2021 год
«[Роднянский и Битоков] сняли фильм «Мама, я дома», который имел успех на фестивале в Венеции осенью и ждет теперь российского проката так же, как сама Россия ждет новой украинской войны, — если оба события действительно произойдут, на новом военном фоне фильм Битокова будет смотреться, наверное, еще более впечатляюще».
Это цитата из рецензии российского журналиста Олега Кашина на наш фильм. Его текст ««Мама, я дома». Кино в ожидании войны» вышел в издании Republic 21 февраля 2022 года.
Напомню, идея этой книги — попытаться через фильмы рассказать о России и о том, как она менялась за последние десятилетия. Какие общественные проблемы и стоящие перед страной вызовы вольно или невольно фиксировало кино, которое я продюсировал. С фильмом Владимира Битокова «Мама, я дома» получилось иначе. Эта картина не просто исследовала прошлое, минувшие события, которые уже случились. Нет — этот фильм описывал ближайшее будущее страны. Просто никто из нас, его создателей, в тот момент этого не понимал. И не мог себе такого даже вообразить.
В своей статье Олег Кашин называл «Мама, я дома» тем «кино, которое в прекрасной России будущего будут трижды в год показывать по «России 1»». Это не был комплимент, Кашин писал с характерным для него сарказмом — «прекрасная Россия будущего» на тот момент существовала только в мечтах немногих.
С Володей Битоковым я познакомился на «Кинотавре» в 2018 году, где среди участников конкурса был и его дебютный фильм «Глубокие реки», но поговорить по-настоящему нам удалось только в следующем году, когда он приехал в Сочи поддерживать фильмы своих однокурсников — «Дылду» Кантемира Балагова и «Мальчика русского» Александра Золотухина.
Володя — полная противоположность закрытого и избегающего суеты Кантемира. Битоков — экстраверт, легко завязывающий знакомства и поддерживающий отношения. Высокий и физически сильный, он мачо — бородатый, уверенный, твердый. Но мне в нем понравилось не это, а его искренность и нежелание выглядеть лучше, чем он есть на самом деле. А еще ему жадно хотелось снимать кино, а я всегда любил голодных до работы режиссеров. Как он сам потом рассказывал в интервью, по итогам нашего разговора в Сочи у него появилось ощущение, что его «могут запустить».
Действительно, когда Володя в следующий раз приехал в Москву, я предложил ему сценарий. И, что для моей компании было крайне редким случаем, если не первым, это был сценарий, который мы не создавали с нуля, а купили готовым. Речь идет о дипломном сценарии выпускницы ВГИКа Марии Изюмовой, который произвел на меня и всех моих коллег непривычно сильное впечатление. Я решил сделать фильм по нему и предложил его Володе. Причем предложил сразу с кандидатурой исполнительницы главной роли — Ксенией Раппопорт. Володя прочитал, кажется, первые пять страниц и, не откладывая, написал, что хочет снимать.
Олеся — посудомойка в пограничной части в городке Даурия на окраине Забайкалья. Ее сын Владислав подписал контракт и отправился на войну. Владислав погиб 11 мая, родители узнали о его смерти 20 мая. За погибшего сына его родителям суммарно полагается 16 миллионов рублей, но Олеся не хочет, чтобы бывший муж получил хотя бы копейку из них. Они развелись больше двенадцати лет назад, да и пока были женаты, муж предпочитал пропивать деньги, не занимался воспитанием сына и никак не участвовал в его жизни.
Мать говорит про отца: «Он мне желал смерти, говорил, чтоб я сдохла, что будет пить и на моей могилке танцевать». Отец говорит про мать: «Она, наверное, хотела бы увидеть меня пьяного под забором, а у меня жизнь без нее нормально слаживается».
Олеся, у которой остались еще двое сыновей, подает на бывшего мужа в суд, требуя от государства отказать ему в праве на часть «гробовых». Бывший муж планирует судиться с ней, чтобы получить деньги за убитого сына.
Тоня — водитель автобуса на окраине Нальчика. Она с нетерпением ждет возвращения сына, уехавшего в Сирию воевать по контракту в частной военной компании. Когда Тоне сообщают, что ее сын убит, она отказывается в это верить.
В одиночку Тоня начинает изнурительную борьбу, требуя вернуть ей сына. Ей не помогают ни соседи, ни друзья, ни родственники. Но когда ее бывший муж узнаёт, что за смерть сына положена компенсация в пять миллионов рублей, он появляется на пороге Тониной квартиры. Ее муж ушел много лет назад, он не воспитывал сына, не общался с ним — у мужчины давно новая семья. Но тем не менее он считает, что имеет право как минимум на половину компенсации, и начинает борьбу с Тоней за деньги, которые собирается получить любыми способами: если не отдаст сама, он их украдет.
Оксана — повар в селе Архыз. Ее 21-летний сын подписал контракт и погиб на войне. Единственного ребенка Оксана растила одна. Однажды, напившись, ее муж стал домогаться до тещи. Оксана сразу подала на развод.
После ухода жены бывший супруг стал жить с ее лучшей подругой в той квартире, где раньше жила их семья. Когда Оксана приехала за вещами, муж не отдал ей даже тапки. Но алименты в размере 600 рублей в месяц платил исправно.
Неучастие в жизни сына мужчина объяснял тем, что он занятой человек, у него работа и двое детей от второго брака. Во время похорон сына на кладбище отец подходит к военкому и говорит: «Здравствуйте, я папа. Куда мне документы предоставить для выплат?»
Оксана подает в суд с требованием, чтобы государство отказало отцу в любых выплатах за смерть сына.
Три очень похожих истории. Две из них взяты из статей независимых российских изданий, а третья — фрагмент синопсиса фильма Владимира Битокова «Мама, я дома». Те, кто не видел фильм, сможете угадать, где правда, а где вымысел?
Статью об Олесе из города Даурия издание «Люди Байкала» выпустило в августе 2022 года. Материал «Битва за гробовые», из которого я взял историю Оксаны из Архыза, опубликована изданием «Вот-Вот» в мае 2024 года. История водителя Тони из города Нальчик написана Марией Изюмовой для кинопостановки. Тоня — главная героиня фильма «Мама, я дома».
Но приведенное выше описание — лишь небольшая часть истории. Да, фильм начинается с того, что Тоня узнаёт о гибели сына, бойца ЧВК, отправившегося воевать в Сирию. Тела сына не нашли, но предложили очень крупную сумму — несколько миллионов рублей, которые пытаются вручить Тоне наличными в офисе ЧВК. В обмен на молчание: женщина, возьмите деньги, похороните пустой гроб и не подымайте шума. Но Тоня на это не согласна. Она пытается достучаться до власти, хочет найти правду, пытается привлечь внимание прессы, она отказывается верить в смерть сына —ведь тела нет. Значит, есть шанс?
И тут на пороге ее квартиры появляется некий молодой человек, нагло утверждающий, что он и есть ее сын. Он приходит со словами «мама, я дома». Молодой человек — сотрудник ЧВК, которого отправили «усмирить буйную». Притвориться для всех окружающих ее погибшим сыном, запугать, уговорить, сделать что угодно, но заставить замолчать.
«Мама, я дома» — драма взаимоотношений двух героев, матери погибшего солдата и ее мнимого сына. Отношений сложных и интересных.
Изначально в сценарии события происходили в Краснодарском крае, но Володя попросил перенести место действия на Северный Кавказ, в его родной Нальчик. Его логика была предельно простой: он знает свой мир, живущих в нем людей, ему легче будет работать со знакомым материалом. Я не возражал против этого — мы внесли необходимые правки и уже довольно скоро приступили к съемкам, которые оказались существенно сложнее, чем предполагали на старте все участники. В мире началась пандемия COVID-19. В результате мы сняли полфильма и в марте 2020 года вынуждены были остановить съемки. Доснимать пришлось в августе.
Это, с одной стороны, очень усложнило и удорожило производство, а с другой — дало нам с Володей возможность серьезно обсудить снятый материал, многое изменить, додумать и улучшить.
Политические риски, связанные с «Мама, я дома», были очевидны. В России на слуху была единственная ЧВК — «вагнеровцы» Евгения Пригожина. Группа Вагнера уже действовала и в Сирии, и в странах Африки. Уже произошла знаменитая история с боем в Дейр-эз-Зор[70] 7 февраля 2018 года, когда американские военные уничтожили, по разным оценкам, от нескольких десятков до сотни «вагнеровцев». Уже случилась трагедия в Центральноафриканской Республике, где 30 июля 2018 года были убиты оператор Кирилл Радченко, документалист Александр Расторгуев и журналист Орхан Джемаль. В ЦАР они снимали расследование о наемниках Вагнера и погибли на третий день командировки, так и не доехав до золотых приисков, которые разрабатывала связанная с Евгением Пригожиным компания. Конкретно эта история меня потрясла. С Александром Расторгуевым мы были хорошо знакомы, в прошлом даже сделали вместе фильм, экспериментальную картину «Я тебя люблю».
Об этом почти никто не говорил напрямую, но все были уверены, что убийство Джемаля, Расторгуева и Радченко было связано с наемниками из ЧВК Пригожина.
Ну и, наконец, последнее соображение, вызывавшее у меня особое напряжение: Евгений Пригожин любил судиться и делал это крайне эффективно, выигрывая процессы и заставляя медиа и отдельных людей платить баснословные компенсации лишь за то, что те посмели называть его владельцем ЧВК Вагнера. Да, до начала полномасштабной войны (и еще несколько месяцев после этого) он отрицал свою причастность к ЧВК. Сейчас, когда эту фамилию знают не только все россияне и украинцы, но и многие иностранцы, когда о Пригожине написаны уже под десяток книг на разных языках, этот факт звучит, согласитесь, довольно странно.
Но в тот момент никто из нас не мог представить, чем закончится история ЧВК Вагнера и его создателя. Думаю, он и сам не мог такого вообразить. Например, что он будет записывать публичные обращения к начальнику Генштаба и министру обороны РФ на фоне горы трупов собственных солдат под ставшие знаменитыми крики: «Шойгу, Герасимов, блядь, где снаряды?!» А потом военный мятеж, захват боевиками Вагнера штаб-квартиры российской армии в Ростове-на-Дону, где Пригожин громко, под запись, тыкал российским генералам. Поход на Москву, в ходе которого «вагнеровцы» убивали российских военных. Наконец, разгром ЧВК, обыски в питерских офисах, где было найдено — среди прочего — 12 миллиардов рублей наличными. Ну и, разумеется, убийство Пригожина, Вагнера и других командиров ЧВК и циничные слова Владимира Путина о смерти когда-то близкого соратника.
Ничего подобного тогда нельзя было и вообразить. Хотя мы между собой, обсуждая серьезные риски для нашего фильма, говорили именно про Пригожина. Но поскольку фильм был не о войне в Сирии, а о горе матери и ее борьбе за сына, я решил пойти на такой риск.
Вы спросите: почему нельзя было сделать сына солдатом-срочником, а не наемником ЧВК? Мы думали и об этом. Но факт того, что сын Тони пошел служить именно в ЧВК, был принципиально важен. По двум причинам.
Первая была очевидной: вся история с огромной компенсацией была бы невозможна, если бы он был военнослужащим российской армии. Но самое главное в другом. «Мама, я дома» выстроен вокруг грустной российской реальности — в заброшенных провинциальных городах и регионах России для молодых мужчин служба в ЧВК была самым эффективным способом заработать. Если в главе, посвященной «Дылде», я рассказывал о том, как Кантемир ненадолго стал для многих молодых россиян осязаемым символом того, что из Нальчика можно попасть в Канны и Голливуд, то фильм Володи Битокова говорил о значительно более массовом и куда более знакомом «социальном лифте».
В фильме подчеркнута очень важная мысль: ни у кого в городе не вызывает вопросов сам факт того, что сын Тони уехал воевать за деньги. И деньги здесь ключевое слово, они лишают людей воли и заставляют идти на все — в фильме это ясно показано на примере отца погибшего юноши.
Как объясняет автор книги о ЧВК Вагнера «Наш бизнес — смерть» Илья Барабанов, если где-нибудь в Сызрани или Стерлитамаке молодые мужчины в основном могли рассчитывать на зарплату плюс-минус 30 тысяч рублей, то базовая зарплата у Вагнера — 150 тысяч. Это были деньги только для подписавших контракт, которые затем служили на базе ЧВК в Молькино[71], а в командировках и на боевых заданиях выплаты вырастали до 250–300 тысяч в месяц. Для Нальчика, где происходит действие «Мама, я дома», сумма огромная. Хочешь «пожить как человек», хочешь выбраться из нищеты и закрыть все кредиты? Иди к Пригожину с Вагнером.
Служба в ЧВК привлекала не только материальными благами, не менее важным фактором было и ощущение сопричастности чему-то большему, чем среднестатистическое существование. Ощущение цели, смысла жизни, собственной нужности, причастности к мужскому суровому братству. ЧВК Вагнера была не просто компанией наемников, у них была и до сих пор остается своя особая философия. И даже мифология. «Для обычного бойца ЧВК война — это кайф и адреналин, где он ощущает себя новым Ермаком или Писарро, решающим политические и экономические задачи в самых экзотических уголках Земли. Для чэвэкашника смерть на поле боя и путь в Вальгаллу гораздо предпочтительнее смерти в постели. Так что никакие матери их не ищут. Все в курсе, чем они занимаются, чем рискуют и для чего это делают», — писал в злобной рецензии на наш фильм военный автор Александр Сергеев-Врублевский. Текст его отзыва начинался словами: «Либеральная перхоть решила все-таки снять художественный фильм о русских наемниках. Продюсером стал Роднянский, а режиссером какой-то тип из Кабардино-Балкарии».
О том, что мы в своем фильме подняли неожиданную для российского кино тему, писали, кажется, в каждой рецензии. «Подобное кино в России отваживаются снимать не часто, тем более о наемничестве россиян в международных конфликтах, — это болезненная и табуированная тема, взяться за нее — смелое и благородное решение» — это цитата из текста кинокритика Антона Долина.
После выхода фильма буквально в каждом интервью и меня, и Володю мучали вопросами про ЧВК Вагнера. В первую очередь эта тема, по понятным причинам, волновала питерские издания — Пригожин был выходцем из Петербурга. Журналист главного городского издания «Фонтанка» спрашивал у меня, почему в интервью Юрию Дудю я говорил, что «не хочу дразнить власть», а потом взял и сделал фильм о ЧВК, «то есть на тему, которую замалчивают в нашем обществе». Я честно отвечал, так же как и в случае с фильмами Андрея Звягинцева: «Мама, я дома» — это не политический манифест, а пронзительная человеческая драма. Мы живем в сложном мире, сталкиваемся с непростыми обстоятельствами, а кино «проговаривает» время во всей его полноте, и в этом состоит его, кино, обязанность перед зрителями. Соответственно, и наша, кинематографистов, обязанность. И наш фильм не о ЧВК, говорил я, а об отношениях 45-летней женщины и 20-летнего парня, история прорастания между ними душевной близости, история о роднящем их чувстве пронзительного одиночества.
Володе «Фонтанка» задала вопрос значительно более откровенный: журналист спрашивал, знает ли Битоков фамилию «Пригожин» и хотел бы он сказать основателю ЧВК Вагнера «спасибо» за подаренный сюжет. «Такого рода людям вообще нельзя ни за что говорить спасибо», — отвечал всегда очень честный в любых, даже опасных обстоятельствах Володя.
Оглядываясь назад, могу сказать, что у меня в карьере, пожалуй, не было фильма, до такой степени точно предсказавшего будущее, как «Мама, я дома».
Все, что мы видим в картине, в момент ее выхода на экраны для абсолютного большинства зрителей было полной экзотикой. Да, основанной на реальности, но реальности предельно далекой от жителей столиц или крупных российских городов. Сегодня же Владимир Путин и его военная верхушка буквально масштабировали придуманные Евгением Пригожиным практики на всю страну. На войну в Украину россиян зазывают колоссальными выплатами по контракту, которые еще и увеличиваются порой несколько раз за месяц. Москва, на момент, когда я пишу эту главу, то есть в августе 2024 года, завешана рекрутинговыми плакатами, обещающими «денежные выплаты от 5,2 миллиона рублей за первый год». Даже для столицы это огромные деньги. Да, авторы плакатов не уточняют, что подписавший, если он попадет в штурмовые роты, с высокой долей вероятности не проживет не то что год, а может, даже и месяц. Ничего не сказано и о том, что контракт бессрочный и служить придется не как в ЧВК Вагнера, а «до конца СВО», когда и чем бы эта путинская «специальная военная операция» ни закончилась.
То, что в нашем фильме было экзотикой, сейчас не просто норма, а рутина. Как и борьба ближайших родственников погибшего за «гробовые».
Но в одном фильм «Мама, я дома» оказался все-таки неточным. В том, как показана главная линия фильма, основа его драматургии — поведение матери, потерявшей сына.
Чудовищно травматичный для всей страны опыт двух чеченских войн сформировал в современном российском обществе и культуре очень важный образ матери, которая пытается спасти сына. Вернуть домой с войны или вытащить из плена. Солдатские матери были главным антивоенным голосом чеченских войн. Их комитеты в России сыграли роль, схожую с ролью многомиллионных антивоенных протестов в США против войны во Вьетнаме.
Именно их голос, отзывавшийся в сердцах миллионов, во многом и заставил Кремль прекратить войну на Кавказе. На момент начала первой чеченской войны российская армия практически целиком состояла из солдат срочной службы. При этом сама война в обществе была чрезвычайно непопулярна. Специально процитирую автора военного издания «Ветеранские вести»: «Непонимание целей той войны и активная антивоенная риторика федеральных СМИ, вставших в своем большинстве на сторону чеченских сепаратистов, формировали в российском обществе неприятие этой военной операции в целом. Отсутствие четкого контроля потерь, большое количество без вести пропавших, особенно на начальном этапе, жуткие картины чеченского плена — все это способствовало созданию так называемых комитетов солдатских матерей, требовавших от военного руководства вывести всех срочников из зоны боевых действий».
Важный момент, на котором надо сделать акцент и который отдельно упоминает автор «Ветеранских вестей» — позиция федеральных телеканалов. При всех своих многочисленных несовершенствах Россия 1990-х была страной со свободной и подчас даже независимой прессой, и именно телевидение дало возможность комитетам солдатских матерей говорить со всем обществом, рассказывать ему об ужасах войны и плена, призывать к остановке боевых действий.
После начала полномасштабной фазы войны украинцы часто высказывали претензии антивоенно настроенным россиянам, которые сводились к главному обвинению: мы, мол, вышли на Майдан против произвола власти, отстояли свои права, а вы — нет. Эмоция, стоящая за этими словами, понятна, но граждан Украины на Майдан звали оппозиционное телевидение, оппозиционные партии, оппозиционные фракции парламента, в стране были телеканалы, газеты, сайты, политики и олигархи, которые могли обратиться к людям. И в Верховной раде заседали депутаты, готовые поддержать протестующих. Владимир Путин начал свое правление именно с того, что последовательно и жестко уничтожал свободную прессу, и процесс этот неслучайно начался с телеканалов. Это и обеспечило маргинализацию протеста — если телевидение и говорило об акциях российской оппозиции, то в духе репортажей о «малочисленных акциях западных наймитов» или, в случае с Болотной, о попытках не менее малочисленных радикалов расшатать ситуацию в стране. И то же самое произошло с войной.
Урок Чечни российское руководство усвоило хорошо. Ни один из телеканалов за все время войны не дал возможности высказаться никому из представителей движения жен мобилизованных, а их Совет матерей и жен военнослужащих и вовсе был признан иностранным агентом. Не появились в России после начала войны в Украине и новые эффективные комитеты солдатских матерей. По понятным причинам: расправы с неугодными в стране стали значительно более скорыми и страшными. Кроме того, Россия пока не использует в Украине солдат срочной службы. Бои в Курской области, начавшиеся в августе 2024 года, стали первым исключением из этого правила, но до этого два с половиной года на фронте воевали в первую очередь добровольцы и контрактники. И отношение к ним у общества иное — все-таки речь о людях, по собственной воле и за большие деньги отправившихся на войну. Проще говоря, о наемниках.
Причем отношение это, видимо, разделяют не только обычные люди, но и командиры на фронте. В одном из военных телеграм-каналов я встретил рассказ женщины-медика, которая писала: «Вчера услышала от одного из старшин фразу: «Анна Игоревна, не газуйте по поводу контрактников, они приехали умирать за деньги, так пусть умирают, не нужно сильно хлопотать насчет их лечения, консультаций и тому подобного»».
Иначе обстоят дела с мобилизованными: только их жены и матери хотя бы сделали попытку отстоять их права, вернуть домой, хоть как-то помочь своим близким. Попытку, как мы знаем, неудачную, но реальную. В остальном же страшным символом отношения родителей к погибшим детям стал репортаж канала «Россия 1» о «белой «Ладе»».
В первые месяцы войны государственный телеканал рассказал о старшем сержанте Алексее Малове из села Вязовка Саратовской области. Он был командиром танка и погиб в первые дни вторжения. Цель сюжета был не в том, чтобы рассказать о трагической гибели военного или даже о его «подвиге», а в том, чтобы сделать акцент на крупной денежной выплате, доставшейся родителям танкиста. Отец Малова в кадре рассказал, что «в память о сыне» семья купила «новенькую машину».
«Новая «Лада» куплена на то, что в народе называют «гробовыми», а официально — единовременным пособием семье погибшего. Отец говорит, что Алексей мечтал именно о белой, о такой. Выезжает в первый раз — на кладбище», — говорит в репортаже корреспондент Сергей Зенин.
Контраст между хозяевами «новенькой белой «Лады»» и главной героиней фильма «Мама, я дома» разительный. Сложно представить себе людей более непохожих. И здесь я никоим образом не хочу преуменьшить горе мужчин и женщин, похоронивших своих детей. Но нельзя не заметить, как радикально 1994 год, когда началась первая чеченская война, отличается от 2024-го.
В фильме Тоня не верит в гибель сына, сопротивляется всеми силами, ищет правды, несмотря на запугивания и сопротивление власти. Битоков много раз говорил, что в сценарии его привлекла именно «история сильной женщины, которая борется против обстоятельств, не принимает что-то для себя и не сдается, а борется». Тоня в каком-то смысле полная противоположность главного героя «Левиафана», который смиренно принимает свою судьбу. Тоня непокорна, хотя среда в лице друзей, родственников и соседей молчит, и единственный, кто в итоге занимает ее сторону, — это наемник, присланный ЧВК, чтобы «успокоить сумасшедшую мать».
Вот в этом своем «прогнозе» мы явно ошиблись. Таких героинь, как Тоня, за все время войны мы пока не увидели.
Фильм «Мама, я дома» пригласили в программу Orizzonti Extra Венецианского кинофестиваля. Из-за переноса Канн на июль у нас было ощущение, что две фестивальные премьеры слились в одну: сначала Кира Коваленко и «Разжимая кулаки» с важнейшим призом в Каннах, затем почти сразу, 10 сентября, Венеция и премьера фильма Битокова. Нам всем казалось, что год вышел чрезвычайно плодотворным.
Тогда же в Каннах моя компания и платформа Apple TV+ объявили о начале стратегического сотрудничества. К этому времени у нас в разработке было уже несколько очень многообещающих сериальных проектов, над одним из которых, тематически очень громким, работал голливудский сценарист из числа самых успешных.
Такая плотность позитивных событий создавала ощущение успеха. Это был тот самый момент, когда я почувствовал уверенность в будущем.
Венецианская премьера «Мама, я дома» прошла замечательно — фильм тепло приняли и публика, и пресса. В важном голливудском издании Deadline вышла очень положительная рецензия, которая заканчивалась словами «еще один мощный фильм от автора «Глубоких рек»». О международной дистрибуции фильма я договорился с одной из лучших французских компаний Wild Bunch еще до начала фестиваля.
Но чем дальше, тем больше вокруг велось разговоров о грядущей войне. Россия начала стягивать войска к границе с Украиной еще в апреле 2021 года, но тогда вторжение не случилось. Напряжение продолжало нарастать. Весь год я провел в бесконечных разговорах и спорах о войне. И с каждым днем ощущение того, что она неизбежна, лишь укреплялось. Но я продолжал не верить и спорить. По сути, с самим собой.
В октябре 2021 года экс-президент России Дмитрий Медведев опубликовал в ведущей российской газете «Коммерсант» статью[72] с заголовком «Почему бессмысленны контакты с нынешним украинским руководством». 13 ноября президент Владимир Зеленский заявил, что у границ Украины сконцентрировано не менее 100 тысяч российских военнослужащих. Пресс-секретарь Путина Дмитрий Песков регулярно опровергал слухи о скорой войне, называя их «истерией». С начала января 2022 года Россия стала постепенно эвакуировать из Киева сотрудников своего посольства. 19 января на пресс-конференции в Белом доме президент Байден предупредил Путина, что Россия столкнется «с очень серьезными последствиями», если нападет на Украину, и что война станет для его страны катастрофой.
Но, несмотря на весь этот тревожный информационный фон, несмотря на передвижения войск и заявления Киева, Вашингтона и Москвы, окончательно поверить в возможность войны я не мог.
Сейчас понятно, что все мы, тревожно читавшие новости в последние месяцы перед вторжением, совершали одну и ту же ошибку: смотрели на мир с точки зрения нашей логики. Ну как можно в XXI веке начать войну, говорили мы, это же полный абсурд. Путин бряцает оружием, как он делал уже неоднократно, чтобы обеспечить себе более выгодную позицию на переговорах. Президент Байден, предупреждая Россию о «катастрофе», исходил из той же логики — апеллировал к российским национальным интересам. Не допустить гибели тысяч людей, не уничтожить будущее страны, не изолировать крупнейшее государство планеты от важнейших мировых рынков. Понятные нам всем аргументы. И звучали они тогда очень убедительно.
В декабре 2021 года я закончил писать свою вторую книгу под названием «Алгоритмы, насилие и секс: культура после Netflix». Это была книга, обращенная именно к россиянам, верящим в возможность изменений, в более справедливое общество, в Россию как неотъемлемую часть европейской и мировой культуры — интегрированную в нее в том числе и благодаря культуре в целом, и кинематографу в частности. В начале января крупное издательство сделало мне крайне серьезное финансовое предложение — они решили, что моя книга может стать событием.
Одновременно издательство «МИФ», выпустившее мою первую книгу «Выходит продюсер», решило переиздать ее в третий раз и сделать ее аудиоверсию. Последние недели перед началом войны я провел в студии, начитывая сначала одну, а затем и другую свои книги.
3 февраля в десяти минутах пешком от Кремля, в кинотеатре «Художественный», состоялась премьера фильма «Мама, я дома». Она не стала большим событием, но кинотеатр был полон — в зале сидели и друзья, и коллеги, и известные люди. На сцене фильм представляли режиссер и исполнители главных ролей — Ксения Раппопорт и Юрий Борисов. И ваш покорный слуга. В холле перед началом показа гости пили негрони и вели светские разговоры. Кажется, никто не обсуждал политические новости.
Премьера фильма «Мама, я дома» стала для меня последней в России Владимира Путина. Спустя три недели началось полномасштабное вторжение российских войск в Украину. Война.