2021 год
Советский Союз был классической империей, объединявшей под «московской рукой» сотни народов с их собственной историей, языками и представлениями о будущем. О том, как именно отдельные регионы или республики оказались в составе империи, каких жертв это стоило, как метрополия унижала языки и культуру покоренных народов, а подчас и сами народы, — об этом никто и никогда не говорил. Это было строжайшим табу. Говорить можно было лишь о существовании «новой исторической общности — советском народе». Все мы были воспитаны в системе представлений, в рамках которых обсуждать чью-то национальность было крайне неприлично. Я помню, как мама, прошедшая с нашей семьей все антисемитские кампании советской власти, на себе испытавшая «прелести» национальной политики, строго отчитывала меня при любом упоминании о ее несправедливости.
Все республики СССР и все их граждане были «равны». Но все понимали, что кто-то был «равнее». Это очень хорошо отражал и кинематограф тех лет.
В советском кино национальный вопрос решался по принципу, заложенному в основу политической системы Ливана. Не удивляйтесь, это лишь пример для удобства объяснения. В этой ближневосточной стране, населенной представителями трех не всегда дружелюбных по отношению друг к другу конфессий, президент обязательно избирается из христиан, премьер-министр всегда суннит, а спикер парламента — шиит. Делается это, чтобы соблюсти баланс и пропорциональное представительство. В советском же кино комбинация выглядела следующим образом. Главный герой, конечно, — русский. Рядом с ним обязательно: внешне простой, лукавый, остроумный и в нужную минуту мужественный украинец; отчаянно веселый, очень музыкальный, трогательный и любящий длинные эмоциональные тосты грузин; мудрый, добрый, с обязательным философским советом на все случаи жизни выходец из Средней Азии, как правило узбек.
Не столь явно, но этой же логики придерживалось и постсоветское российское мейнстримное кино, а с ним и телевидение. Что совершенно не удивительно, ведь Россия даже после развала Советского Союза не перестала быть империей, в которой русские, согласно поправкам к Конституции[66], принятым в 2020 году, — «государствообразующий народ». Этому учат теперь даже в школах, где в рамках «Разговоров о важном»[67] — пропагандистской обязаловки для всех учителей и учеников — вот как объясняют суть Дня народного единства: «Он способствует объединению всех национальностей, народностей и этносов в один русский народ ради развития и процветания России».
Поскольку речь идет об официальном документе (цитата выше — из методички для учителей), вполне можно констатировать: несмотря на косметические уступки и готовность хотя бы не отрицать существования самобытных культур или даже собственного языка у населяющих Россию народов, все они должны объединиться именно в «русский народ». В титульную нацию. Вполне себе империалистический подход, который буквально продолжает не только советскую, но и царскую традицию в национальной политике, пусть и с некоторыми нюансами.
Для остальных же 193 этносов, населяющих федерацию, уготованы лишь второстепенные роли. Когда мы говорим о кино, это выражение стоит воспринимать в буквальном смысле.
И все же, как уже говорилось в предыдущей главе, в последние годы в России я замечал изменения трендов, как индустриальных, так и зрительских. Касалось это и пресловутого «национального вопроса». Следствием этих изменений стало рождение национального кинематографа в различных регионах России. Тот же дебютный фильм Кантемира Балагова «Теснота» был примером этого сдвига, как и известный киноманам «якутский феномен».
Якуты создали кинематограф на своем языке для своей аудитории. И это само по себе уникальное явление. А тут еще и тот факт, что кинематограф оказался сильным. Его появление было обусловлено спросом у местной аудитории. Якутское кино добилось успеха — пусть в региональных масштабах, но настоящего успеха, — потому что публика хочет видеть на экранах своих героев, свои проблемы, свою жизнь. Они хотят с помощью кино разобраться в мире, в котором живут.
Однако это удовлетворение запроса якутской аудитории происходит за высокими стенами национального региона, откуда его герои и звезды никак не влияют и не мигрируют в большое российское кино.
Но как новые времена предоставили возможность взглянуть на современную Россию глазами женщин, так и в предвоенной России наконец смогли появиться фильмы с деколониальной оптикой. И рассказать об этой части российской действительности я хочу с помощью моего предпоследнего фильма, сделанного в России, — «Разжимая кулаки» Киры Коваленко. Фильма еще одной выпускницы мастерской Александра Сокурова.
Северная Осетия, небольшой шахтерский городок Мизур, зажатый между отвесными скалами. Сюда после пережитой трагедии перевез свою семью Заур.
Сыновей и дочь он воспитывает строго, не зная границ между отцовской заботой и гиперопекой. Старший Аким уже сбежал в ближайший крупный город на заработки. Младший, Дакко, еще не вполне осознал, чего он хочет от жизни, а средняя Ада активно строит планы побега.
Она уже взрослая девушка, но отец по-прежнему хочет видеть ее маленьким беззащитным ребенком. Он запрещает ей пользоваться косметикой и духами, встречаться с тем, с кем хочет встречаться Ада. После того, как девушка заканчивает работу в маленьком магазинчике, ей надо сразу возвращаться домой — так говорит отец.
Ада хочет уехать, хочет вырваться из крепких отцовских объятий, но самое важное — она хочет сделать так необходимую ей операцию. После той самой трагедии, от которой увез семью Заур, все тело девушки покрыто шрамами. Но отец запрещает ей делать операцию, прячет ее паспорт.
Поначалу может показаться, что в фильме речь идет о столь привычных для современного кино абьюзе и патриархальных семейных отношениях, но «Разжимая кулаки» — это история о «раненых» людях, о людях, страшно травмированных психологически.
«Разжимая кулаки» — это смелый и зрелый фильм, сделанный с глубоким пониманием человеческой психологии. Безусловное свидетельство художественного дарования автора. Кира Коваленко никогда не позволяет себе простых решений, самых очевидных эмоциональных реакций своих персонажей. Она сама и ее фильм — аристократично сдержанны. По крайней мере внешне. И эта органика ее поведения и мировосприятия порождает совершенно особое свойство ее кино — сочетание внешней сдержанности с прорывающимся внутренним накалом.
О Кире Коваленко я впервые услышал из уст Александра Сокурова. Он был чрезвычайно комплиментарен. Потом я посмотрел ее дебютный фильм «Софичка», снятый на абхазском языке, и он мне понравился. А познакомился я с Кирой, когда мы с Кантемиром уже делали «Дылду». Сомнений в том, что она талантлива и ни на кого не похожа, не оставалось.
Она была молчалива, тиха, обаятельна и даже немного застенчива, но при этом очень тверда и уверена в своих целях. Такими словами часто описывают успешных людей, но в случае Киры — это абсолютная правда. В подтверждение моих слов — ее фильм. «Разжимая кулаки» эволюционировал и в деталях сильно изменился в процессе работы, но в главном от своего замысла Кира не отступила ни на сантиметр.
Работая с ней, я понял очень важное обстоятельство: она рассказывает о знакомых ей людях, о близких семьях, о своем народе. Ее стратегией никогда не было общепринятое «переехать в Москву и начать снимать о Москве», хотя она и понимала, что именно такая модель поведения является востребованной в индустрии. Кире же отчаянно хотелось рассказывать о родном Кавказе, делиться историями, рожденными жизненным опытом и проникнутыми сочувствием к людям, которых она знала не понаслышке, пониманием их забот.
Как-то в интервью она сказала, что ей важно было не просто показать Кавказ, а дать возможность увидеть родной регион с совершенно непривычной для широкой аудитории точки зрения — через нежность отношений между близкими людьми. Меня ее взгляд на Кавказ убедил и заинтересовал сразу.
Обычно о Кавказе в нашем, да и советском кино было принято говорить через оптику этакого «маскулинного мачизма». Мол, живут там гордые, твердые и смелые люди, для которых честь — превыше всего. В привычном понимании они были близки шотландским горцам из исторических романов и фильмов: воинственные и болезненно гордые люди, которые, если их оскорбить, зарежут, а если попросить помощи — возьмут под защиту вопреки собственной безопасности.
Кира же хотела рассказать о мягкой близости, любви и трогательности, объединяющей кавказцев. Отсюда и особая тактильность отношений между героями ее фильма, их неподдельная близость. И между братьями, и с сестрой, и даже с отцом. «Даже» — потому что он в фильме выведен человеком жестким, не желающим понимать и принимать представлений детей о жизни и будущем. Таким классическим патриархальным «отцом семейства». Но за этим фасадом скрывается страстная любовь к детям, помноженная на травму, связанную с одним из самых страшных терактов в истории России — захватом заложников в Беслане.
Сама Кира в своих интервью никогда о Беслане не говорила. При этом она всегда подчеркивала, что насилие, война и террор были неотъемлемой частью жизни на Кавказе времен ее детства и юности. Поэтому, говорила Кира, совершенно необязательно называть какой-то конкретный теракт. Их было слишком много. Оттого-то и в самом фильме слово «Беслан» не звучит ни разу, но хорошо знакомым с историческими обстоятельствами зрителям не стоит больших усилий догадаться, что семья в фильме чудом спаслась из захваченной террористами школы. История Ады и ее семьи происходит много лет спустя, в другом городе и никак не связана с событиями в Беслане. Но стоит заметить, что упоминание в фильме бесланской трагедии могло бы стать потенциальной политической проблемой.
Российская власть и официальные СМИ о Беслане предпочитают молчать. О тех событиях нет серьезных книг, фильмов или сериалов. Сам Путин впервые посетил Беслан лишь спустя 20 лет после трагедии, в августе 2024-го. И, как написали многие российские независимые политологи, сделал это только для того, чтобы отвлечь внимание россиян от наступления украинской армии в Курской области. До этого визита трагедия, произошедшая в маленьком осетинском городке, как и многие другие «неудобные» для властей события, была как будто вычеркнута из новейшей российской истории.
Блистательный документальный фильм о Беслане сделал Юрий Дудь, и фильм этот нашел очень живой отклик у российских зрителей. Он рассказывал не столько о самом теракте, сколько о дальнейшей жизни бывших заложников. В первую очередь о жизни тех, кто был ранен, физически и психически. Об их трудностях и проблемах, о равнодушии властей и о благородстве тех, кто помогает пострадавшим. Миллионы зрителей — у фильма сейчас 27 миллионов просмотров — восприняли фильм с искренней благодарностью, чего не скажешь о машине государственной пропаганды. «Вдудь ложь о Беслане: оружие массового поражения» — гласил заголовок пропагандистского издания Regnum.
Безошибочным индикатором того, как болезненно российская власть относится к любому упоминанию о Беслане, которое хоть немного отклоняется от «единственно верной» официальной версии и ставит под сомнение профессионализм спецслужб, допустивших гибель сотен заложников, в том числе детей, можно считать реакцию Владимира Соловьева. Он в своем эфире назвал Юру мразью: «Дудь радостно кричит, снимает, говорит о том, что во всем виновато государство. Но надо быть дегенератом… Вы посмотрите на эти лица. Вы посмотрите на эту лощеную нечисть…. Там же ноль сопереживания. Кто эту мразь ничтожную раскручивает? Кто это все накручивает? Та самая либерастня пытается поднять его наверх, которая во время трагедии Беслана несла такое, что волосы дыбом».
И такую острую реакцию фильм вызывал совсем не только у людей, получавших зарплату на госканалах. Я очень хорошо помню, как в разговоре с одним из моих товарищей случайно зашла речь про «Беслан» Дудя. Это было совершенно естественно — фильмы Юры, его интервью со знаковыми персонажам, как и громкие расследования ФБК, часто упоминались в наших разговорах. Так вот, мой собеседник, человек далекий от консервативных политических убеждений, неожиданно оказался страстным ненавистником именно этого фильма, потому что «спецслужбы сделали все возможное для спасения заложников», а Юра чуть ли не был куплен кем-то, чтобы опорочить честь людей в форме.
Но не бесланская трагедия подтолкнула Коваленко к созданию фильма. Рассказывая о нем в многочисленных интервью, Кира повторяла, что «Разжимая кулаки» родился из фразы, найденной в романе Уильяма Фолкнера «Осквернитель праха»: «Немногие могут выдержать рабство, но никто не способен выдержать свободы».
Для Киры эта мысль стала фундаментом, на котором она выстроила фильм.
Слова Фолкнера звучат актуально, не только когда речь идет о девочке, запертой в крошечном кавказском городе, но и когда мы говорим о целой стране. Война в Украине подвела черту под тремя десятилетиями истории России после развала Советского Союза. Были «дикие 1990-е», были «сытые 2000-е», было десятилетие ужесточающегося авторитаризма — 2010-е. Начало войны — это новая точка отсчета. Цитата Фолкнера об испытании свободой описывает три прошедших десятилетия предельно точно. Россия с этим «испытанием свободой» не справилась. Это же касается многих бывших советских республик, ныне независимых стран. Они не справились с вызовом, не реализовали мечту, не построили эффективные общественные институты.
Практически все бывшие республики СССР, за исключением стран Балтии, оказались заложниками правящих элит со всеми знакомыми социальными болезнями — коррупцией, кумовством, произволом власти, неформальным кодексом отношений, пренебрежительным отношением к закону. Мало где удалось создать институты гражданского общества, работающую и эффективную систему сдержек и противовесов, не позволяющую президенту сконцентрировать в своих руках всю полноту власти и бесконечно удерживать ее. В этом отношении, кстати, Украина радикально отличается от России: пока в Москве правил бессменный Путин, там сменилось пять президентов.
В России же граждане на рубеже веков обменяли свои свободы на благополучие и безопасность. Это произошло после болезненной травмы 1990-х. В свое время на меня произвел впечатление список проблем, беспокоящих граждан России, в котором свобода слова оказалась на 27-м месте. На первом же ожидаемо фигурировала безопасность. Понимание того, что без свободы слова не бывает никакой безопасности, — это и есть один из аспектов сказанного Фолкнером об испытании свободой.
Каннская судьба фильма «Разжимая кулаки» сложилась неожиданно и крайне удивительно. Сомнений в том, что работа Киры абсолютно заслуживает места в программе «Особый взгляд», у меня не было с момента завершения картины. Я понимал, что это очень хороший фильм, мне нравилась его внешняя простота. Сдержанность во всем, продуманный аскетизм и полное отсутствие претенциозности. Сильная, трогательная, глубокая история одной семьи, служащая мощной метафорой сегодняшней жизни в стране. И все же наград я не ждал.
Но я ошибался. «Разжимая кулаки» в Каннах ждал не просто успех — это был триумф. Фильм получил важнейший и престижный Гран-при программы «Особый взгляд». Кира стала первой россиянкой и первой женщиной-режиссером, завоевавшей эту награду. Никто из нас на это не рассчитывал. Кира даже улетела из Канн сразу после премьеры и десятка интервью. Она отправилась в Канаду — к Кантемиру, на съемочную площадку сериала «Одни из нас», и на сцене приз за нее пришлось получать мне.
Думаю, решающую роль в том, что «Разжимая кулаки» получил Гран-при, сыграла председательница жюри «Особого взгляда» Андреа Арнольд. Британка Арнольд — режиссер удивительный, ее фильмы, полные убедительного, подчас дикого натурализма, погружают зрителя в мир молодых, беспокойных и обездоленных героев. С соответствующей атмосферой, с точностью языка, полной аутентичностью персонажей. Порой ее картины пересекают грань социального реализма и оказываются на территории реализма магического.
Фильм «Разжимая кулаки» Киры Коваленко хорошо совпадал со вкусом и мировоззрением Арнольд. Болезненная близость между членами семьи, оставшейся без матери, бедность, страх отца за детей, травма прошлого, желание детей освободиться и зажить своей жизнью — что может быть более универсальным, чем эти темы?
К сожалению, победа в Каннах и прекрасные рецензии в профессиональной прессе не обеспечили фильму той судьбы, на которую он мог бы рассчитывать в обычное время. Канны 2021 года проходили в разгар пандемии COVID-19, а она очень болезненно ударила по киноиндустрии — множество фестивалей были отменены, антиковидные меры оказались для них неподъемно дороги.
Из-за вируса Канны перенесли с традиционного мая на июль, изменились и все правила фестивальной жизни. Исчезли бумажные билеты, появились кабинки для сдачи регулярных тестов, по результатам которых участникам фестиваля приходили электронные QR-коды на вход в кинозалы. Премьеры, дорожки и вечеринки никуда не делись, но стали куда менее многолюдными, рассеялись толпы гостей в вечерних нарядах, окружавшие Дворец фестивалей в иные годы.
В результате фильм не прозвучал так, как он мог и, честно говоря, заслуживал. Его видели лишь относительно немногие зрители. О нем писали меньше, чем могли бы в прежние годы. Для главных же дистрибьюторов он оказался слишком скромным.
Российский оскаровский комитет выдвинул «Разжимая кулаки» на соискание премии «Оскар». Это было ожидаемо, так как в тот год фильм Киры был единственным в России, получившим значимый международный приз. Но картина не попала даже в шорт-лист Академии. Для них она оказалась тоже слишком «маленькой».
Канны же запомнились мне одним эпизодом, который, как представляется, довольно хорошо иллюстрирует положение дел в России накануне войны.
Интервью российских режиссеров — участников фестиваля с зарубежными журналистами традиционно проходили в российском павильоне, одном из многочисленных аналогичных павильонов, представлявших на кинорынке свою киноиндустрию. Рядом с Кирой давал интервью другой российский участник Канн, режиссер Алексей Герман-младший, чей фильм «Дело» также был в конкурсе «Особый взгляд». Кира с Германом сидели недалеко друг от друга, павильон к тому же был небольшим, и, соответственно, было слышно, о чем говорят коллеги. Практически каждое интервью Германа-младшего — независимо от того, какое издание и из какой страны представлял журналист, — начиналось с вопроса, является ли «Дело» политическим высказыванием. И за ним следовал один и тот же ответ Германа, который настаивал, что «Дело» — фильм совершенно аполитичный.
В качестве примера приведу слова Алексея из его разговора с российским журналом Forbes Life. Сказаны они были уже после Канн, но во время фестиваля, поверьте, режиссер отвечал более или менее точно так же:
»…Я не считаю, что это политический фильм… политический фильм — это фильм, который что-то утверждает. Я ничего не утверждаю, я пытаюсь погрузить зрителя в бесконечную русскую дискуссию. В политическом фильме должен быть какой-то призыв, я ни к чему не призываю, я честно проговариваю то, о чем люди постоянно разговаривают».
Тут надо сказать, что фильм «Дело» рассказывает историю о преподавателе провинциального университета, которого сажают под домашний арест по сфабрикованному делу из-за того, что он открыто обвиняет мэра города в коррупции. Очень многие зрители и кинокритики проводили прямую параллель между этим фильмом и гремевшим тогда делом режиссера Кирилла Серебренникова, просидевшего под домашним арестом более полутора лет. Герман же отрицал любые подобные интерпретации и повторял, как мантру, свой ответ: его история к политике никакого отношения не имеет.
Винить его трудно. Такая позиция очень точно иллюстрирует устройство жизни в современной России. Фильм — это высказывание, автор относится к нему со всей серьезностью, он пытается точно и глубоко рассказать волнующую его историю. Но когда фильм сделан, позиция автора радикально меняется — лишь бы не попасть в беду. Да, я сделал умеренно острый фильм, но я не оппозиционер, я не «раскачиваю лодку», я ни к чему не призываю, моя история — не более чем повод для дискуссии.
Так жили еще в Советском Союзе, и такое мировоззрение, позволявшее быть своим среди разных сегментов элиты и даже оппозиционеров, с одной стороны, и не попадать в проблемные отношения с властью, с другой, — отлично дожило до сегодняшних позднепутинских времен. Может быть, подобное мировоззрение и вытекающая из него модель поведения даже стали одной из самых легко опознаваемых характеристик нашего времени. Примерно так же многие россияне относятся и к войне: да, мол, плохо, что люди умирают, но что поделать, не все так однозначно, тут обе стороны хороши, да и американцы с англичанами нагадили.
Очень показательным примером такого подхода стало другое интервью Алексея Германа-младшего, которое он дал уже в январе 2024 году изданию Variety о своем фильме «Воздух», спродюсированном шефом Первого канала и одним из демиургов путинской России Константином Эрнстом.
Журналист Variety спросил Германа о его отношении к войне, на что российский режиссер вспомнил о собственной «прозорливости: оказывается, много лет назад он «предсказал» неизбежность войны, которая, по его словам, была следствием отсутствия диалога между Западом и Россией. На вопрос о том, не работает ли он на российское государство, снимая патриотический фильм о Великой Отечественной войне во время войны против Украины, Герман решительно ответил: «Нет». Когда же пытливый журналист сделал новую попытку узнать, как все-таки Герман-младший относится к войне, тот произнес следующее: «Если вы настаиваете, чтобы я сказал, как я по-настоящему отношусь к происходящему, я скажу. Никто не хотел войны [в Украине], но если вы спросите россиян, то 80% ответят вам, что войну спровоцировало НАТО».
Присутствует ли в словах Алексея Германа его позиция? Нет. Говорит ли он о жертвах среди мирных украинцев? Нет. Его ответы даже лишают Украину субъектности — это как бы не независимое государство, а лишь предмет торга между Россией и коллективным Западом. Говорит ли он о цене, которую платит его страна за вторжение, — тоже нет. Скрываясь за «данными соцопросов» и пропагандистскими штампами о «провокации НАТО», он ничего не говорит, тем самым говоря все.
Если в предыдущих главах я рассказывал об острой реакции на свои фильмы, о скандалах или политических проблемах, то с фильмом Киры вышло иначе. Да, сначала с обвинениями против «Разжимая кулаки» выступили региональные осетинские блогеры и журналисты. Но затем они увидели фильм, и случилось прежде небывалое в моей практике. Посмотрев картину, некоторые возмущавшиеся радикально изменили свое отношение к ней и полюбили работу Киры, разглядев в ней то, что зрители за пределами региона не смогли бы понять и оценить.
Кира сразу решила, что «Разжимая кулаки» будет снят на осетинском языке. Это было для нее важно, и я с ней согласился, несмотря на то что это решение явно сужало прокатный потенциал фильма в России. Количество кинотеатров, которые хотят и готовы показывать авторское кино, и так невелико, когда же речь заходит о фильме на осетинском с русскими субтитрами, их количество можно смело делить надвое. Что тоже, кстати, показательно. Российские чиновники при каждом удобном случае упоминают о том, что в России проживает множество народов, говорящих на множестве языков, но вот в российский прокат выходит фильм на одном из них, и показывают его всего в 112 кинотеатрах из более чем четырех тысяч, имеющихся в России.
Уже по одной этой причине фильм с самых первых дней вызывал огромный интерес в Северной Осетии. Впервые в истории картина на их родном языке не просто вышла за административные пределы республики, но и попала в Канны. Сразу после того, как мы объявили, что Каннский кинофестиваль отобрал «Разжимая кулаки» в программу «Особый взгляд», в республике началась активная дискуссия о фильме. Об этой ситуации статью для «Русской службы Би-би-си» написала журналистка Наталья Зотова. В ней, в частности, приводились цитаты тех, кто сначала громко выступал против фильма Киры, а затем изменил свое мнение.
«Нелепо было: люди еще ничего не знают о фильме, но по той информации, которая была в трейлере, и по короткому описанию они делали вывод, что фильм очерняет Осетию», — рассказывала Би-би-си организатор киноклуба «Синематека Владикавказ» Анна Кабисова. Особое возмущение вызывала сцена из трейлера, в которой отец отбирал у Ады паспорт — «такое в Осетии невозможно».
Еще одну претензию к фильму сформулировала старший научный сотрудник Северо-Осетинского института гуманитарных и социальных исследований Диана Сокаева, ее слова приводил сайт «Кавказский узел»: «Наш осетинский регион точно не патриархален, мужчины отличаются цивилизованностью. Осетины — исторический народ, и меня все больше и больше настораживают попытки представить нас вот в таком «патриархальном» ключе. Еще одна очень коварная вещь: много народов с разными культурами и ментальностью объединяются под шапкой «народы Северного Кавказа» и выдается некий единый шаблон жизни и мировоззрения на всех. При всем моем уважении к соседям, при определенных общих реалиях мы — разные народы. Коварство ситуации состоит в том, что «патриархальность и несвобода женщин» навязана в фильме самому европеизированному народу Северного Кавказа — осетинам», — заключила Диана Сокаева.
Прочитав же рецензии после Каннского показа, местные блогеры только утвердились в правильности своих опасений. «Эксперты, критики и СМИ представляли нам этот фильм как произведение, которое атакует «самое сердце отечественного патриархата» — Северный Кавказ, — писал популярный осетинский блогер Алик Пухаев. — Все рецензии нашпигованы дробью колониальных, шовинистических штампов о Кавказе».
Собственно, в этом и было главное опасение осетинской общественности: что фильм покажет Северную Осетию и весь Кавказ отсталым и дремучим местом, где до сих пор нет цивилизации, а люди живут чуть ли не при первобытно-общинном строе.
А потом фильм вышел, и скандал сразу сошел на нет. Никаких штампов, никакого «дикого Кавказа», ничего, о чем писали до премьеры, в фильме не оказалось. И вроде бы в такой реакции не должно быть ничего сверхъестественного. Звучит ведь логично: если зрители не увидели в картине оскорбительных для себя вещей, то они и не должны чувствовать себя оскорбленными, верно? Но ведь в «Левиафане» не было русофобии, а в «Дылде» — «пропаганды ЛГБТ», и тем не менее после выхода этих фильмов скандалы не только не затихли, а, напротив, разгорелись с большей силой.
Но тут ярые критики вдруг развернулись на 180 градусов. Упомянутый выше осетинский блогер Алик Пухаев увидел в «Разжимая кулаки» вещи, которые для нас самих были совершенно неочевидны. «В семье [главных героев] нарушены все границы и типичные для Кавказа семейные роли — мир этой семьи рухнул во время теракта, дальнейшая их жизнь — это уже попытка выжить после апокалипсиса… Мы не видим большую родню, многочисленных братьев и сестер отца, которые бы помогли сорвать полотно этой гнетущей атмосферы семьи, которые бы вновь дали детям шанс на социализацию. Кира Коваленко показала нам, как страшно оказаться один на один с трагедией, без поддержки, без колоссального инклюзивного ресурса, которым обладает наша культура».
Сами-то мы опасались реакции зрителей из Осетии на интимную сцену, имевшуюся в фильме. Но на этот раз мы сами пали жертвами предрассудков, предполагая, что секс на экране вызовет в кавказской республике скандал. Не вызвал. Христианская Осетия, в отличие от мусульманских Дагестана и тем более Чечни, оказалась существенно менее консервативной. Как мы потом узнали, чеченская молодежь специально приезжает в осетинский Владикавказ, чтобы посмотреть фильмы, которые в их родной республике на большие экраны никогда не выйдут.
В обсуждении фильма и в рецензиях на «Разжимая кулаки» нередко встречалось уже упомянутое мною в начале главы слово «деколониальный». Столь любимое современными авторами словосочетание «деколониальная оптика» подразумевало, что авторы фильма способны видеть быт, нравы и традиции народов огромной страны не с точки зрения жителя метрополии, а изнутри — с уважением и пониманием.
Уместно ли говорить об антиколониализме, обсуждая «Разжимая кулаки»? Конечно. Фильм не представлял собой взгляд «москвича» хотя бы уже в силу того, что Кира — не москвичка. Это был проникнутый сочувствием рассказ о жизни региона, к которому автор относится с искренней нежностью. Картина Киры не была ни памфлетом, ни манифестом. Она не говорила о трагической истории покорения Кавказа или о вопиющей нищете, в ней не обсуждался бытовой расизм и шовинизм.
В Каннах, в Америке, в любой стране, где показывали «Разжимая кулаки», зрители говорили о том, что прежде никогда не видели такую Россию, не видели Кавказ, не видели повседневную жизнь обычных людей оттуда. Но важно понимать и то, что для российских зрителей «Разжимая кулаки» был не меньшим открытием. Ровно по той же самой причине. Северная Осетия, так же как и большинство российских регионов, оказывалась в центре внимания федеральной прессы и жителей Москвы, только когда там происходило какое-то ЧП или стихийное бедствие.
А тут фильм открыл другую Россию — ту, в которой говорят на своем языке и живут по-своему. Мне кажется, сам факт появления картины на осетинском языке воспринимался как нечто удивительное. И эта реакция свидетельствовала о подлинном положении дел в стране больше, чем что-либо другое.
Много ли было российских фильмов о Кавказе? Нет конечно. Понятно, что жанровых, адресованных массовой аудитории фильмов не было вовсе, но даже заметные авторские фильмы из региона можно было пересчитать по пальцам одной руки. Про Нальчик, про Мизур, про семью лесорубов в лесах Кабардино-Балкарии[68] снимали выпускники Северо-Кавказской мастерской Александра Сокурова. Их фильмы выходили на кабардинском, балкарском, абхазском, осетинском и чеченском языках. Они искренне пытались рассказать о родном Кавказе не только всему миру, но и собственной, незнакомой с ним большой стране.
Страна же обсуждала, болезненно реагируя на новости из-за рубежа, «насаждение» небелых героев в массовом кинематографе, оставляя в сети десятки тысяч возмущенных комментариев в отношении какого-нибудь «Ведьмака» или шутки о том, что в фильме Netflix о войне в Украине владельца ЧВК Вагнера Евгения Пригожина сыграет Идрис Эльба.
Принятый в нынешнем Голливуде тренд на этническое и расовое разнообразие на экране, то, что принято называть «дайверсити», у многих вызвал не только горячее одобрение, но и громкое возмущение. Совершенно необязательно против были только «правые» по политическим убеждениям или националисты; видеть на экране, например, чернокожую Русалочку не готовы были и просто люди консервативных взглядов.
В России эта позиция неприятия совпала и с вектором, выбранным официальной государственной пропагандой, утверждавшей, будто Запад навязывает всему миру «культурные извращения», то есть толерантность к ЛГБТ-сообществу, неприятие расизма, инклюзию и так далее.
Востребованность у пропагандистов и российских политиков подобной риторики была отчасти связана с позицией президента страны, который неоднократно высказывался на эту тему как до войны, так и после ее начала. Например, 25 марта 2022 года он произнес громкую речь об «отмене российской культуры» и попытке «вымарать тысячелетнюю историю страны». Попытки эти, по словам Путина, были прямым следствием победы на коллективном Западе так называемой «культуры отмены», в России доселе неведомой. Заметим попутно, что с момента начала полномасштабного вторжения в самой России за антивоенную позицию как раз и были «отменены» десятки лучших писателей, журналистов, музыкантов, общественных деятелей, актеров, кинематографистов.
За десятилетия, прошедшие после крушения Советского Союза, даже на уровне концепции никто не предложил ни кавказскую Анну Каренину, ни якутскую Бабу-ягу, ни башкирского Ивана-царевича. Если сегодня в отечественном фильме или сериале мы встречаем «небелого» актера, то это официант, курьер, повар или криминальный тип. Иными словами, одна часть общества до сих примеряет на себя роли героев-любовников, отважных военных, бесстрашных полицейских и гениальных хакеров, а другой предлагается представить себя либо обслуживающим персоналом у первой, либо злодеями.
Авторы многих комментариев на киносайтах и под трейлерами выходящих в прокат фильмов задаются «важными» вопросами о цвете кожи и разрезе глаз исполнителей. На возмущенные ответы прогрессивных зрителей следуют решительные аргументы: может быть, в ваших Москве или Петербурге и есть непохожие на меня люди, но я вот, садясь в маршрутку в моем (условно) Северодвинске, вижу только белые лица и только их и хочу видеть на экране.
Этот подход, к сожалению, довольно распространен и свидетельствует о проблеме. В России бытовой расизм, национализм или шовинизм — назовите как хотите — далеко не изжит и не побежден. Как бы мы ни хотели убедить себя в обратном. Об этом вам расскажет любой приезжий с Кавказа на опыте своих попыток снять, например, квартиру в Москве. Несмотря на то что на дворе 2024 год, приписка «только славянам» все так же сопровождает объявления об аренде, а если об этом требовании не пишут открыто, то оно может легко возникнуть при личной встрече с владельцами квартиры. Нет сомнений в том, что условный Сергей в столице многонационального государства имеет неоспоримое преимущество перед таким же условным Серажутдином.
Количество случаев столкновения и насилия на этнической почве растет день ото дня, не в последнюю очередь подогреваемое военной пропагандой, видящей в «нелегальных мигрантах» чуть ли не большую опасность, чем в украинских военных. А на общенациональных российских экранах — будь то киноэкран или экран телевизора — была и остается «этническая пустыня». Только «хорошие славянские лица», свои и голубоглазые. Российский кинематограф и телевидение практически не отражают ни многоголосицу российской жизни, ни реальную структуру российского общества, ни его колоссальное разнообразие.
Начало войны продемонстрировало и еще одну сторону этой проблемы: в роли контрактников, умирающих в Украине, российское общество тоже с большей охотой готово видеть прежде всего бурят, дагестанцев или осетинов, а не жителей крупных «традиционно российских» городов и уж тем более столиц.
Американский писатель и журналист Амброз Бирс заметил как-то: «Война — это единственный способ, при помощи которого Бог может научить американцев географии». То же самое верно и для современной России. Бурятия, Якутия, Дагестан, Северная Осетия — названия этих регионов стали регулярно появляться в новостях после 24 февраля 2022 года: именно оттуда было набрано наибольшее количество контрактников и именно в эти регионы возвращалось с фронта наибольшее количество гробов.
Руководитель Ассамблеи народов России[69] в Республике Дагестан летом 2024 года заявил, что «более 30 тысяч дагестанцев принимают участие в СВО». Мэр Москвы Сергей Собянин оценивал количество ушедших на войну москвичей в 45 тысяч.
Этим цифрам необходим контекст: в московские 45 тысяч входят и жители других регионов, которые специально приезжают заключать контракт в Москву, потому что в столице существенно выше разовые выплаты, «вступительный бонус». Население Москвы — 13,1 миллиона человек, население всего Дагестана — 3,2 миллиона.
Северная Осетия, где происходит действие фильма «Разжимая кулаки», стала первым регионом, где сразу десять общественных организаций публично выступили с обращением к главе республики и потребовали раскрыть число местных жителей, уже погибших на войне с Украиной, а также запретить призывать на фронт представителей осетинского народа, чтобы остановить убыль коренного населения.
На момент этого обращения было объявлено о тысяче погибших осетин — для крошечной республики с населением чуть более 700 тысяч человек это уже колоссальная цифра. И точно не финальная. Страшно представить, что сделает война с этим небольшим народом.
Думаю, не будет большим преувеличением сказать, что соотношение погибших в Украине москвичей и погибших там жителей национальных республик отражает очевидную этническую «кастовость» российского общества при Владимире Путине.
Отражало его по-своему и кино. И на фоне столичного, подчеркнуто «белого» кинематографа фильм «Разжимая кулаки» действительно выглядел окном в совершенно другую Россию.