовольствием сорвал с него скальп. Как же приятно будет снять с него кожу голыми руками и чувствовать, как плоть отделяется от костей. Но, наверное, это плохая идея, да и мне нужно сохранять последние остатки рассудка. Я делаю глубокий вдох, снова закрываю глаза и откидываюсь на сиденье, пока не начинаю чувствовать, будто оно поглощает меня.

— Что ж, — мрачным тоном произносит Харпер, — тогда я не повезу тебя в «Кейпсайд».

— Почему?

— Потому что ты сказал, что хочешь содрать кожу Сэма голыми руками.

— Я это вслух сказал?

Харпер резко смотрит на меня. Кажется, я вижу румянец на ее щеках. Она не отвечает мне, замедляя машину и поворачивая к поместью Ланкастер.

Возможно, нам потребовалось шесть лет, чтобы добраться до места назначения, а может, всего несколько мгновений. Время больше не имеет для меня смысла. Единственное, в чем я уверен: Харпер Старлинг — мой спасательный круг на этой планете. Если я не буду с ней, то могу застрять в другом измерении. Мне нужно прикасаться к ней. Я не смог удержаться тогда у реки. И сейчас не могу. Поэтому протягиваю руку, кладу ладонь на ее руку, а она вздрагивает.

— Приехали, — говорит она, выключает зажигание и вырывается из моей хватки. Почему я чувствую потерю ее тепла в своей руке? Почему я вообще пытаюсь дотронуться до нее? Она явно придерживается плана. Враги до смерти или до полного уничтожения. Почему я не могу сделать то же самое?

Я следую за ней, когда она ведет меня от улицы к воротам своего коттеджа и придерживает их для меня. Дойдя до входной двери, она отпирает ее и не оглядывается, чтобы проверить, иду ли я за ней. Конечно, я видел ее дом через окна, но это первый раз, когда я нахожусь внутри. Все именно так, как я ожидал, если не считать того, что мои ноги поглощает геометрический узор на каменном полу. Интерьер простой и практичный. Украшений немного, но я уверен, что каждое из них имеет особое значение. Шахматная доска, чьи фигуры, кажется, двигаются сами по себе. Резная деревянная косатка. Яркое макраме с изображением пейзажа юго-западной пустыни. Фотография мужчины и женщины с белокурой девочкой лет четырех-пяти. Я беру ее в руки и всматриваюсь в лица. Должно быть, это Харпер с родителями. В ее улыбке есть непринужденность, легкость, чего нет в той версии Харпер, что сейчас стоит на кухне. Женщина, которую я знаю, выкована разрушением.

Возможно, это единственный способ выжить в этом мире — самому стать разрушителем.

Я смотрю на Харпер, следя за каждым ее движением в мерцающих бликах света, пока она снимает куртку. Она оглядывается на меня через плечо, словно чувствует мой взгляд.

— Я принесу тебе халат, кину твою одежду в стирку, — говорит она, расстегивая клетчатую рубашку. В этот момент я бы отдал все, чтобы она повернулась ко мне лицом. Чтобы увидеть, покрывает ли биолюминесцентное свечение все ее тело. Чтобы разглядеть изгиб ее груди, вздымающейся в такт неровному дыханию. Чтобы увидеть свет на ее коже. Плавные линии бедер. Мягкость ее тела. Чтобы понять, блестит ли ее киска от возбуждения из-за меня.

Господи Иисусе, блять.

— Ладно, — произношу я, проводя руками по лицу, пока мой член побаливает от внезапной потребности.

Харпер смотрит на меня с недоумением. Свечение внутри нее сгущается до оттенков красного и оранжевого. На мгновение мне кажется, что она подойдет ко мне. Но вместо этого она поднимается по лестнице. Я все еще стою с руками на лице, пытаясь усмирить свою эрекцию, когда она возвращается в халате, с другим, перекинутым через руку, а в забинтованной руке сжимает свою мокрую одежду.

— Держи, — говорит она, подходя ближе, чтобы протянуть мне халат. Я неуверенно беру его. — Иди за мной, — она ведет меня в короткий коридор, ответвляющийся от кухни, и указывает на ванную, пока сама забрасывает свою мокрую одежду в стиральную машину, стоящую в чулане напротив. — Можешь положить свою одежду сюда, когда переоденешься. Просто закрой крышку, и машинка запустится.

Я киваю и делаю, как она сказала, хотя эта простая задача занимает у меня куда больше времени, потому что я застываю, глядя на свое отражение и пытаясь понять человека, который смотрит на меня оттуда. Я проделал такой путь и ждал так долго, чтобы отомстить за брата. И теперь стою в доме его убийцы с стояком из-за женщины, которая отняла его жизнь?

— Это из-за грибов, — говорю я себе. — Они просто затуманивают твое сознание.

Проблема в том, что каждый раз, когда я повторяю, это звучит все больше как ложь. А что, если они ничего не затуманивают? Что, если они, наоборот, разгоняют туман?

К тому времени, как я выхожу из ванной и запускаю стиральную машину, Харпер уже открывает пиво. Пустая бутылка стоит на кухонной столешнице. Она также достает текилу и запивает ей после пива.

— Тебе придется остаться здесь на ночь, потому что я никуда тебя не повезу, — заявляет она, когда я подхожу. — Так что, похоже, мне придется за тобой присматривать. Какая радость.

Я усмехаюсь. Хорошо, что хоть один из нас сохраняет ясность мыслей. Мне нужно взять себя в руки.

— Звучит логично, — говорю я, забирая со столешницы текилу и делая глоток прямо из горлышка. Жгучесть растекается по горлу, и я цепляюсь за это ощущение. Мне нужно выжечь ее из своих вен.

— Ты убила Билли. Я пришел убить тебя. Ты крадешь мою книгу и подсыпаешь мне наркотики. А потом за мной же присматриваешь. Замкнутый круг, не так ли? — я поднимаю руку, показывая ей татуировку уробороса. Я знаю, что она листала мой альбом. Она уже поняла, кто сделал мне эту тату и что я с ним сделал, когда он закончил.

Я делаю еще один глоток из бутылки, а Харпер следит за каждым моим движением затравленным взглядом. Ее светящаяся кожа остывает до голубого свечения. Ее голос твердый, но я замечаю в нем оттенок меланхолии, дрожь чего-то более глубокого, когда она говорит:

— Я не хочу сейчас с тобой спорить, если ты на это рассчитываешь.

— Какие аргументы ты можешь привести? Ты сделала то, что сделала.

— О, я могла бы привести множество аргументов, — она закатывает глаза, прежде чем сделать долгий глоток пива. — Проблема в том, что ты из тех людей, которые будут спорить со мной, даже если я скажу, что небо голубое. Если ты захочешь верить, что оно зеленое, будешь доказывать свою версию. Неважно, насколько ты, блять, неправ. Ты будешь верить в то, во что хочешь верить, и никто не сможет изменить твое мнение.

— И почему ты считаешь меня настолько неадекватным?

— Понятия не имею, — рычит она, повышая голос с каждым словом, — может быть, потому что ты оставил отрубленную голову в моей гребаной кормушке для птиц? Разве это похоже на поступок адекватного человека?

— А ты сама образец морали? Ты позвонила тому старику-убийце, чтобы спросить, не он ли это сделал, а потом вытащила голову из кормушки, понюхала ее и прижала к груди. Именно так и поступил бы убийца, скрывшийся с места аварии, тебе не кажется?

Она вырывает бутылку из моей руки, делает большой глоток и со стуком ставит ее на стойку.

— Без понятия.

— Еще бы, — я подхожу ближе к Харпер, прижимая ее к стойке. Она не отступает, не сдается. Даже когда я наклоняюсь так близко, что чувствую запах текилы в каждом ее выдохе. Ее взгляд опускается к моим губам, а когда снова встречается с моим, клянусь, я вижу в глубине ее серебристых глаз нечто большее, чем просто ярость. — Ты убегаешь ото всего, не так ли? Ты убегаешь от меня.

— Неужели? Ты угрожал мне, запугивал, шпионил, и все же я стою прямо здесь, черт возьми.

Она права, но в то же время ошибается. И я говорю не только об аварии. Я имею в виду сейчас, в Кейп Карнаже. В магазине Майи. Каждую ночь, когда мы копаем, а она настаивает на том, чтобы идти домой пешком. В машине, когда она отстранилась от моего прикосновения. Всего несколько мгновений назад. Я знаю, что она видела, как я смотрел на нее. Она не отводила взгляд, пока я не почувствовал эту неопровержимую тягу — невидимую нить, которая натягивается каждый раз, когда она рядом.

Даже сейчас она смотрит на меня с этим своим опьяняющим вызовом, но внутри я знаю, что она отступает, убегает, замыкается в себе.

И если она думает, что я не смогу найти ее там, она ошибается. Потому что я в ее мыслях, точно так же, как она всегда в моих. Я вижу это в мелькающих серебряных искрах ее глаз. В розовом свечении на ее щеках. В пульсе, что вспыхивает токами света на ее шее, и в неровном дыхании, что трепещет в ее груди. Ее поза, ее взгляд, прикованный к моим губам, кричит о желании.

На мгновение время замирает, и я просто смотрю на Харпер Старлинг. Мгновение, что может длиться вечность, балансируя на острие клинка. Это уроборос, пожирающий сам себя, где насилие и желание переплетены.

А в следующее мгновение мы сталкиваемся в жестоком поцелуе.

В этом поцелуе нет ничего нежного. Нет доброты. Нет милосердия. Только зубы, впивающиеся в губы. Когти, впивающиеся в кожу. Кровь, стекающая по языкам. Это чистая борьба и чистое желание. Когда я обхватываю ее лицо руками, она впивается зубами в мою нижнюю губу. Когда я хватаю ее за волосы и оттягиваю голову назад, обнажая шею, чтобы укусить и приласкать, она проводит ногтями по моей груди так сильно, что выступает кровь. И когда я прижимаю ее к столешнице, она стонет и срывает халат с моих плеч, просовывая бедро между моих ног, чтобы почувствовать мое возбуждение своей кожей.

— Если ты меня ненавидишь, — говорит она, пока я сжимаю ее грудь и щиплю сосок, заставляя ее ахнуть и приоткрыть губы, — тогда трахни меня так, чтобы я в это поверила.

Молниеносным движением я разворачиваю ее и прижимаю к столешнице, прижимаясь сзади, но махровый халат все еще скрывает ее тело.

— Не говори подобное, если ты не серьезно.

— С чего ты взял, что я не серьезна? — она прижимается задницей ко мне, словно приглашая, и я должен сопротивляться. Но не могу. Я стягиваю халат с ее спины, полностью обнажая ее, комкая пояс в руке, а остальная ткань падает на пол. Она вздрагивает, когда я провожу другой рукой от ее шеи до ягодиц, не останавливаясь, пока не опускаюсь между ее бедер и не накрываю ладонью ее киску. Сразу же ощущаю ее возбуждение, шелковистое и теплое. Мой член становится невероятно твердым. Не знаю, то ли это наркотики затуманивают мой разум, то ли дело в ней, но ни одна женщина не доставляла мне такого удовольствия, как Харпер. Ее тепло, ее запах, то, как она кажется мягкой и податливой в моих руках, несмотря на все смертоносные колкости, вылетающие из ее уст. Я никогда так сильно не нуждался в человеке, тем более, которого мне нельзя желать.

Закрываю глаза и делаю долгий, глубокий вдох, заставляя себя убрать руку от ее тепла. Мне кажется, я чувствую вибрацию в ее теле, когда она тихо стонет.

— Придется вежливо меня попросить, — говорю я, склоняясь над ней, чтобы прошептать на ухо. — Да, я пришел, чтобы убить тебя, но я не буду трахать женщину, которая этого не хочет. Ты хочешь, чтобы я тебя трахнул? Скажи. Хочешь, чтобы я остановился? Скажи.

Она вздрагивает, когда я кусаю ее за шею и успокаиваю поцелуем, но нежное прикосновение моих губ, но потом я опять кусаю ее сильнее за то, что она заставила меня ждать.

— Трахни меня так, будто ненавидишь, — выдыхает она.

Я усмехаюсь и провожу рукой по ее телу, чтобы шлепнуть по заднице. Она вскрикивает, но ее крик переходит в стон, когда она сильнее прижимается ко мне.

— Это было не очень вежливо.

— Трахни меня так, будто ненавидишь, пожалуйста.

— Уже лучше. Но все равно грубовато.

— Пошел нахуй.

Я шлепаю ее по заднице сильнее, и она упирается руками в край столешницы, отчего белеют костяшки пальцев.

— Я могу продолжать так всю ночь. И я серьезно, учитывая, что действия грибов в организме будут еще часов шесть-семь. Интересно, кто в этом виноват?

Снова шлепаю, и от этого удара по ее ягодицам пробегают волны света. Каждое ощущение усиливается. Звук болезненного удовольствия, срывающийся с ее губ, становится цветовой волной в моем воображении. Она мягкая, как кашемир, когда я провожу ладонью по ее ягодицам, чтобы успокоить жжение. Даже сеть крошечных родинок на ее плечах превращается во идентичные узоры, как созвездия, нанесенные на кожу.

— Чего ты хочешь? — вырывается у меня сквозь зубы.

— Я уже сказала. Но ты, как всегда, нахрен, не слушаешь, — я снова шлепаю ее. — Господи, блять, просто трахни меня, ради всего святого, упрямый ты мудак.

Мой голос становится приторно-сладким, когда я прижимаюсь губами к ее уху и шепчу:

— Но у меня нет презерватива.

— Я на контрацептивах. И я чиста.

— А откуда ты знаешь, что я тоже чист?

— Я…

Она замолкает, и ее слова тонут в тишине, что сжимается вокруг нас, словно пленка, запечатывая этот момент. Моя рука смыкается на ее горле, и хотя отдаленный голос в голове шепчет, чтобы я сжимал пальцы, пока она пока она не начнет умолять о глотке воздуха, я не делаю этого, а лишь касаюсь ее в предупреждении.

— Скажи мне.

— Я… — ее горло под моей ладонью содрогается от сглатывания. — Я доверяю тебе.

Дыхание застывает в моих легких. Возможно, Харпер говорит вынужденно. Я не должен верить ей. Но даже если это ложь, одна лишь возможность, что это правда, воспламеняет каждую клетку моего тела.

Я был прав, когда сказал, что мне придется выжечь ее из своих вен. Просто не ожидал, что это окажется невозможным. Что она завладеет каждой частичкой меня.

Обхватываю основание своего члена, раздвигаю ее ноги шире и одним резким движением вхожу в ее киску.

Ничто не сравнится с тем теплом, которое я ощущаю внутри нее.

Дыхание вырывается из моей груди. Ее сердце колотится о спину так же сильно, как мое стучит, а мы еще даже не начали. Мы застываем в неподвижности, пытаясь принять наш выбор — добровольное отклонение от судьбы, даже если оно будет мимолетным.

Я должен ненавидеть ее, черт возьми. Я ненавижу ее за то, что она забрала у меня брата. Он был для меня всем, из-за него я хотел стать порядочным человеком. Я ненавижу ее за то, что она разрушила все мои планы с тех пор, как я приехал в этот город. Все казалось так просто. Приехать в Кейп Карнаж. Убить Харпер Старлинг. Утолить жажду мести, которая поглощает все мои мысли. А потом вернуться к жизни. Найти хорошую женщину, милую и покладистую, которая заполнит пустоту, образовавшуюся после ухода Билли. Продолжать жить нормальной, здоровой, продуктивной жизнью. Я не должен был оказаться здесь, трахать женщину, которая чуть не убила меня. И больше всего я ненавижу себя за слабость. Потому что нигде больше не хочу находиться.

Но я могу наказать нас обоих за это.

Выхожу до самого кончика и снова вхожу на всю длину. Боже, она и правда гребаный ангел. Ее киска крепко сжимается вокруг моего члена. Ее стон настолько неземной, что я вижу его, вижу рябь красок, которая окружает меня. Еще один безжалостный толчок — и ее забинтованная рука ложится поверх моей. Она дергает за пояс халата, зажатый в моем кулаке, о котором я даже забыл в своем бездумном желании погрузиться в ее киску.

Когда я ослабляю хватку, она вырывает у меня пояс и накидывает себе на шею, перекинув концы через плечи. Я не двигаюсь, полностью погружен в нее, и пытаюсь осознать, что происходит, когда она поворачивается и бросает на меня быстрый взгляд. В котором я вижу все. Всю ее горечь, едкую ярость. Но я также вижу боль, утрату и горе. Даже намек на чувство вины, которое я так долго искал, — в блеске слез, скапливающихся у нее под ресницами.

— Так, чтобы я поверила, — говорит она, многозначительно взглянув на пояс, отворачиваясь. — Накажи меня. Трахни так, будто никогда не простишь.

Мне кажется, что я покидаю собственное тело.

Я обматываю оба конца пояса вокруг своей руки и затягиваю на ее шее, затем выхожу из нее, обвиваю рукой за талию и поднимаю. Отношу ее в гостиную и опускаю на колени на диван, ослабляя пояс, чтобы не задушить ее. Она издает слабый стон, когда я кладу свободную руку между ее лопаток, прижимая вниз и приподнимая ее зад. Ее киска влажно блестит в тусклом свете, когда я устраиваюсь сзади и снова затягиваю пояс, достаточно туго, чтобы она вздрогнула, но воздух по-прежнему беспрепятственно поступает в ее легкие.

— Ты же слышала мои слова, — шепчу, прижимая головку члена к ее входу. — Скажи, чтобы я остановился. Выйди из игры, — и это не просто напоминание, а завуалированная просьба.

Она издает мрачный, безрадостный смешок.

— И ты мои слышал. Ты меня ненавидишь. Так что давай. Попробуй, черт возьми, уничтожить меня. Я заслуживаю этого после всего, что произошло, тебе не кажется?

Рыча, я сильно шлепаю ее по заднице, а затем вхожу так глубоко, как только позволяет ее тело. Ее стон отдается вибрацией на поясе, который я сжимаю в руке.

Выхожу до конца и вхожу обратно, задавая ритм глубоких, беспощадных толчков. Ее киска плотно сжимает мой член, словно она не может меня отпустить. По ее бедрам стекает возбуждение. Я шлепаю ее по заднице, снова и снова, пока ягодицы не краснеют. Вокруг меня раздаются ее стоны удовольствия, растворяясь в мускусном запахе секса. Каждый раз, когда я сжимаю концы пояса сильнее, она каким-то образом все равно отвечает на мое ослабевающее самообладание и бросает вызов — взять все, что я могу. С каждым грубым толчком и каждым ударом по ее заднице я сам разрываюсь на части, умирая от отчаяния обладать ею.

— Еще, — сквозь зубы выдыхает Харпер, когда я протягиваю руку и провожу пальцами по ее клитору. Спина ее покрыта испариной, мерцающей в свете. Клянусь, я чувствую каждый удар ее сердца, пока она приближается к оргазму. — Дай мне больше.

Затягиваю пояс туже, и она с стоном выдыхает.

— Я... — вхожу в нее так сильно, что она с визгом откидывается вперед, — блять... — повторяю толчок, и ее стон наполняет комнату, — ненавижу... — еще одно яростное движение, и ее соки покрывают мою руку, — тебя.

— Я тоже тебя ненавижу, — хрипит она, пока я безжалостно трахаю ее. — И если ты не доведешь меня до оргазма, я убью тебя голыми руками

Я двигаюсь быстрее. Жестче. Ласкаю ее клитор скользкими пальцами, и она издает мучительный стон. С моих губ срывается шипение, когда электрический ток пробегает по моему позвоночнику.

— Блять. Я бы до смерти затрахал тебя.

Ее лоно сжимается вокруг меня. Ей нравятся эти угрожающие слова, которые могут быть как обещанием, так и фантазией. Поэтому я говорю ей больше, наклоняюсь к уху и шепчу о желаниях, порожденных тьмой и грехом. Может, мне сжать твое горло ладонями и давить, пока ты не перестанешь дышать? Ты этого хочешь? Будешь умолять о воздухе, пока я наполняю твою киску? Может, мне развернуть тебя и затянуть петлю, пока ты давишься моим членом? Ты будешь так красива с раскрасневшимся лицом и налитыми кровью глазами, когда будешь глотать. Хочешь, чтобы моя сперма стала последним, что ты почувствуешь на вкус?

Не только мой член, растягивающий ее киску, или мои прикосновения к клитору доводят ее до оргазма. Но и все те фантазии, которые я ей нашептываю. Она выкрикивает мое имя, когда кончает, и я кончаю вместе с ней, пока мой член пульсирует, глубоко проникая в нее. Я не ослабляю хватку на поясе до тех пор, пока не заливаю ее до последней капли, и пока мое сердцебиение не начинает грохотать в ушах, заглушая все звуки в комнате. Только тогда я развязываю узел на ее шее, но все еще остаюсь внутри ее тепла, не готовый уйти. Не уверен, что когда-либо буду готов. И эта мысль пугает, потому что меня опьяняет ее тепло, но оно запретно. Словно я беру то, что мне никогда не должно было принадлежать. Словно я предаю все, ради чего жил все эти четыре года, с того дня, как очнулся в больничной палате.

Но я все еще хочу этого так же сильно, как и справедливости. Я хочу ее.

И я, черт возьми, понятия не имею, о чем она думает.

Она по-прежнему повернута ко мне спиной, прижимает лоб к руке, и пытается отдышаться. Я пытаюсь придумать, как заговорить, и тут из коридора доносится звук. Стиральная машина. Это вторжение реальности, которое развевает облако похоти.

Медленно выхожу из нее, завороженный видом своего блестящего члена, скользящего по ее набухшей розовой плоти, за которым тянутся световые дорожки.

— Оставайся здесь, — говорю я, смотря, как капли спермы собираются у входа и стекают по бедрам. — Сейчас вернусь.

Она не отвечает. Я оставляю ее, перекладываю одежду в сушилку, потом направляюсь в ванную за теплой мочалкой и полотенцем, чтобы вытереть ее. Второй раз я отвлекаюсь на свое отражение. Я не узнаю этого человека. Человека, которым больше не движет жажда мести, пусть даже это длится всего мгновение. Человека, чьи цели скрыты в тумане. Этот момент кажется таким далеким от той катастрофы, что привела меня сюда. Может быть, я хочу посмотреть, куда приведет меня дорога, когда туман рассеется, вдруг это место окажется совсем не таким, как я ожидал.

Я еще раз осматриваю себя и возвращаюсь в гостиную. Но Харпер уже нет. Ее халат больше не валяется на полу. Мой аккуратно лежит на спинке дивана рядом с одеялом, полотенцем и двумя подушками. На журнальном столике стоит стакан воды и упаковка ибупрофена.

Сверху доносится скрип, и по звуку я понимаю, что он исходит из ее спальни.

Долго стою голый посреди комнаты, а теплая мочалка в моей руке постепенно остывает. Я не знаю, чего ожидал после всего произошедшего, но точно не этого.

В конце концов я надеваю халат и сажусь в кресло, разглядывая геометрические узоры на полу. Возможно, действие грибов начинает ослабевать, потому что странным кажется только это. Яркие огни исчезли, звуки больше не превращаются в цвета перед глазами.

Долгое время я не двигаюсь, пока сигнал сушилки не вырывает меня из грез. Я пытаюсь заново пережить каждый момент этой ночи с Харпер — от того, как ее глаза закрылись, когда я коснулся ее лица и сказал, что она красивая, до момента, когда я вышел из нее, оставляя следы на ее бедрах.

Глубоко вздохнув, иду к прачечной и складываю одежду. Свою кладу на кресло, а затем, с ее одеждой в руках, замираю у подножия лестницы. Не успев передумать, я бесшумно поднимаюсь по ступенькам и оказываюсь на втором этаже.

Дверь ее спальни приоткрыта, сквозь щель льется свет. Сначала я думаю, что она не спит, но это не так. Ее глубокое, ровное дыхание разливается по коридору. Как в ту ночь, когда я убил Джейка, она спит не с одной, а с двумя включенными лампами. Это кажется странным — не просто ночник, чтобы осветить путь, если вдруг проснется, а две большие лампы. Ее жизнь буквально окружена тьмой, и, проскальзывая в комнату, я не могу понять, почему она боится спать без света.

Я стою на пороге спальни Харпер и наблюдаю, как поднимается и опускается ее грудь под лоскутным одеялом. Всего несколько недель назад я многое мог бы сделать в этот момент.

А теперь я чувствую, что не должен вторгаться в ее личное пространство без приглашения. Каждый шаг ближе к ней подсказывает мне остановиться. Не стоит класть ее сложенную одежду на комод или останавливаться у кровати, нависая над ее спящей фигурой, словно призрак. Не нужно опускаться на колени, приближая лицо так близко, что я чувствую мятный запах зубной пасты в ее дыхании, или поднимать руку, чтобы убрать прядь влажных волос с ее шеи. Определенно не стоит целовать ее в щеку. Но я бессилен, как море перед луной. Меня притягивает ее гравитационное поле, несмотря на темную пропасть между нами.

Я касаюсь губами ее кожи так нежно, что она не шевелится, не просыпается. Но когда я отстраняюсь, Харпер словно светится изнутри.