Вера

Съежиться.

Моя первая реакция — съежиться.

Сжаться в комочек и опустить глаза под его взглядом.

Но это только первая. Непроизвольная. Естественная.

Неправильная.

Я не буду отводить взгляд.

И не отвожу.

Легкая дрожь тут же начинает поколачивать тело. Становится холодно даже после горячего чая.

Поднимаюсь ему навстречу и делаю шаг вперед.

Бояться должна не я.

— Что у вас стряслось? — сверлит меня темными глазами. — Что за паника? Мне из школы пол дня трезвонят не переставая.

Молчание.

Тишина.

Густая. Липкая. Наполненная угрозой.

— Ну? — касается плеча Максима. — Так и будем молчать? Что натворил-то?

— Максим, иди в свою комнату, пожалуйста, я хочу поговорить с папой.

Максим поднимает глаза — из-за стола на меня смотрит напуганный ребенок.

— Подожди-подожди, — прерывает меня Володя. — Я вообще-то вопрос задал. Какая еще своя комната?

Подхожу еще ближе.

Меня окутывает аромат.

Запах.

Его запах: аромат разгоряченного тела, смешанный с ноткой свежего, колкого парфюма.

Знакомый до боли… привычный.

Хочется добавить — родной, но уже нет.

Как отрезало.

К нему примешивается что-то еще. Что-то сладковато-приторное.

Как запах гниющих на земле яблок.

Он провонял ей…

И этим лишил себя права командовать в доме.

— Я работаю, — начинает медленно добавлять оборотов злости Владимир. — Вкалываю. Деньги зарабатываю. Все для вас — для семьи…

— Видела я как ты вкалываешь, — тихо говорю я и тут же громче добавляю: — Максим! Иди в комнату.

Перевожу взгляд на Владимира и говорю:

— А для тебя я все уже приготовила. Идем.

Его голова чуть заметно отстраняется, как недавно от пощечины.

Впивается в меня взглядом и бледнеет.

— Что ты имеешь в виду?

Я уверена, что все он давно понял и только тянет время пытаясь собраться с мыслями.

— Идем, — просто отвечаю я и иду на него.

Он вынужден отстраниться и встать боком, чтобы пропустить меня.

Максим выскальзывает вслед и идет в свою комнату.

Направляюсь к балкону и показываю на пухлый чемодан:

— Забирай и уходи.

Владимир застывает на месте у меня за спиной.

От такого соседства мне неуютно.

Мороз пробирает по коже — я больше ему не доверяю. Не верю и жду подлости в любой момент.

Удара в спину я сегодня уже дождалась, больше подставляться не намерена.

Чуть прохожу вперед и разворачиваюсь — хочу видеть его, отслеживать движения.

— Ты че устраиваешь-то?

Голос дрожит от ярости и злости.

— Че за цирк, твою мать?

От грубости слов становится еще страшнее.

Вижу, как сверкают недобрым огнем глаза и сжимаются кулаки.

— Совсем ахринела что ли?

Надвигается на меня.

— Ты здесь больше жить не будешь. Иди куда хочешь — к Карине, Марине, Алевтине или кто там у тебя еще есть из любовниц…

— Замолчи! — рявкает он. — Что ты несешь? Какие еще Марины-Алевтины? Совсем с ума сошла на фоне… — обрывает фразу.

А я словно получаю под дых.

Знаю, что он хотел сказать, но не договорил.

Губы словно слипаются, не позволяя сделать вдох — носом втягиваю воздух и противную вонь гнилых яблок.

Сердце стучит в груди, раскалывая ребра.

— Выкидыша, ты хотел сказать?

— Нет, я этого не хотел говорить.

Молчим.

Мгновение долгое, растягивается словно патока.

— Трус, — выплевываю ему в лицо.

Он удивляется еще раз.

Видимо, мое предназначение на сегодня — удивлять мужа.

Но, как говорится, есть один нюанс.

— Да-да, — повторяю я. — Трус ты. Больше и никто.

Его лицо идет алыми пятнами.

— Трус и слабак, — продолжаю добивать его правдой. — Не хватило смелости признаться и уйти? Или силенок не хватило удержаться?

— Да что ты такое несешь? — устало и раздраженно отмахивается Владимир. — Что за манера из всего драму делать? Трагедию, а?

Собирается с силами, и это видно — чтобы пойти в наступление.

— Я — мужик! Ясно?

Усмехаюсь вместо ответа.

— Я вкалываю, как проклятый, чтобы у вас все было. Ты хоть представляешь каково мне?

— Конечно. Я же за тобой замужем была пятнадцать лет, забыл?

Морщится, как от зубной боли.

— Не ерничай. Ты просто не понимаешь, что значит быть мужчиной. Настоящим мужчиной…

— Ты тоже, — перебиваю его.

И этот удар пробивает его броню по полной — лицо искажается от ярости и обиды.

— Все! — рявкает он. — Закончили бабий треп!

Я же спокойна и холодна.

Усмехаюсь только, но это защитная реакция скорее:

— Закончили, — соглашаюсь. — Вон чемодан — забирай. И радуйся, что я не успела его выкинуть с балкона, как хотела. На развод подам сама.

Делаю шаг вперед и становлюсь вплотную к нему.

От вони чужой женщины просто выворачивает, но я должна сказать ему последние слова с максимально близкого расстояния — чтобы наконец дошло до этого самовлюбленного эгоиста:

— Пошел вон из моей жизни!