— Ты не должен был ко мне приходить, — поджав губы, процедила Женя. — Мы договаривались.

Маэстро не ответил. Он плотно захлопнул за собой дверь, щёлкнул замком и только потом повернулся к ней. Улыбка у него была тёплая, вот только Женю от неё передёрнуло даже сильнее, чем если бы он просто злился.

— Ну как же я мог тебя не навестить, не отблагодарить? Ты ведь помогла мне бежать. Наняла людей, чтобы выкопали яму в нужном месте, в нужное время. Всё рассчитала, всё продумала. Умница.

— Мы договаривались, — настойчиво повторила Женя. — Я помогаю тебе, а ты исчезаешь. Навсегда. Далеко, так, чтобы тебя и видно не было. Это была моя часть уговора. А твоя…

— Я выполняю свою часть, — ухмыльнулся Маэстро. — Просто не сразу. Уеду, я уеду… Скоро… Ну что, сестрёнка, даже чаем не напоишь?

Женя помолчала, стиснув зубы так, что заныли скулы. Потом кивнула.

— Ладно. Проходи.

Он прошёл на кухню и сел за стол по-хозяйски, будто бывал здесь каждый день. Положил руки на столешницу, огляделся, вдруг чуть повёл носом, принюхиваясь. Женя поставила чайник, достала из шкафчика вторую чашку и, пока вода грелась, поглядывала то на него, то на свой телефон, лежавший на столешнице гарнитура. Один звонок. Один звонок Морозу, и всё закончится. Маэстро перехватил её взгляд.

— Даже не вздумай, — хмыкнул он, кивнув на телефон. — Это будет наша с тобой тайна. Ты никому не сообщишь. Иначе все будут считать тебя предательницей. Преступницей, — он помолчал, потом продолжил, растянув слово: — Соучастницей побега серийного убийцы. Ты же этого не хочешь?

Женя стиснула зубы и промолчала. Чайник щёлкнул, она разлила кипяток по чашкам, бросила пакетики и села напротив. Руки чуть дрожали, и она спрятала их под стол, чтобы он не видел.

— Ты всё сделала правильно, — сказал Маэстро и обхватил горяченную чашку ладонями, будто совсем не чувствовал боли.

— Но ты убил, — тихо сказала Женя. — А должен был уехать. Мы так договаривались.

— Я уеду. Как только закончу то, что хотел сделать все эти пять лет.

— Что? — она поднялась, держа за ручку горячий чайник.

Маэстро же спокойно отклонился. Он и не от такого уворачивался.

— Увидишь. Но обещаю, тебя лично это не коснётся.

— Меня всё касается! — зашипела Женя. — Я из-за тебя какую ночь не сплю. Я Морозу в глаза вру. Каждый день. Понимаешь ты это? Каждый божий день смотрю на него и вру. А он мне верит. Он мне доверяет. И от этого ещё хуже.

Маэстро посмотрел на неё. Улыбка сползла, и на секунду из-под неё проглянуло что-то давящее. Тоска, может быть или скрытая зависть. Да, он тоже хотел бы, чтобы ему кто-нибудь так доверял. Но этого у него никогда не будет, и он это знал.

— Мороз, — повторил он. — Всё у тебя Мороз. И раньше был Мороз, и теперь Мороз. Я для тебя всегда был на вторых ролях, сестрёнка. Даже когда мы детьми были.

— Ты мне как брат был, — сказала Женя. — Но ты так изменился. Уж слишком…

— Как брат, — кивнул он. — Непутевый брат. Я так и останусь тем, кого стыдятся, кого навещают тайком и при друзьях делают вид, что вообще не знают.

Женя молчала. Крыть было нечем. Он говорил правду, и оба это понимали.

— А вот ты мне как родная… — продолжил Маэстро, и голос его стал тише. — Каждое лето мы с тобой вместе у бабки Зины проводили, в деревне. Рыбу удили, по крышам лазили, яблоки у соседей таскали. А потом и вовсе твоя бабушка меня приютила, когда моя мамаша в очередной раз меня куском шланга отходила. Но я и до этого у вас укрывался, жил по нескольку дней, пока у неё запой не кончится. Помнишь?

— Помню, — сказала Женя. Голос у неё сел. — А что у тебя на плече?

Маэстро задрал футболку. На плече краснели свежие круглые ожоги, аккуратные, один к одному.

— Кто это сделал? — спросила Женя, хотя уже догадывалась.

— Так поступала моя мать, — улыбнулся Маэстро. — Когда я плохо себя вёл, она прижигала мне окурок к плечу. Помнишь, ты мазала мне зелёнкой потом? А я скулил и дёргался, а ты всё говорила: «терпи, казак, атаманом будешь».

— Но это явно сейчас не она сделала. Это ты сам.

Маэстро опустил футболку и отхлебнул чаю.

— Дань уважения ей, — сказал он. — Мать всё-таки.

— Не ври, — сказала Женя. — Ты её ненавидишь.

— Ну, и ненавижу, и люблю. Одно другому не мешает. У нас в семье вообще с этим было просто. Мать лупит — значит, любит. Прижигает — значит, воспитывает.

Маэстро замолчал. Уткнул взгляд в чашку, будто там можно было что-то высмотреть, будто на дне плавало что-то интересное. Потом проговорил без выражения:

— Честно говоря, если бы она была жива, я бы её убил. И делал бы это долго и очень мучительно. Для нее.

От этих слов и будничного ровного тона внутри у Жени всё оборвалось, на кухне повисла тишина. Из телевизора в комнате доносился приглушённый голос Антонины Петровны, за окном чирикали воробьи. Обычный день, обычный мир, а за кухонным столом у неё при этом сидел серийный убийца и спокойно рассуждал о том, как именно лишил бы жизни собственную мать.

— Надеюсь, меня ты не убьёшь, — сказала Женя и посмотрела ему прямо в глаза.

— Ну что ты, сестрёнка, — Маэстро улыбнулся и накрыл её руку своей. Ладонь у него была сухая и холодная. — Ты единственный человек на этой земле, которого я не трону. Никогда. Если будешь себя правильно вести. Ты же хорошая девочка? Да?..

Женя не убрала руку. Хотела, но не убрала. Потому что жалость оказалась сильнее страха и отвращения. Она эту жалость в себе кормила всю жизнь, с тех самых пор, когда тощий мальчишка с ожогами на худых плечах прибегал к ним через огороды и прятался за печкой, пока его мамаша буянила через три дома. И именно эта жалость привела Женю туда, где она сейчас сидела — за один стол с серийным убийцей, которого она сама же и выпустила на свободу. Но выпустила она его не из жалости. У нее был другой мотив.

Она и сейчас считала, что поступила правильно. Но это была ее тайна. Только ее тайна и ничья больше.

Маэстро допил чай, аккуратно поставил чашку, встал.

— Спасибо за чай, сестрёнка. Больше не приду. Обещаю.

— Ты уже один раз обещал, — почти неслышно дрогнувшим голосом сказала Женя ему в спину.

Он остановился в дверях, обернулся.

— В этот раз по-настоящему.

Дверь закрылась. Щёлкнул замок. Глухие и размеренные шаги на лестнице затихли где-то внизу, и снова стало тихо. Только Антонина Петровна из телевизора бубнила про мужа и его странный визит в клинику.

Женя сидела за столом и смотрела на чашку, из которой пил ее друг детства. На кромке остался едва заметный отпечаток губ.

Она взяла чашку, подержала в руках. Потом встала, подошла к раковине и долго мыла её под горячей водой, оттирая жесткой стороной губки. Тёрла и тёрла, хотя чашка давно была чистой. Карпова просто не могла остановиться.

* * *

Охранник, что бросился ко мне, был в пиджаке, а под ним угадывалась наплечная кобура. Но он даже не потянулся к ней, потому что был уверен, что справится со мной одной левой.

Верил в себя, и неудивительно. Он был выше меня на голову, шире в плечах на полкорпуса и моложе лет на десять-пятнадцать. А покатый лоб казался пуленепробиваемым. Этакий танк на двух ногах.

Только против танка у партизана всегда найдется граната.

Он ещё не успел добежать, когда я схватил со стола коньячную бутылку и швырнул в него. Нет, я не метил в голову — попасть сложно, да и рискованно, тяжёлая бутылка может проломить черепушку, а убивать охранника только лишь за то, что он делает свою работу, в мои планы не входило. Я метнул пониже, в грудину.

Бутылка глухо ухнула, врезавшись ему под горло, в район второго ребра. Послышался хруст, и отнюдь не бутылки. Шансов увернуться у охранника не было, а к силе удара приплюсовалось то, что он сам нёсся навстречу, как паровоз. Остановиться и побороть инерцию уже не мог. Я же лишь отступил вбок, выставил ногу — он споткнулся и, нелепо выбросив вперёд руки, грохнулся на паркет. Попытался подняться, застонал и схватился за грудь. Лицо у него налилось пунцом.

Что удивительно, бутылка упала рядом и не разбилась. Дорогой коньяк, в хорошей таре продают.

Кирюша, наконец, вырвался из моего захвата и из объятий салатницы, отскочил в сторону, размазывая по роже огурцы и кровь. Нос у него распух и смотрел набок.

— Отец! — взвизгнул он. — Зови охрану! Он мне нос сломал!

Я наклонился к лежащему охраннику, вытащил у него из наплечной кобуры пистолет, проверил магазин — полный, и передёрнул затвор.

— Я бы на вашем месте не горячился, — спокойно проговорил я, обводя стволом каминный зал. — А то я нервный, знаете ли. Могу психануть. Могу и выстрелить. И кто-нибудь обязательно пострадает. А тут ещё и женщины. Не хотелось бы при них доводить до греха…

Я кивнул на Веронику, которая вжалась в дверной косяк и прикрывала рот ладонью. Побледнела так, что загар из солярия стал казаться гримом.

— Я… я это так не оставлю, — задыхаясь, прохрипел Конев-старший. Он побагровел, жилы на шее вздулись, пальцы вцепились в подлокотник дивана так, что побелели костяшки. — Ты… Я тебя уничтожу. Погоны тебя не спасут. Я достану тебя, слышишь? Достану!

— Отлично, — сказал я и показал ему телефон.

Никто даже не заметил, как я достал смартфон, включил камеру и всё записал. С самого начала. С того момента, как его сынок наставил на меня свой мобильник. А сейчас я нажал на воспроизведение и показал им ролик от первого кадра до последнего. Закончился он на фразе «погоны тебя не спасут».

— А теперь, внимание, вопрос, граждане коррупционеры, — сказал я, убирая телефон в карман. — Если этот ролик попадёт в сеть, как думаешь, Алексей Робертович, долго ты просидишь в своём кресле? Сможешь ей и дальше оплачивать солярий и титьки? — кивнул я на Веронику. — А этому раздолбаю тачки и портаки?

— Удали, — просипел Конев-старший.

От потрясения, что кто-то здесь смел пользоваться его же методами, замгубернатора чуть ли не узлом завязало, так что громко говорить он уже не мог. Только сипел и хрипел, а левый глаз у него дёргался.

— Это будет храниться у меня. И не только у меня, — я цокнул языком. — Чтобы никто из вас не наделал глупостей. В общем, так. Я с вашим сыночком разобрался. Извинился, так сказать. По-своему, конечно, но уж как умею. Педагогика у меня такая, с физическим уклоном. А теперь поступим просто. Вы меня забыли, я вас забыл. Если кто-то про меня вспомнит — ролик окажется в сети. Независимо от того, виноваты вы в этом будете или или просто так получилось. Ясно?

Конев молчал. Сипел и молчал.

Я подошёл к столу, обвёл глазами побоище — перевёрнутая салатница, раздавленные тарталетки, лужа на полированном дереве, всё это великолепие теперь напоминало поле боя в ресторане после хорошей свадьбы. Среди всего этого безобразия нашёл нетронутую тарелку с маринованными огурчиками. Взял один, откусил, похрустел.

— М-м-м. А вкусно. Сама, что ли, солила? — кивнул я Веронике.

Та смотрела на меня уже без прежнего испуга. Видно, поняла, что выдавать её я не собираюсь. И в глазах у неё мелькнуло что-то вроде восхищения. Не сказать, что она сильно сочувствовала мажорчику с расквашенным носом или бычаре с поломанным ребром. Да и Конева, может, не особо жаловала. Жила с ним ради красивой жизни, а красивая жизнь — она как тот коньяк в пузатой бутылке: снаружи дорого, а внутри горчит.

Ну да мне без разницы. Чужая семья — потёмки, и лезть туда с фонариком я не собирался.

— Так, и распорядись там, чтобы водитель твой меня обратно отвёз, — сказал я Коневу, поигрывая пистолетом.

В этот момент в зал ворвались двое охранников. Здоровые стриженые лбы в одинаковых тёмных костюмах. Замерли на пороге, глядя то на меня, то на хозяина, то на коллегу, скорчившегося на полу. Стояли и не шевелились, ждали команды.

— Запись, Алёша. Запись, — повертел я телефоном перед Коневым. — Помни… Не надо глупостей.

— Пошли вон, — рявкнул на охранников Конев. — Вон, я сказал!

Те ещё секунду потоптались и как тупоголовые бычки непонимающе попятились обратно.

Я доел огурец, положил чужой пистолет на стол, подмигнул Веронике и вышел на улицу. У крыльца ждал «Мерседес», водитель сидел за рулём и старательно смотрел прямо перед собой. Я сел на заднее сиденье и хлопнул дверью.

— В управление, шеф, — сказал я. — И побыстрее, а то у меня начальство нервничает.

День, конечно, начался бодро, что и сказать. Сейчас ещё Абрамов будет блажить. Скорее всего, не таких переговоров он ожидал между своим подчинённым и заместителем губернатора.

* * *

— Звони своему врачу! — верещал Кирилл, зажимая нос обеими руками. Кровь текла между пальцев и капала на дизайнерскую футболку, смешиваясь с остатками салата. Зрелище было жалкое. — Пусть едет, у меня вся рожа теперь болит! Он мне нос сломал, слышишь?

— Заткнись! — рявкнул на него Конев-старший. Лицо у него побурело, и жила на виске пульсировала всё отчетливее. — Из-за тебя всё! Не можешь вести себя нормально, везде светишься, палишься, а я должен разгребать твоё дерьмо!

— Я твой сын, ты должен меня защищать! — возмутился Кирилл, и голос у него сорвался на визг.

— А я что делаю? Всё было, как ты заказывал — этот должен был прощения попросить. На хрена ты камеру включил? Контент ему! Может, он и попросил бы!

— Ага, попросил бы, как же. Видал, какой он бешеный? Отмороженный, сука!

— Иди с глаз долой!

— Да мне врача надо! Ты же не бросишь наследника без медпомощи! За это можно и в суд…

— Подорожник приложи.

Мажорчик ушёл, продолжая при этом что-то гнусаво выкрикивать и оставляя за собой дорожку из кровавых капель на паркете. К Коневу подошла Вероника, обняла его за плечи, прижалась грудью.

— Котик, ты разнервничался. Пошли, я тебя успокою.

— Отвали, — шикнул он на неё и стряхнул её руки. Вероника отшатнулась, но на лице у неё ничего не дрогнуло. Привыкла. Знала, когда лезть, а когда отступить.

Конев повернулся к охраннику, который сидел на полу, привалившись спиной к стене, и держался за грудь. Дышал неглубоко и осторожно — глубокий вдох отзывался нешуточной болью, это было видно по тому, как он морщился.

— А ты чего разлёгся? Вставай давай.

— Алексей Робертович, — простонал тот, кривясь. — Мне вот точно рентген нужен. Кажись, ребро он мне сломал.

— Ну, сделаем. Обеспечим, — ответил Конев, присаживаясь рядом с ним на корточки. Голос у него сразу стал другим, спокойнее и деловитее. С Ренатом он разговаривал иначе, чем с сыном и женой. Ренат был человеком нужным. — Ты как вообще? Жить будешь?

— До свадьбы заживёт, — слабо улыбнулся здоровяк.

— Ну вот и замечательно. В общем так, Ренат, ты как мой руководитель службы безопасности на больничный ходить не имеешь права.

— Да я что, я на перевязку съезжу и выйду.

— И выйдешь, выйдешь, — кивнул ему Конев. Помолчал, потёр подбородок. Потом добавил другим тоном: — Только вот что, Ренатик. Ты мне придумай, как нам этого Отмороженного приструнить.

— Ну а что с ним сделать? — Ренат осторожно ощупал себе рёбра, поморщился. — Подкараулить только. Рёбра пересчитать, зубы повыбивать. Но так, чтобы ни следов, ни ниточек. Он же комитетский. Там рыть и копать будут по полной программе.

— А вот чтоб не рыли и не копали, — проговорил Конев задумчиво и замолчал.

Потом глянул на Веронику, которая всё ещё топталась у двери, прислушиваясь.

— Цыц. Иди к себе. Не видишь, тут мужской разговор.

Та надула губы и ушла, простучав каблуками по коридору. Конев подождал, пока стихнут шаги и хлопнет дверь где-то наверху. Голос его сделался тихим, еле слышным. Он наклонился к Ренату и проговорил:

— Исчезнуть он должен. Понял? Ну-ка повтори.

— Ну, надо сделать так, чтобы он уехал. Подальше. И надолго.

Чиновник чуть поморщился, но не слишком выразительно, будто уже исчерпал весь запас эмоций на сегодняшний день.

— Дурак ты, Ренат, — Конев покачал головой. — Не уехал. А отъехал. В мир иной. Чтоб больше не всплывал. Ни с записями, ни с этими своими фокусами.

— Ну-у, я это и имел в виду, Алексей Робертович, — оскалился здоровяк. — Просто вслух не хотел говорить. Мало ли.

— Раз он не понимает по-хорошему, — Конев сузил глаза, и лицо у него стало совсем другим, — будет как в девяностые.

— Я извиняюсь, Алексей Робертович, — Ренат чуть приподнялся, опираясь на стену. — А этот Отмороженный, он ведь тоже из девяностых. Сам через всякое прошёл. Так вы…

Конев замолчал. По спине у него пробежал холодок. Виду не подал, но Ренат заметил, как у хозяина дрогнул кадык.

— Не каркай мне тут, — проворчал Конев. — Всё будет нормально. Делай, что сказано.

Он резко выпрямился, одёрнул пиджак, сделал несколько шагов по каминному залу, хрустя подошвами по осколкам тарелок и раздавленному винограду. Поднял с пола бутылку коньяка, сорвал с нее пробку и, запрокинув голову, глотнул прямо из горлышка.

Пил большими жадными глотками, не морщась, будто воду. Слышалось только бульканье, поблескивали янтарные перекаты пузырей в тёмном стекле. Конев выпил треть и поставил бутылку на стол. Рука у него подрагивала. Тонкая коньячная нитка потянулась из горлышка и капнула на скатерть.

Ренат смотрел на хозяина снизу вверх и молчал. Он давно работал на Конева и знал, что уж если Алексей Робертович пьёт коньяк из горла, значит, дело серьёзное. И кому-то скоро будет очень плохо.