К управлению я подъехал, когда время уже подползало к обеду. Водила Конева молча высадил меня у крыльца и тут же умчался, только его и видели. Боялся оглянуться даже. Ну и ладно, скатертью дорога.
А между тем у крыльца здания Следственного комитета творилось что-то неладное. Скопился народ — целая толпа, человек под сорок, и с каждой минутой прибывало. Было даже выставлено оцепление из сотрудников ППС, двое полицейских натягивали полосатую ленту, третий пытался оттеснить зевак подальше от входа. В кустах поодаль стояла скорая помощь с включёнными проблесковыми маячками, но медработнки курили рядом с машиной и никуда не торопились — значит, пока никого не убили. И в этот момент прямо у меня за спиной взревел мотор, и к парковке подкатила ярко-красная пожарная машина, здоровенный ЗИЛ.
Что за цирк? Какого чёрта здесь происходит?
Несколько человек в полицейской форме теснили зевак за ленту. Один попытался и меня остановить, краснолицый такой молодой сержант. Я ткнул ему удостоверением, даже не разворачивая корочки, тот понимающе кивнул и продолжил выпроваживать молодёжь с телефонами, которая яро снимала всё подряд.
Я выцепил из толпы взглядом знакомое лицо. Первой, на кого наткнулся, оказалась Светлана, навязанная мне психологиня. Она стояла чуть в стороне и молча наблюдала за происходящим, сложив руки на груди. А к ней по соседству уже улыбчиво втирался какой-то моложавый следачок при галстуке в лакированых ботиночках, чуть не зубами сверкал. Я, оценив ситуацию, живенько вклинился между ними, оттеснив его плечом. Тот недовольно вздохнул, но ничего не сказал и отвалил.
— Привет, — кивнул я Светлане. — Чего тут творится у нас?
— А не надо на работу опаздывать, — не сдержав ехидства, заметила она. — Тогда бы вы были в курсе.
— Давай уже на «ты». В одном кабинете ведь сидим. Неизвестно, как у нас дальше всё сложится, — тоже с подковыркой хмыкнул я.
— Это вы на что намекаете?
— Не «вы на что намекаете», а «ты», — поправил я. — И не намекаю. Просто факты выдаю.
— Ваши факты, то есть твои факты, меня не устраивают.
— Так что здесь случилось?
Она взглядом и чуть заметным движением подбородка повела в сторону крыльца.
— Видишь? Коробка стоит. Какой-то человек в капюшоне и тёмных очках выставил её тут с утра. Дежурный охранник засёк его по камерам, уже и выскочил, но тот убежал. Поэтому есть подозрение, что здание заминировали.
— О как, — хмыкнул я. — Заминировали? Коробкой на крыльце?
Я посмотрел на крыльцо. Там действительно что-то стояло — обычная картонная коробка, среднего размера, заклеенная скотчем. Ничего особенного, такие в любом «Озоне» тысячами отправляют. Вот только стояла она не у какого-нибудь магазина, а у входа в Следственный комитет.
— Ни фига это не бомба, — сказал я. — Бомбы так открыто никто не ставит. Их под скопление людей подкладывают или под несущую конструкцию.
— Ну, если ты такой смелый, подойди и открой, — прищурилась Светлана. — Пока всё равно ждем сапёров. Говорят, робот ещё должен подъехать. Взрывотехники из Росгвардии с оборудованием.
— Ну вот пока вы загораете, и посмотрим.
Я направился к крыльцу. Навстречу мне выскочил генерал Абрамов, потный и красный, как варёный рак.
— Ты куда? Мороз, стой!
— Проверить, что там.
— А если бомба? С ума сошёл?
— Да не бомба это, Сергей Сергеевич.
— Откуда знаешь? Нет, не пущу! — он схватил меня за рукав. — Себя не жалеешь, так людей посечёт. Вон их сколько тут, дебилов разных, собралось поглазеть. Назад!
В этот момент к парковке подкатила тёмно-зелёная служебная «Газель» с чёрными номерами. Задние двери распахнулись, двое росгвардейцев в бронежилетах и касках вытащили складные аппарели. И вот по ним как по сходням из машины аккуратно скатили низкий гусеничный аппарат — компактный сапёрный робот с многошарнирной рукой, захватом и камерой под защитным козырьком. Ещё один специалист, уже в тяжёлом взрывозащитном костюме, всё время держался рядом с роботом.
Оператор поставил на раскладной столик пульт с экраном, поднял антенну, проверил связь. На мониторе вспыхнула картинка с бортовой камеры. Робот коротко дёрнул манипулятором, провернул гусеницы на месте и тихо зажужжал электроприводами.
— Быстренько, ребята, проверьте там, — скомандовал майор в камуфляже.
Робот пошёл к крыльцу, негромко жужжа гусеницами по асфальту. У первой ступени он на секунду замер, поднял передние секции гусениц, зацепился за край и тяжело перевалился наверх. На последней ступеньке чуть буксанул, соскрёб резиной пыль с камня, потом выровнялся и подполз к коробке.
Оператор всё смотрел в экран пульта. Картинка с бортовой камеры дрожала от мелкой вибрации. Вот манипулятор поднялся, повернул камеру ближе к клапанам, прошёлся вдоль швов, скотча, потом по граням, по углам. — Внешних признаков ВУ не вижу, — сказал оператор. — Скотч целый. Проводов снаружи нет. Корпус не раздут.
Коробка и вправду с виду была обычная, картонная, без подтёков, целенькая, даже не мятая, и ничего из нее не торчало.
Робот отъехал на полметра, затем снова двинулся вперёд. На манипуляторе у него был закреплён небольшой датчик. Щуп медленно прошёл вдоль стыков, задержался у заклеенного угла, потом у нижнего клапана.
— Экспресс-проверка чистая, — доложил оператор. — По летучим компонентам реакции нет. Но это не гарантия.
— Рентген давай, — коротко приказал майор.
Второй росгвардеец подал из машины плоскую кассету и переносной рентгеновский блок. Робот захватил кассету манипулятором, странным движением, какого не сделал бы человек, зато аккуратно поставил её за коробкой, потом подвёл излучатель с другой стороны и замер. Людей ещё раз оттеснили за ленту. Оператор поднял руку.
— Снимок.
На экране пульта появилась мутная серо-белая картинка. Картонные стенки почти не читались. Внутри просматривался округлый плотный предмет, рядом несколько мелких вещей. Батарейного блока, проводки, детонатора, металлической начинки — ничего из этого не было видно.
Оператор увеличил изображение, провёл пальцем по экрану.
— По рентгену явных признаков взрывного устройства нет. Металлических элементов, похожих на поражающие, нет. Электроники не вижу.
— Тепло? — спросил майор.
Оператор переключил режим. На тепловизионной картинке коробка выглядела ровным пятном, чуть холоднее прогретого крыльца.
— Тепловых аномалий нет. Активной электроники по теплу не видно.
Абрамов, стоявший за спинами росгвардейцев, напряженно вытер шею платком. Я протяжно вздохнул — мне к этому времени уже поднадоело стоять здесь простым зрителем.
— Открываем?
Майор посмотрел на оператора.
— Дистанционно. Без рук.
Робот снова подполз к коробке — как мне казалось, чудовищно медленно. Манипулятор вытянулся, захват зажал край верхнего клапана. Картон хрустнул. Оператор чуть ослабил усилие, перехватил ближе к скотчу и медленно потянул. Лента потянулась белой полосой, потом с сухим треском оторвалась. Клапан приподнялся.
Камера на манипуляторе заглянула внутрь. Изображение пошло на экран пульта.
От увиденного оператору сплохело. Он побледнел, отшатнулся от экрана и сглотнул.
— Да что там? — воскликнул Абрамов, подошёл ближе и глянул на изображение. — Твою же мать!
В коробке лежала отрезанная человеческая голова. Женская, судя по длинным волосам, слипшимся от засохшей крови. Глаза были закрыты, губы чуть приоткрыты. На лбу красовался какой-то знак, нарисованный маркером или фломастером.
Рядом с головой в коробку были положены ещё какие-то вещи: старый глянцевый журнал и небольшая бронзовая статуэтка, небрежно завёрнутая в газету.
Толпа загудела, кто-то из зевак с телефоном успел подобраться ближе и снять экран планшета через плечо оператора. Абрамов рявкнул на полицейских, те бросились отгонять.
Может быть, я и не ожидал увидеть в коробке на крыльце Следственного комитета чью-то голову. Но вдруг заметил: меня не удивило содержимое коробки. Я уже понял, кто это сделал. И знал, что коробка предназначалась лично мне.
Спустя пару часов мы сидели в моём кабинете со Светланой и молча разглядывали то, что извлекли из коробки. Голову, само собой, увезли на экспертизу в бюро СМЭ, а вот вещи выложили на стол, на расстеленные в несколько слоёв газеты.
Статуэтка Фемиды, богини правосудия. Бронзовая, сантиметров двадцать в высоту, потемневшая от времени. Глаза завязаны лентой, в одной руке меч, в другой весы с двумя чашечками на тонких цепочках. Увесистая вещица. Я такие видел у старых прокуроров на полках, в девяностые ими награждали на юридических конференциях.
Глянцевый журнал «COOL», старый, конца девяностых, с помятой обложкой. Я такие видел, в каждом газетном киоске тогда такие продавались пачками — всегда писали что-то о музыке, фантастических сериальчиках, молодёжных субкультурах. Вот и у этого номера на обложке какая-то поп-группа, внутри интервью, хит-парады, сплетни. Чуть пожелтевшие хрусткие страницы пахли не книжной пылью, а будто бы старой краской.
И еще на столе была фотография. Свежераспечатанная на цветном принтере фотография головы из коробки. Это уже сделал криминалист. На снимке видно, что на лбу у неё маркером или фломастером — экспертиза ещё не определила, чем именно — был нарисован знак. Крест внутри сердца, сердце внутри розы, роза внутри круга.
Зазвонил телефон. Я снял трубку.
— Алло.
— Фёдорыч, — голос Седого был глуше обычного. — В общем, фейс этой головы мы пробили по всем базам. Нигде не числится. Но совпадение есть, только не по нашей картотеке, а по социальным сетям. Предположительно, это Чижова Ольга Геннадьевна, студентка филфака.
У меня похолодело в груди.
— Я, кстати, работал по ней, — продолжил Седой. — Твоя дочь заявляла о её пропаже. Заявление даже брать не хотели поначалу. Сейчас образцы отправили на ДНК-экспертизу, из общаги изъяли её личные вещи со следами биологического материала. Выделят ДНК, сравним. Но тут и без экспертизы ясно. Это подружка твоей дочери, Илюха.
— Сука, — вырвалось у меня.
— Адская тварь, — тихо согласился Седой. — Осторожнее, Илюха. Похоже, он вышел на охоту, и его цель…
— Сам знаю, кто его цель, — оборвал я. — Без твоих уточнений. Держи меня в курсе.
— Мои опера уже землю роют, но где тело, неизвестно. Медэксперт сказала, что трупные изменения незначительные. А пропала-то… Где-то в холоде её держали.
— Где же такой большой холодильник? — спросил я.
— В том-то и вопрос. Либо холодильник промышленный, либо он, прости господи, её на куски порубил, либо хранил только голову. Но зачем было подкидывать её прямо к нам в Следственный комитет, я так и не понял. Там ведь ещё вещички были в коробке.
— Да, вот сейчас у нас на столе лежат, — сказал я, оглядывая разложенные предметы.
— Ну давай, Илюха, думай. А мы тут по своим каналам пробиваем, ищем.
Я положил трубку и встал. Начал ходить взад-вперёд перед столом, руки за спиной, как делал всегда, когда в голове крутились и никак не могли зацепиться друг за друга шестерёнки.
— Итак, что мы имеем, — проговорил я вслух.
Светлана сидела за своим столом и молча смотрела на меня.
— Вот фотография, — она подвинула ко мне снимок. — Вот этот знак на лбу. Крест в сердце, сердце в розе, сам цветок в круге.
— Странная штуковина, — проговорил я.
— Это знак лютеранской церкви, — сказала Светлана. — «Роза Лютера». Старый символ, шестнадцатый век.
— Что? — я скептически вскинул бровь. — Да ну. Хочешь сказать, что тут какие-то сектанты замешаны?
— Нет. Лютеранство — это не секта, это христианская конфессия. Протестанты.
— Но при чём здесь Маэстро?
— А ты уверен, что это подарок от Маэстро?
— Конечно, чёрт возьми. А ещё я уверен, что эта посылка предназначалась именно мне. Только какого хрена здесь этот старый журнал?
Я взял журнал и стал листать. Пожелтевшие страницы, реклама жвачки «Турбо», гороскопы, какие-то конкурсы с призами. И вдруг на одной из страниц я наткнулся на статью. «Алла Пугачёва устроила скандал в прямом эфире: Примадонна разбила микрофон о стол и ушла со съёмок». Заголовок был жирно обведён маркером, тем же цветом, каким рисовали и знак на лбу.
— Странно, — сказала Светлана, заглядывая через моё плечо. — Зачем было посылать старый журнал с Пугачёвой?
— Да уж, странно, — я перелистнул страницу, потом вернулся обратно.
Глянул на статуэтку. Посмотрел на журнал. Потом на фотографию со знаком. И тут у меня в голове щёлкнуло.
— Блин, — сказал я. — Ничего странного. Я понял. Смотри.
Я взял статуэтку Фемиды и повертел в руках.
— Это богиня правосудия. Суд. Закон. Юриспруденция.
— Ну и что? — Светлана уставилась на меня. — Это-то ясно, но… Не понимаю.
— А кто у нас пропал? У нас пропала адвокатша. Алла Гордеева. Её зовут Алла. Так же, как Пугачёву. Статья про Аллу. Статуэтка Фемиды — символ правосудия, адвокат. Это намёк на неё. Он подсказывает, где её искать. И если мы успеем, то, может, ещё спасём.
— А знак на лбу? Лютеранский крест?
— Вот! — я хлопнул ладонью по столу. — Есть у нас в городе лютеранские церкви?
— Понятия не имею, — призналась Светлана. — Я вообще не местная.
— Я как-то по ним тоже не специалист.
Психологиня села за ноутбук и застучала по клавишам. Через полминуты повернула экран ко мне.
— Вот. Есть одна лютеранская кирха, девятнадцатого века постройки. Церковь Святого Павла. Сейчас на реконструкции, но деньги кончились, и реконструкцию заморозили. Получается, пока стоит заброшенная, службы ведь не идут.
— Ну точно, — сказал я. — Значит, Алла там.
— Или её труп, — тихо добавила Светлана.
— Сплюнь.
Я раскрыл сейф, достал пистолет и сунул в кобуру.
— Я с тобой, — сказала Светлана, вставая.
— Женщинам в такие места, где может быть расчленённый труп, лучше не соваться.
— Ну, вообще-то я помогла тебе разгадать этот ребус. Вдруг моя помощь ещё понадобится.
— Вообще-то… А ты вообще-то как? Не боишься? Если мы найдём там Аллу вот так вот — не совсем в потребном виде?
— Ну, головы же не испугалась, — хмыкнула Светлана и закинула дамскую сумочку через плечо.
Логично. Я взял служебную машину, но от водителя отказался, сел сам за руль. Светлана устроилась на пассажирском и молча пристегнулась. Мы поехали.
Старая часть города начиналась за площадью и уходила к реке узкими улочками с малоэтажной застройкой. Здесь было тихо, людей мало, машин ещё меньше. Деревья разрослись так, что кроны смыкались над дорогой зелёным тоннелем.
Кирха Святого Павла стояла на пригорке, в глубине квартала, за чугунной оградой. Строгое неоготическое здание из тёмного кирпича, с узкими стрельчатыми окнами и остроконечной колокольней, на вершине которой торчал простой железный крест, почерневший от времени. Естественно, ни куполов, ни позолоты тут видно не было, всё по-протестантски. Стены покрыты потёками сырости, кое-где кирпич выкрошился. Над входом сохранилась каменная арка с выбитой датой: 1876.
Территорию дополнительно огораживал временный забор из гнутого профлиста. Стройматериалов за забором не было, никаких кранов и лесов тоже — реконструкция, очевидно, заморозилась в самом начале, успели только раскурочить фасад и бросить.
Я заглушил машину и вышел.
— Обойдём, — сказал я Светлане.
Мы прошли вдоль забора, и через двадцать метров я нашёл то, что искал. Один лист профнастила отогнулся внизу, образуя щель, через которую мог пролезть человек.
— Ну что? Здесь подождёшь или со мной? — спросил я.
— Думаешь, я под заборами не лазила? — хмыкнула Светлана и ловко прошмыгнула в щель, подобрав юбку.
Довольно ловко для женщины на каблуках. У меня к ней даже появилось некое уважение. Вроде, мелочь, а что-то щёлкнуло внутри.
Мы обошли здание. Главный вход заперт на тяжёлый амбарный замок, ключа, понятное дело, нет.
— Странно, что такую махину никто не охраняет, — сказала Светлана.
— А чего тут воровать? Стройка — она и есть стройка. Даже материалов строительных не завезли.
— Тут всё совсем заброшено. Наверное, мы ошиблись.
— Нет. Смотри, — я показал на одно из боковых окон на первом этаже. — Видишь? Пыли тут нет. На подоконнике и на раме. Кто-то недавно тут лазил. И вот тут тоже.
Я подошёл и потянул раму. Окно в старом деревянном переплёте легко поддалось, оно не было заперто. Изнутри дохнуло сыростью, старым камнем. Запах запустения — у всех заброшенных зданий он одинаковый.
Я перемахнул через подоконник и подал руку Светлане. Она, несмотря на узкую юбку, ловко перебралась следом.
Внутри кирхи было сумрачно. Светлана включила фонарик на телефоне и обвела лучом пространство.
— Впечатляет, — тихо проговорила она.
Высокие стрельчатые своды уходили вверх и терялись в темноте. Кирпич стен не был оштукатурен, между рёбрами сводов темнели потёки сырости. Вместо икон — пустые ниши. Деревянные скамьи давно вынесли, остались только следы креплений на полу. В дальнем конце, где когда-то был алтарь, стоял голый каменный стол, на нём виднелась пыль и голубиный помёт. Тусклый дневной свет просачивался через разбитые верхние окна и лежал на каменных плитах пола косыми полосами.
И тут мы услышали звук. Бряцанье. Тихое и ритмичное, будто кто-то покачивался на цепи.
Я выхватил пистолет и обернулся к Светлане.
— Ты слышала?
— Звук оттуда, — она указала лучом фонарика на тёмный проём в боковой стене.
Я двинулся в том направлении, держа пистолет перед собой.
Коридор был узкий и тёмный. Под ногами хрустел мусор и осыпавшаяся штукатурка. Коридор вывел в боковую пристройку, бывший приходской зал.
Помещение было небольшое, но с таким же высоким сводчатым потолком. Голые стены, деревянное распятие на дальней стене и пустые оконные проёмы, забитые фанерой. Свет почти не проникал, и в этом полумраке было не разобрать, что темнело посреди зала. Я замер и вгляделся.
Человеческая фигура. Она висела в воздухе на цепях и медленно покачивалась, и эти цепи тихо поскрипывали при каждом движении. Но она шевелилась, а значит — живая.
— Стой, не двигайся, — прошептал я Светлане, хотя она и так замерла.
Я приблизился на три шага и тогда понял, что вижу. Там, где должна была быть голова, были ноги. Там, где ноги — голова. Человек висел на цепях, продетых через лодыжки, вниз головой. Руки связаны за спиной, рот заклеен широкой полосой серой липкой ленты. Волосы свисали вниз, почти доставая до каменного пола.
— О Господи, — выдохнула за моей спиной Светлана.
Это была Алла Гордеева. Связанная, с кляпом во рту, уже посиневшая от прилившей к голове крови, но живая. Она слабо извивалась и пыталась что-то мычать через ленту, но сил у неё почти не осталось. Глаза открыты, мутные и бессмысленные — взгляд её даже на нас толком не останавливался, она, кажется, и не понимала, что мы пришли, чтобы пытаться её спасти.
С цепей её нужно было снимать, и как можно скорее. Счёт шёл на минуты, может, уже на секунды. Она провисела здесь неизвестно сколько, кровь давно ушла к голове, и если её не снять, сосуды в мозгу лопнут, никакая скорая не поможет.
Я метнулся по залу в поисках чего-нибудь, на что можно встать. Нашёл старый деревянный табурет — слишком низкий, до цепи не дотянусь. Бросил, побежал дальше. В углу стоял тяжёлый каменный стол, но его сдвинуть я не смог. Дальше, дальше. Выскочил на улицу, нашёл у забора длинную доску, притащил, приставил наклонно к стене, забрался по ней наверх.
Скорей, скорей.
Добрался до цепи. Чёрт, замок. Цепь крепилась к петле в потолке через тяжёлый навесной замок.
— Держи ей голову снизу! — крикнул я Светлане. — Руками, аккуратно, чтобы не упала!
Светлана подбежала, присела, обхватила голову Аллы ладонями. Адвокатша замычала, замотала головой, будто силясь раскачать цепи и вырваться, но Света удержала.
Я вытащил пистолет. Выдохнул. Других способов не оставалось. Это только в кино легко перебить цепь пулей. На деле — занятие крайне опасное. Пуля может срикошетить. Но вариантов не было. Ещё немного, и Аллу поздно будет спасать.
Времени на сомнения нет. Я прицелился в дужку замка, в последний момент чуть отвёл ствол, чтобы рикошет ушёл в потолок, а не вниз.
Бах!
Искры, грохот. Гулкое эхо разнеслось под сводами кирхи. Замок дёрнулся, но держался. Дужка погнулась, но не вылетела. Да чтоб тебя…
Бах!
Грохнул второй выстрел. Дужка выскочила из корпуса, цепь лязгнула, и Алла рухнула вниз.
Я пытался удержать её за ноги, но, влекомые весом обессиленного и оттого потяжелевшего тела, мы оба свалились на каменный пол. Доска с грохотом упала рядом. Светлана до последнего держала ее голову, смягчив удар, но теперь уже все трое оказались на полу в куче, тяжело дыша.
Падение — ерунда по сравнению с тем, как близко была смерть и сколько мучений и страха пришлось уже перетерпеть.
Я сел, подтянул к себе Аллу, сорвал с неё кляп, отклеив липкую ленту одним рывком. Она скривилась от боли, но мне вдруг показалось, что именно это будто бы отрезвило адвокатшу, вытряхнуло из пелены тягучей боли. Она вдохнула и тут же закашлялась.
— Алла! Ты меня слышишь? Скажи что-нибудь, — проговорил я.
Она открыла глаза. Мутные, красные от полопавшихся капилляров, но осмысленные. Посмотрела на меня, и губы у неё дрогнули.
— Илья, — прохрипела она и попыталась улыбнуться. — Я знала, что ты меня найдёшь. Спасибо тебе.
По щекам у неё потекли слёзы, и она даже не пыталась их вытереть, потому что руки всё ещё были стянуты за спиной. Я достал нож и перерезал пластиковые хомуты на запястьях.
Этот раунд за нами. Мы успели. Но сколько ещё будет таких раундов, я не знал. Это была его игра. Маэстро. Он не сразу убивал жертву, давая мне шанс, зная, что я буду разгадывать его ребусы и бегать по городу, как собака за палкой. Ему нужен был процесс, нужна была моя злость и мой страх. Он этим питался.
— Это был Маэстро, — прохрипела Алла. — Он сказал… что оставит тебе послание. И если ты его разгадаешь, может, спасёшь меня. А если нет…
— Всё, всё, хорошо, — я осторожно погладил её по голове. — Я успел.
— Найди его, — прошептала адвокатша. Голос у неё сипел и прерывался на каждом слове. — Это зверь. Это не человек.
— Найду, — тихо проговорил я.
Светлана уже набирала скорую. Я сидел на холодном каменном полу заброшенной кирхи, держал на руках полуживую адвокатшу и смотрел вверх, на крюк в потолке, на котором ещё покачивался обрывок цепи. Эхо выстрелов давно стихло, и в кирхе снова было тихо. Только где-то наверху, под сводами, хлопала крыльями летучая мышь.