— Итак, что мы имеем, — заложив руки за спину, вслух размышлял генерал Абрамов, меряя кабинет тяжёлыми шагами. Паркет под ним обреченно поскрипывал.

Мы со Светланой сидели у стенки, как на планёрке. Слушали шефа, а тот, прежде чем продолжить, повторил:

— Итак, что мы имеем?

Будто от этого повтора могли появиться дополнительные улики.

— Маэстро убивает женщин. Молодых, стройных. Теперь мы не можем это скрыть. Теперь это снова серия. И если мы его не возьмём в ближайшее время, головы мне не сносить. — Он остановился и ткнул пальцем в нашу сторону. — Но вы тоже не обольщайтесь. Всё пойдёт по нисходящей. С вас тоже снимут погоны. Ясно?

— Ну, я не в вашем ведомстве, — спокойно проговорила Светлана. — Это не вам решать.

— А я, пожалуй, поеду обратно козу доить, — хмыкнул я.

— Всё вам хихоньки-хахоньки! — вспыхнул генерал. — Люди гибнут, а вы…

— Вот с этого и стоит начинать. И мы, вообще-то, одну спасли, — сказала Светлана. — Алла Гордеева, адвокат, сейчас идёт на поправку в больнице.

— А риелторша погибла! А голова Чижовой была подкинута к крыльцу Следственного комитета среди бела дня! Куда это вообще годится? И где остальные её части? Голова есть, а туловища нет! Ищите, ройте землю! Вы для чего тут поставлены?

— Работаем, товарищ генерал, — заверил я. — Вот сегодня запланировали съездить в детский дом, узнать, как там жил-поживал Маэстро в детстве. Может, какие-то привычки удастся с помощью нашей компетентной сотрудницы, — я кивнул на Светлану, — выявить. Особенности его поведения, там, всякие бзики.

— Особенности? — передразнил генерал. — Что вам дадут эти особенности? И так ясно — он психопат, убийца, кровожадный мясник, мать его, чтоб его муравьи сожрали!

— Иногда привязанности из детства или травмы, — вставила Светлана, — влияют на дальнейшее поведение. Особенно такого травмированного, как Ордынцев. Ведь не секрет, что его жестокость — это всё оттуда.

— Ой, вам бы лишь бы всё к детству привязать, — отмахнулся генерал. — Мамка выпорола — всё, маньяк. Психология…

— Ну, это мы и узнаем, — стояла на своём она.

— Так езжайте! Узнавайте уже! Всё, идите работайте!

Мы вышли из кабинета. Светлана прикрыла за собой дверь и тихо проговорила:

— Что-то злой сегодня Абрамов.

— У него когда проблемы с женой, всегда так, — спокойно ответил я.

— А какие у него проблемы с женой? — вскинула бровь Светлана.

— Забудьте. Я вам ничего не говорил.

* * *

Едва Мороз и психологиня вышли из кабинета, у Абрамова зазвонил мобильный. Он взял телефон, повертел в руках, вздохнул, решая — брать или не брать. Потом провёл пальцем по экрану.

— Да, дорогая.

Голос у него сразу стал другим. Мягче и с той заискивающей ноткой, которую его подчинённые никогда не слышали и, как он сам надеялся, не услышат никогда.

— Да нет, на работе я. Честно. Хочешь, фотку отправлю? Ну в смысле — ладно, давай по видеосвязи… Да какие бабы, ты что? Я же говорю — в кабинете сижу. Ха, скажешь тоже. Да ты на себя посмотри… Да я всё ради семьи. Да я…

Пауза. Лицо генерала побурело.

— Да иди ты! — рявкнул он и бросил трубку на стол.

Посидел, сопя. Потёр ладонями колени. Потом взял телефон обратно и стал набирать сообщение, тыкая в экран толстым пальцем.

«Солнышко это я что-то вспылил, наговорил не то. Ну давай не будем ругаться.»

Абрамов вздохнул, поморщился — зря отправил без дурацких смайликов, опять она скажет, что он ей нагрубил — и положил телефон на стол экраном вниз. Чтобы не видеть и не слышать ничего больше.

* * *

Я сидел за рулём, Светлана рядом, на переднем сиденье. Машина въехала во двор старого панельного дома, и я заглушил мотор.

— Приехали, — сказал я.

Двор был такой, где время будто остановилось где-то в середине восьмидесятых. Железная каруселька-вертушка со ржавыми перекладинами, на которых ещё можно было разглядеть остатки голубой краски. Деревянный грибок со скамейками, под которым уже сидела парочка алкашиков, деля на двоих бутылку и косясь на нас мутными глазами. Песочница почти без песка, в которой копошились ребятишки, раскапывая утрамбованную субстанцию совками. Бельё колыхалось на верёвках между столбами — в общем, всё как тогда. Пятиэтажка смотрела на двор слепыми окнами, половина балконов застеклена лоскутным способом, вторая половина завалена старыми лыжами, тазиками и прочим барахлом, которое жалко выбросить и деть некуда.

Мы вышли из машины и поднялись по трем ступенькам в подъезд. Дверь на пружине, без всякого доводчика и домофона, хлопнула за нами так, что загудел весь первый этаж. Краска на стенах местами облупилась до бетона, а подоконник между этажами украшала разве что жестяная банка с бычками.

Поднялись на нужный этаж. Я позвонил в дверь.

— Кто там? — раздался старческий скрипучий голос с одышкой.

— Евгения Степановна! — громко проговорил я. — Откройте, милиция!

Замок щёлкнул, дверь распахнулась. На пороге стояла невысокая худощавая бабулька со строгим учительским взглядом. Подбородок вздёрнут, сразу видно — эта женщина всю жизнь командовала и до сих пор просто не умеет разговаривать по-другому.

— Какая такая милиция? — прищурилась она. — Полиция уж давно.

— Думал, так понятнее будет, — улыбнулся я и показал удостоверение. — Я вообще из Следственного комитета.

— Ну, проходи. А это тоже с тобой? — она кивнула на Светлану.

— Я из МВД… — Светлана потянулась за корочками.

— Да не надо, люди вы хорошие, сразу видно, — отмахнулась старушка и посмотрела на нас обоих с прищуром, в котором мелькнуло что-то озорное. — Женаты или ещё думаете только?

— Да мы… — Светлана задохнулась от возмущения. — Мы просто коллеги!

— Да ладно, я же вижу. Хорошая пара, смотритесь ладненько.

— Нет, мы пока ещё не женаты, — сказал я, отсекая дальнейшие расспросы.

Светлана метнула в меня взгляд, от которого можно было прикуривать.

— Не надо так шутить, — прошипела она. — Мы просто коллеги.

— Хе-хе, — проскрипела старушка. — Вижу-вижу. Ну, проходите. По какому делу?

Мы прошли на кухню. Маленькая, тесная, с клеёнкой на столе и настенным календарём за прошлый год. На подоконнике стояли банки с вареньем, а на холодильнике сидел фарфоровый кот с отбитым ухом. Евгения Степановна налила нам чаю в тонкие фаянсовые чашки с блюдцами. Я не стал отказываться, присел, отхлебнул не спеша и только тогда начал:

— Евгения Степановна, вы ведь были воспитателем в детском доме. У вас рос Виктор Ордынцев, Витя. Помните такого?

Старушка дёрнулась. Замерла с чайником в руке, будто провалилась куда-то. Потом медленно поставила чайник на стол и проговорила:

— Ну как же. Кто ж не помнит этого душегуба. Стольких людей потом загубил.

Голос у неё сбился.

— А что вы так переживаете? — мягко спросила Светлана.

— Ну как же. Я была воспитатель. За него, выходит, отвечаю. Недосмотрела, недоглядела, где-то что-то упустила. Монстр вырос. Ведь родился-то он нормальным. Каждый рождается нормальным. А вот в зависимости от среды, от воспитания — потом и получается. Либо человек, либо зверь. А я, стало быть, зверя вырастила.

— Вы так на себя это не берите, — сказала Светлана. — У него были серьёзные травмирующие факторы. Мать его регулярно избивала, прижигала ему окурками плечи. А уже потом он оказался в детдоме, когда мать погибла. Сгорела в кровати. Сигарета в постели, насколько я помню из материалов.

Старушка посмотрела на Светлану долгим, тяжёлым взглядом. Потом перевела взор на меня. И тихо сказала:

— Только вот мать его вряд ли погибла от сигареты. Даже так скажу — точно не от неё.

— Как это? — удивилась Светлана.

Я молчал. Сидел и слушал.

— Однажды Витя убил голубя, — заговорила Евгения Степановна, и голос у неё стал грустным, она явно рассказывала это не впервые, но каждый раз заново переживала. — Просто взял палку. Голубь прилетал к ребятишкам, клевал семечки, привык — ручной почти. А Витя подошёл и забил его. Спокойно, без всякого выражения на лице. Я тогда, помню, была готова сама его отходить этой палкой. Схватила, замахнулась, забыв про всю этику, про правила, про законодательство наше…

Она замолчала. Чай в её чашке остывал, и пар уже не поднимался.

— А он вдруг зашипел мне. Тихо так, по-взрослому. Сказал: если я его ударю, он меня убьёт. Так же, как убил свою мать. Подожжет спящую. Так и сказал, вот этими словами.

На кухне стало тихо. Светлана замерла с чашкой у губ.

— Глаза у него при этом были, знаете, очень спокойные, — продолжила старушка. — И одновременно злобные, так что тут сомневаться не выходило — он не шутит. Ни в угрозе, ни в том, что действительно это сделал с матерью. Я тогда растерялась. Понимаете, если бы я пошла в милицию, мне бы никто не поверил. Сказали бы — ребёнок фантазирует. Или — это несчастный случай, следствие же так и закончилось. В бумагах написано, что и говорить дальше.

— Да, — подтвердил я. — Отказной был. Пожар от непотушенной сигареты. Типовой случай.

— Я держала это в себе все эти годы, — сказала Евгения Степановна и посмотрела на свои руки, лежавшие на клеёнке. Руки были сухие, в пигментных пятнах, с набухшими венами. Руки женщины, которая всю жизнь поднимала чужих детей. — Пыталась, конечно, и так, и этак, чтобы его исправить. Убрать эту злобу на весь мир, заменить, излечить. Но, видимо, не получилось.

Она тяжело вздохнула и ещё минуту будто бы приходила в себя, уговаривала поднявшуюся горечь уйти снова вглубь. И произнесла другим, пусть уставшим, но не таким напряженнным голосом:

— А потом его посадили, на всю жизнь, и я думала — ну слава богу, хоть теперь прекратятся его мучения. И жертв больше не будет.

Я отставил чашку. Деваться некуда, так лучше не тянуть.

— Он сбежал, — коротко сказал я.

Старушка схватилась за сердце. Я уже прикидывал, где тут какие-нибудь живительные капли.

— Как сбежал? Как он мог сбежать?

— Так получилось, — сказал я. — Мы к вам за этим и пришли. Чтобы его поймать, нам нужно знать. Расскажите про него побольше. Не что-то конкретное — повадки, привычки, что любил, чего боялся. Может, это натолкнёт нас на что-нибудь.

— Он что же, уже начал убивать? — совсем тихо спросила бывшая воспитательница.

— К сожалению, да, — кивнул я.

Евгения Степановна долго молчала. Смотрела в окно, за которым во дворе крутилась облезлая каруселька и визжали дети. Потом покачала головой и проговорила, еле слышно:

— Лучше б я тогда его…

И не договорила. Но мы поняли.

* * *

Мы вернулись со Светланой в кабинет. Я сел за стол, она устроилась, почти уже привычно, напротив. Разложила перед собой папку с фотографиями и задумалась, постукивая ноготками по столешнице.

— Странно, — первым заговорил я. — Получается, мать тушила об него окурки. А когда я его взял в первый раз, у него на плече были свежие ожоги. И количество этих ожогов совпадало с количеством жертв. Я тогда думал — он ставит себе отметки, как снайпер зарубки на прикладе. Как летчик звёздочки на фюзеляже истребителя, сколько сбил. Но почему таким болезненным способом, я понять не мог.

— Всё ясно, — сказала Светлана и перестала барабанить.

Она разложила передо мной фотографии. Целый ряд — все его прошлые жертвы и нынешние. Риелторша, Чижова, неудавшаяся жертва Алла Гордеева. И рядом — старая, пожелтевшая фотография его матери.

— Смотри, — она ткнула ноготком в снимки. — Они все худые, стройные, с острыми чертами лица. А вот его мать.

Я посмотрел на фотографию. Сухая хмурая женщина с впалыми щеками и тяжёлым злым взглядом. Смотрела в объектив так, будто ненавидела и фотографа, и весь мир за его спиной.

— Она так смотрит, — проговорила Светлана и поёжилась, — что мне самой не по себе. Неудивительно, что Ордынцев стал таким зверем.

— Ладно, мы как-то уже выяснили, что там плюс-минус один типаж, — ну, а ожоги? Зачем он себя прижигал? Он сказал на допросах, что прижигает паяльником.

— Это дань уважения матери, — сказала Психологиня.

— Как это?

Светлана помолчала, собираясь с мыслями. Потом заговорила немного другим академическим голосом, каким, наверное, читала лекции где-нибудь.

— Он каждый раз, выбирая жертву, ищет женщину, похожую на мать. Худую, стройную, с резкими чертами. И каждый раз, убивая, он снова и снова убивает свою мать. Ордынцев настолько переполнен травмирующей ненавистью к ней, что даже убить её, грубо говоря, ему не хватило — он воспроизводит это первое убийство раз за разом. И получает от этого разрядку. На какое-то время ему становится легче, напряжение уходит. Но ненадолго.

Она взяла детскую фотографию Маэстро — худой мальчишка в шортиках на подтяжках и рубашке, застёгнутой под горло. Вряд ли он мерз, скорее всего, так носить его заставляла мать — скрыть следы побоев. Глаза на снимке были пустые и взрослые.

— А потом в нём просыпается другая часть. Не убийца, а сын. Тот самый забитый мальчик. И эта часть чувствует вину за то, что он сделал с матерью. В нынешнее время — с очередной женщиной, жертвой. Сыновние чувства берут верх, и он наказывает себя от её имени. Делает с собой то, что делала она. Прижигает. Один раз убил — один ожог. Следующая жертва — ещё один. Это не зарубки на прикладе. Это самонаказание. Ритуал искупления, если хочешь.

— Да он больной урод, — сказал я. — Совсем псих. Я повидал многое, но каждый раз поражаюсь, насколько у него всё перекручено внутри.

— На самом деле, — проговорила Светлана, — это довольно типичный психотип серийного убийцы, травмированного в раннем детстве. Я изучала подобные случаи, но вживую, конечно, это совсем другое ощущение. Смотри. Есть три ключевых фактора, и у Ордынцева совпали все три.

Она загнула палец.

— Первый. Систематическое физическое насилие со стороны матери в период формирования личности. Ожоги, побои. Ребёнок растёт в постоянном страхе и боли. Мозг перестраивается, зоны, отвечающие за эмпатию, буквально не развиваются. Он не научился сочувствовать, потому что для этого нужен какой-то пример — а ему никто никогда не сочувствовал.

Второй палец.

— Второй. Убийство матери в детском возрасте. Он уничтожил источник боли, но одновременно уничтожил единственного значимого человека в своей жизни. Мать — это и мучитель, и вся его вселенная. Других привязанностей у него не было. И вот эта двойственность, ненависть и любовь к одному человеку, так сильно тянула в разные стороны, что буквально разорвала его психику на две части. Одна часть ненавидит мать и хочет убивать её снова и снова. Другая любит и тоскует по ней. Обе части живут в нём одновременно и не могут договориться. Это называется амбивалентная привязанность, и у серийных убийц она встречается в подавляющем большинстве случаев.

Светлана посмотрела на меня, ожидая реакции, но я пока что внимательно слушал и не торопился делать выводы. Тогда она продолжила:

— И третий. Безнаказанность первого убийства. Следствие списало гибель матери на несчастный случай. Ребёнок убил и не понёс наказания. Для формирующейся психики это катастрофа. Он получил чёткий сигнал: убивать можно, и тебе за это ничего не будет. Вот с этим сигналом он и жил дальше. Детдом не исправил, опять же, если сильно упрощать — потому что к тому моменту исправлять было уже нечего. Стимулы не работали, пугать особенно нечем. Личность сформировалась. Он научился прятать свою тёмную часть, носить маску нормального человека. Но чем глубже прячешь, тем больше скапливается напряжения, и когда оно стало невыносимым, он начал убивать.

Светлана замолчала. Подвинула ко мне детскую фотографию мальчика с пустыми глазами.

— Он ищет мать. Каждый раз находит, каждый раз убивает. И каждый раз не может убить до конца, потому что мать внутри него бессмертна. Поэтому ему нужна следующая жертва. И следующая. Он будет убивать, пока его не остановят. Сам он остановиться не может. Физически не способен.

Я посмотрел на разложенные фотографии. Худые женские лица, одно за другим. И среди них — сухое злое лицо его матери. Действительно похожи. Все до одной.

— И вот ещё что, — добавила Светлана тише. — Игра с тобой, ребусы, шарады — это тоже часть его ритуала. Ему мало просто убить. Ему нужен зритель. Нужен достойный противник, который оценит его спектакль. Ты для него — и враг, и публика одновременно. Он хочет, чтобы ты видел, как он работает. Восхищался. Ужасался. Это для него на данный момент даже важнее самого убийства.

— Ну, восхищаться я точно не собираюсь, — сказал я.

— Ему достаточно, что ты включён в игру. Что ты бежишь за ним, разгадываешь его загадки, тратишь на него время и нервы. Для Ордынцева это и есть смысл жизни. Другого он не знает.

Я откинулся на стуле и потёр глаза. В голове крутилось одно и то же: мальчишка в рубашке под горло, ожоги на худых плечах, голубь, убитый палкой, и тихий шёпот — «я убью тебя так же, как убил свою мать».

Воспитательница тогда промолчала. А ещё раньше следствие не возбудило дело. И так мать, которая сгорела в кровати, а на самом деле была убита собственным сыном, стала первой, но далеко не единственной жертвой. И все эти ниточки тянулись оттуда, из детства Маэстро, и привели сюда, ко мне на стол, где лежали фотографии мёртвых женщин.

— Ладно, — сказал я. — Теперь я знаю, кого он ищет. Осталось понять, где.