Машина бесшумно въехала во двор и остановилась.

— Приготовишь мне ванну?

— Конечно, — я кивнула, вышла и направилась к дому.

У крыльца, обернулась и увидела, Эдик что-то пишет в телефоне.

Не стала ничего спрашивать и подходить. Я вообще никогда не лезу в его дела, никогда не сую нос в то, во что не должна его совать. Уже давным-давно знаю своё место здесь, свою роль, обязанности.

Я ничего не хочу менять. Ничего.

Когда через десять минут он вошёл в дом, ванна была уже готова.

— Тебе с солью или с бергамотом?

— Извини, Том, я не буду сейчас принимать ванну, приму душ, — он развернулся и пошёл к себе в комнату.

Да, комнаты у нас тоже разные.

В мою, он давно не заходит.

Давно — это лет пять уже.

Ах, нет, вру, два года назад он пришёл, слегка выпивший, и всё-таки ко мне зашёл. Я тогда уже почти спала, а он о чём-то разговаривал, рассказывал, и я старалась не слушать — о каких-то его душевных переживаниях.

Между делом он быстро мной воспользовался, а потом всё так же грустно ушёл к себе.

Да, мы давно живём как соседи, и этот прошлодвухгодичный секс я вспоминаю как недоразумение и даже как что-то оскорбительное.

Но я всё ещё живу здесь, я всё ещё его жена и мать нашего сына.

Я не могу разрушить тот мир, который мы создали, и в котором сейчас существуем. Кажется, если однажды, когда-нибудь, сумею разозлиться и послать всё к чёртовой матери — этот мир сразу рухнет. Он мгновенно прекратит своё существование.

И я этого боюсь. Мне кажется, именно я — та подпорка, которая всё держит. Убери её, и этот мир разрушится до основания, сравняется с землёй и исчезнет. Как будто не было. Я — человек, который держит все нити в руке, и стоит разжать пальцы — наша семья будет уничтожена.

И от этого мне страшно.

Поэтому я не хочу ничего менять.

Подруга предлагала завести любовника, но это же смешно — с таким мужем как Эдик, заводить любовника нереально.

Да и не хочу я этих обманов, не хочу врать кому-то в глаза — мне это претит.

А то, что Эдуард врёт… Так он почти не врёт, он просто не говорит правды, просто не рассказывает, чем занимается, когда задерживается на работе, не приходит домой, едет куда-то без меня.

Он давно уже ездит везде без меня, и я понимаю, почему — я, это что-то типа мебели в нашем доме или обслуживающего персонала.

Постояла над набранной ванной с мыльными шариками и ароматическим маслом, сунула руку в воду, дёрнула за цепочку — и вода начала медленно убывать.

Уже привыкла, настроение моего мужа всё время меняется. А я выполняю всё, что он хочет.

Хотел принять ванну — пожалуйста.

Передумал — нет проблем.

Заказал Карбонару — отлично. Не вопрос. Сделаю.

Перехотел — ничего страшного. В другой раз.

Я даже не высказываю своё недовольство, потому что считаю, он имеет право делать выбор, а потом его отменять.

Он имеет на это право.

Пошла к себе в комнату.

— Тома! — услышала, зовёт.

Не успела снять туфли — пошла в них, стуча каблуками.

— Боже, сними ты уже эти туфли! У меня голова раскалывается за сегодняшний день.

Пришлось снять прямо перед ним.

— Что ты хотел? — смотрю на мужа, улёгшегося в одежде на диван.

Ощущаю себя круглосуточной горничной. Вроде привыкла и всё равно порой коробит.

— Слушай, приготовь мне, пожалуйста, на завтра чемодан.

— Куда ты едешь?

— Мне нужно на пару дней уехать — партнёры собираются за городом, на даче Снявского.

— А зачем тебе чемодан? Возьми сумку.

— Да, правда, лучше сложи в сумку… чемодан не надо.

— А что положить?

— Ну, я думаю, там будет гольф, что-то такое для отдыха.

— Плавки, шорты, футболки, поло.

— Да-да, именно.

Он уселся, расставил ноги, раскинул руки.

Посмотрел на меня и тут же отвёл взгляд. Словно неприятно смотреть на меня.

Да, я знаю, что он давно уже ничего ко мне не чувствует. Да и я к нему, наверное, тоже.

Хотя нет — если бы он вёл себя как-то иначе, мне кажется, мы бы неплохо ладили.

Если бы спали в одной спальне, может быть, чаще занимались любовью.

Ну, он давно ограничил меня от себя, провёл черту, за которую я не имею права переступать.

Вначале пыталась сопротивляться, но он жёстко поставил меня на место, однажды сказав, что если мне что-то не нравится, мы можем развестись.

Такой фразы я не ожидала от любимого мужа, но он чётко дал мне понять, что теперь всё будет по-другому. В тот момент я поняла, что он с лёгкостью выгонит меня за порог.

Условия поменялись, и я согласилась на эти условия.

Отчасти понимаю почему…

Потому что обеспеченная жизнь затягивает, словно болото. Она тоже требует некоторых жертв.

Когда-то мы были молоды и бедны. Потом Эдик закончил университет, поступил на работу в хорошую компанию, и вот через 15 лет он — главный партнёр в этой компании.

Он мой муж. Мы вместе многое преодолели. Да отношения наши немного стали другими, но от этого мы не перестали быть супругами, родителями.

И конечно, я не хочу освобождать место для какой-то молодой пигалицы, которую он моментально найдёт. Пусть лучше так, пусть всё происходит где-то за моей спиной, не на моих глазах. Хорошо, что хотя бы в этом он соблюдает какие-то правила.

— Что-то ещё? — спросила, прежде чем выйти.

— Нет, всё, спасибо. Ты можешь идти.

То самое чувство, как будто я прислуга. Машина для выполнения приказаний.

Я нагнулась, подняла свои туфли, повернулась, чтобы идти в гардеробную, но почему-то задержалась. Что-то засвербело в горле до щекотки, захотелось не прокашляться, а что-то такое сказать… и внутри вспыхнуло… слова Аланы вспомнились — «Ты это проглотишь?»

Обернулась.

— Ты хотя бы при людях вёл бы себя прилично.

— Не понял, — он медленно повернул голову, уставился на меня немигающим взглядом.

— Всё ты понял, — хотела уйти.

— А ну, вернись!

Я остановилась в проёме. В глаза ему не смотрю, но почему-то стало так мерзко.

— Что ты сказала? — встал с дивана.

— То, что ты отчётливо услышал, — не моргая, глядя в стену.

— А кого мне трогать, тебя что ли? Тебя что ли трогать? — он положил мне на плечо ладонь, с силой сжал и повернул меня к себе. — Или ты хочешь развестись? — нагнулся, заглядывает мне в глаза. — Хочешь?

— Нет. Не хочу. Но ты бы мог проявить уважение к собственной жене. Ты прилюдно меня унижаешь, лапая всех этих…

— Кого «этих»?

— Я не знаю, кого ты там за талию тискал, с кем выходил пообжиматься…

— Не знаешь — вот и не знай. Твоё место — маленькое, сиди не высовывайся. Если, конечно, хочешь жить в этом доме, носить вот эти вот тряпки, — он схватил меня за платье, есть блюда высокой кухни приготовленные поваром, спать на шёлковых простынях, которые тебе не приходится даже менять, за тебя тут всё делается. И ты ещё будешь мне рот открывать — кого я там тискаю… А ты ничего не попутала, Тамара? Я ведь могу попросить тебя отсюда на раз-два! — дёргает за плечо и ещё ближе приближает лицо.

— Я твоя жена. Ты забыл? — слабая попытка достучаться до его прошлого сознания, ещё не изменённого деньгами.

— Это только название, Тома. От жены в тебе уже ничего не осталось. Так — экономка. Я только из жалости позволяю тебе тут жить, не выгоняю… как хороший хозяин. Пойми это, наконец, своими куриными мозгами. Ты тут на иждивении, из жалости. На самом деле я очень устал от тебя, Тамара. Очень устал.

— Если бы не сын…

— Сын давно вырос, Тома. Он живёт своей жизнью, а я — своей, ты — своей. Если не уходишь — значит, всё тебя устраивает. И не нужно мне нравоучения устраивать.

— Извини, — говорю, глядя в пол, понимая, что очень далеко, рискованно далеко зашла.

— Так-то лучше. Иди и собирай мне сумку. Я и так от тебя много не требую, спасибо бы сказала.

— Значит, любви больше нет? — зачем-то спрашиваю и ещё более усугубляю.

— Какой любви, Господи, ты о чём вообще сейчас говоришь? Боже, она всё о какой-то любви…

— Я тебя поняла, — кивнула и пошла из его комнаты.

— Она о любви… фантазёрка, — слышу, говорит сам с собой, усмехается.