2014 год

«Левиафан» — самый известный российский фильм путинской эпохи. Пусть такое утверждение звучит несколько самонадеянно, но это так. Никогда прежде и, вероятно, никогда в обозримом будущем российская киноиндустрия не сможет похвастаться фильмом не просто такой фестивальной судьбы или таким же количеством престижных наград, но и ставшим, по сути, именем нарицательным как в России, так и далеко за ее пределами. Фильмом, определившим эпоху.

Буквально каждое событие, связанное с ним, становилось темой для международной прессы. «Россия хочет выиграть «Оскар» с антироссийским фильмом» — это заголовок журнала Time. «Номинированный на «Оскар» антипутинский фильм «Левиафан» выходит в широкий российский прокат» — это уже The Guardian. «Как удостоенный множества международных наград фильм «Левиафан» разделил российское общество» — тема статьи в South China Morning Post. О «Левиафане» написала не только главная мировая пресса, но и вся американская. От понятных The Washington Post и The New York Times до The Seattle Times, The Detroit News, Dallas Morning News, The Arizona Republic или Minneapolis Star Tribune.

Спустя десять лет после выхода на главном индустриальном агрегаторе критических материалов Rotten Tomatoes у фильма 149 рецензий и рейтинг 97%.

В России выход «Левиафана» стал одним из крупнейших национальных скандалов десятилетия. О нем говорили политики, депутаты Государственной думы, общественные деятели и иерархи церкви. «После просмотра «Левиафана» хочется застрелиться», — говорил духовник Владимира Путина, епископ Тихон Шевкунов. Министр культуры Владимир Мединский устроил против нашего фильма буквально крестовый поход. Никогда прежде его имя не фигурировало в прессе так часто, как во время обсуждения «Левиафана». Второго такого «пика славы» Владимир Ростиславович достигнет уже позже — когда возглавит российскую делегацию на неудачных мирных переговорах в 2022 году[41].

«Левиафан» стал самым известным у широкого российского зрителя авторским фильмом — его посмотрели миллионы. Кто-то в кинотеатре, кто-то — скачав пиратскую копию или на онлайн-платформе. Ни один из федеральных российских телеканалов, разумеется, поставить в эфир «Левиафана» не рискнул.

Картину хвалили, награждали, ругали, обсуждали, пытались запретить, называли главным фильмом своего времени, писали на него рецензии на всех языках мира. До сих пор «Левиафан» является одним из немногих настоящих российских кинобрендов, фильмом, который смотрели или о котором хотя бы слышали не только киноманы во многих странах мира, но и рядовые зрители.

Связано это было, конечно, не только с художественными достоинствами нашей картины. Брендом «Левиафана» сделала политика. Точнее, тот факт, что в очень острой истории, которую он показывает, как международная пресса, так и российские чиновники увидели оппозиционное высказывание. Критику не просто России Владимира Путина, а всех ветвей российской власти и особенно — Русской православной церкви.

Рассказывая о фильмах Андрея Звягинцева, я всегда буду повторять одну и ту же очень важную мысль: кино Андрея — это никогда не публицистика. Истории о сегодняшнем дне, порой острые истории, всегда важны ему своей человеческой составляющей. Тот факт, что в них можно увидеть политику, — не более чем свидетельство их аутентичности, ведь политика — это неотъемлемая часть человеческой жизни.

То же самое из года в год я говорил в интервью и на пресс-конференциях после показов в десятках городов мира, и это всегда было правдой. Но это были ответы продюсера. Продюсера, который не только должен в каком-то смысле защищать замысел автора, но и который живет в стране с подвижными «двойными сплошными». Продюсера, который всегда вынужден отдавать себе отчет в том, какие политические риски могут нести его слова. В этой же книге я могу рассуждать не только в своем профессиональном качестве, но и как зритель. Потому что, разумеется, авторский замысел и зрительская интерпретация — это никогда не одно и то же.

Андрей мог не закладывать политический смысл в «Елену», «Левиафана» или «Нелюбовь», но зритель имел все основания видеть в них политические высказывания. Интерпретировать фильмы так, как он их сам воспринимал. И если российский зритель еще как-то по привычке с большей легкостью отделял политическую интерпретацию от человеческой истории, то иностранная пресса, особенно общественно-политическая, всегда и во всем видела в первую очередь политическое высказывание. Как это неожиданно сформулировал журналист Financial Times, в 2018 году бравший интервью у Андрея в Каннах: «В интервью участвуют четыре человека: российский режиссер Андрей Звягинцев, его украинский продюсер Александр Роднянский, я и мой переводчик. Но в комнате незримо присутствует еще один человек — это Владимир Путин. Может быть, он и не установил тут подслушивающее устройство, но он точно нас слушает».

Для иностранных журналистов в любом честном фильме о России всегда вот так «незримо присутствовал» Владимир Путин.

Но секрет успеха «Левиафана» заключался совсем не только в том, что в нем разглядели политическое высказывание. Фильм рассказывал универсальную историю борьбы маленького человека против системы. История, подобная нашей, могла произойти в любой стране мира от Австрии до Мексики. От Израиля до Соединенных Штатов. Ее универсальный характер обеспечивало понятное высказывание, предлагавшее зарубежному зрителю, на первый взгляд, простую мысль: посмотрите на Россию, на беспредел ее властей и бесправие ее граждан — но разве у вас не так же? И для многих зрителей и журналистов этот вывод был очевиден, им показалось, что теперь они лучше понимают Россию, потому что, посмотрев «Левиафана», они увидели честный рассказ о проблемах, с которыми сталкивались и в собственных странах.

Но спустя десятилетие я могу прямо сказать, что это была ошибка. Международные зрители ужаснулись страшной российской истории о бесправии маленького человека и решили, что они теперь понимают Россию. На деле же «Левиафан» к настоящей России оказался скорее комплиментарен. Вот только понял я это значительно позже. Или скажу иначе: не понял, а решился поверить в это и произнести это вслух.

Главный герой, автослесарь Николай, живет вместе с женой Лилией и сыном от первого брака в маленьком северном приморском городке. Коррумпированный мэр решает забрать дом и автомастерскую Николая. В качестве компенсации он предлагает мизерную сумму, на которую даже нельзя купить другое жилье. Николай просит помощи у своего друга, уважаемого московского адвоката Дмитрия, но его участие в тяжбе не дает результата — суд выносит решение в пользу мэра. Дмитрий решает, что единственный способ побороть мэра — пойти на шантаж.

Он встречается с ним и предъявляет ему папку компромата, которую помогли собрать его московские друзья. Он требует у мэра выплатить Николаю справедливую компенсацию за дом. После встречи с главой города Дмитрий обедает с женой Николая в гостинице. Лилия давно несчастлива в браке и изменяет мужу с Дмитрием.

Спустя несколько дней Николай с друзьями едет на пикник и зовет с собой друга-адвоката. Во время пикника он узнает об измене жены. Николай избивает Дмитрия. Лилия отвозит любовника в гостиницу, но затем возвращается к мужу.

Мэр серьезно напуган предъявленным ему компроматом, однако, посовещавшись с местными правоохранителями (судьей, прокурором и начальником полиции), наведя справки об адвокате и заручившись моральной поддержкой местного архиерея, решает не идти на поводу у шантажиста. Он заманивает Дмитрия в безлюдное место, где вместе со своими подручными избивает его и угрожает ему убийством.

После случая на пикнике и угроз от мэра Дмитрий уезжает в Москву, а Николай прощает Лилию. Но ее не прощает сын главного героя. Он требует, чтобы Лилия ушла из семьи и оставила их с отцом вдвоем. На следующее утро она выходит из дома, приближается к берегу бухты и видит ныряющего кита. В тот день она не приходит на работу и перестает отвечать на звонки. Вскоре ее обнаруживают погибшей при невыясненных обстоятельствах.

Николая арестовывают по подозрению в убийстве супруги. Суд признает его виновным и приговаривает к 15 годам тюрьмы. Мэр, узнав про приговор, выражает явное удовлетворение — «будет знать, на кого залупаться». Дом Николая разрушают экскаватором.

В финале фильма тот самый архиерей, с которым советовался мэр, в большом храме, построенном на месте снесенного дома главного героя, в присутствии самого мэра и других высокопоставленных гостей, обращается с проповедью об истине и правде. Мэр наклоняется к своему сыну и, показывая на икону Иисуса Христа, говорит: «Это наш Господь, он все видит».

История фильма началась неожиданно. В 2008 году на съемках новеллы для альманаха «Нью-Йорк, я люблю тебя» Звягинцев услышал от кого-то из членов съемочной группы историю про «киллдозера» Марвина Джона Химейера и его бунт против корпорации, забравшей у него дом, землю, бизнес и фактически жизнь. Это была история обреченной борьбы, с очень драматичной и кровавой развязкой.

4 июня 2004 года владелец мастерской по ремонту автомобильных глушителей в городе Гранби, штат Колорадо, Марвин Джон Химейер на специально оборудованном бронированном бульдозере разрушил 13 административных зданий и одно жилое и покончил с собой. Таким был финал длительного конфликта между Химейером и заводом по производству бетона. Завод Mountain Park Concrete расширил свою территорию в ущерб интересам Химейера, местные власти встали на сторону компании, а судебные инстанции, несмотря на очевидную обоснованность претензий Химейера, вынесли решение не в его пользу. После этого Химейер предпринял свой акт отчаянного сопротивления и мести, разрушив все здания бетонного производства, а также здания городской администрации и подконтрольной ей местной газеты.

Андрей запомнил историю Химейера и мысленно возвращался к идее сценария на ее основе. Да и мне она тоже нравилась. Мне казалось очень важным, чтобы Звягинцев исследовал социальную действительность, чтобы его истории разворачивались в реальном мире, а не в некоем условном пространстве «Изгнания» или «Возвращения». Из истории Химейера родился сценарий трезвый и жесткий. Он назывался неожиданно, по имени бульдозера главного героя, кормильца его семьи, — «Батя».

В первом варианте герой боролся со строительством федеральной трассы, проходившей через его участок, из-за чего должны были снести его дом и автомастерскую, которую он строил еще вместе с отцом. Это была мощная психологическая драма. Тогда она меня не насторожила — на дворе стоял 2011 год и многое было возможно. Сценарий тот был социально острым, но не сулил больших проблем. В нем еще не присутствовала церковь.

Но «Батя» так и не стал фильмом. Многое в нем смущало Андрея и его постоянного соавтора Олега Негина. Прежде всего авторов не устраивал финал, в котором главный герой на бульдозере разрушает здания госорганизаций, где заседают растоптавшие его жизнь чиновники. Такой финал не испортил бы наши отношения с властью, но он был неорганичным. От бунта оставалось ощущение хеппи-энда — пусть трагического, но возмездия бездушной системе. Он был слишком «американским». К тому же в «Бате» у героя был не огромный бульдозер, а доступный по цене простому человеку Komatsu. Да и сносить ему предстояло не деревянные и гипсокартонные домишки в штате Колорадо, а основательные бетонные строения госучреждений, характерные для российской глубинки. Это не работало.

Но самое непреодолимое препятствие состояло в другом: такой финал противоречил российской жизненной философии, долготерпению жителей страны, их способности выносить любые унижения и не протестовать. Американское кино и сериалы исследуют выбор и поведение одиночки, его сопротивление системе в самых экстремальных обстоятельствах. Если хотите, это сверхтема американского кинематографа. У нас же дело обстоит иначе.

После выхода «Левиафана» я прочитал множество и рецензий, и отзывов в интернете, в том числе известного ютуб-рецензента BadComedian, которые объединяла одна мысль: всех авторов возмущало бездействие главного героя. Почему, оказавшись в столь ужасном положении, он не сопротивляется? Почему выбирает путь библейского Иова, а не американского Рэмбо? Ведь история Марвина Химейера и его бульдозера, вдохновившая Звягинцева, — это сюжет о борьбе человека за свои права. Почему же русский герой не борется?

Наверное, потому, что вся наша история в XX веке — это опыт выживания обычных людей под страшным катком государственных репрессий. И если бы герой «Левиафана» поднял бунт, наш сюжет немедленно превратился бы в сказку, не имеющую отношения к нашему жизненному опыту и генетически унаследованному представлению о том, как устроена Россия. Ее новейшая история знает только один пример, когда одиночка действительно бросил вызов системе и попытался что-то изменить, — это Алексей Навальный. Но мы знаем, чем закончилась его история: несправедливым приговором, тюрьмой, пытками и убийством.

Примеров готовности отстаивать свои права в современной России невероятно мало. Каждый раз мы читаем о них как об исключениях из правил. И на протяжении двух лет войны многие в мире задаются вопросом: почему россияне покорно соглашаются идти на смерть в Украине? Почему они не протестуют? Даже отправляясь на возможную смерть, они соглашаются с тем, что решение об этом принимают не они сами, а власть.

Эта особенность российского человека Звягинцеву была прекрасно известна, и поэтому его не устраивал изначальный замысел. В итоге были написаны четыре варианта сценария, но церковь появилась лишь в третьем. Именно в этой редакции «Батя» превратился наконец в «Левиафана».

Как раз в то время, когда шла работа над третьим вариантом, в журнале GQ вышло мое интервью. Среди прочего журналист спрашивал, в чем я вижу наибольшую опасность для современного общества. Я честно ответил, что меня больше всего пугает нарастающее влияние клерикализма. Именно в нем я вижу новое «нашествие варваров», признаки нового средневековья, которому необходимо противостоять. Когда текст вышел, мне позвонил Андрей и сказал, что интервью важное и оно неожиданно подсказало ему некое решение. Все наконец встало на свои места. Исчез бульдозер, отошла на второй план тяжба за собственность. Теперь мэр, отчаянно стремившийся сохранить власть над городом, пытался заручиться поддержкой представителя важной сегодня духовной власти — местного епископа. Чтобы сделать владыке приятное, он выбрал место для строительства нового храма. И это место — дом главного героя фильма.

Так появился финальный вариант сценария «Левиафана», в котором государственная власть персонализировалась в мэре, а церковная — в епископе.

Уже значительно позже, после выхода фильма в прокат, стало понятно, что многие из тех, кто горячо спорил о «Левиафане», не заметили важной особенности фильма. Он остается остросоциальным только в течение первого акта, пока идет противостояние маленького человека и власти, вступившей в союз с церковью. Но с того момента, когда Лиля, жена Николая, входит в гостиничный номер, в котором остановился лучший друг ее мужа, начинается фильм, меньше всего имеющий отношение к социальным проблемам.

Звягинцев исследует людей, ищет ответ на вопрос о подлинных причинах их несчастья. Поэтому для него всегда так важен библейский контекст. Андрей исследует человеческую природу в контексте вечности — смотрит на человека как на существо, созданное Всевышним и им же испытываемое на прочность. Так, собственно, и сложилась аллюзия с «бедным Иовом», праведным человеком, чью преданность Бог проверял безжалостно.

Так появляется и Левиафан в том значении, которое еще в XVII веке придал мифическому морскому чудовищу британский философ Томас Гоббс. Левиафаном он назвал государство, которое забирает у подданных индивидуальные свободы в обмен на безопасность и защиту. В отличие от многих из нас, Гоббс считал государство единственным защитником человека от неизбежной «войны всех против всех», от неминуемого хаоса, от бесконечных конфликтов.

Звягинцев же ставит вопросы принципиально иначе: не слишком ли много свободы отдает человек в обмен на так называемые безопасность и защиту? И что означают эти безопасность и защита? Не оказались ли они синонимичны волюнтаризму, самоуправству, абсолютному своеволию власти, способной растоптать любую человеческую судьбу?

В третьем варианте сценария мозаика наконец сложилась. Обозначились несколько важных для Звягинцева уровней прочтения фильма. Первый — современная социальная история, столкновение маленького человека с бездушной системой. Следующий уровень — осознание того, что в происходящем виновны все участники этой истории, включая и тех, кто становится жертвой. Не они ли обманывают, изменяют, пьют — и не несут ли они наказание именно за это? И третий уровень — пространство библейского и, шире, философского контекста. В этом пространстве сосуществуют и красноречиво бездетная жена Николая, и испытуемый судьбой (или Богом) бедный Иов, и интеллектуальный труд Гоббса — все то, что дает пищу пытливому уму. Это и есть кино Андрея Звягинцева — с внешней стороны простое, но скрывающее за собой бездну.

Когда сценарий был закончен, я уже понимал, что держу в руках выдающееся художественное произведение, которое никого не оставит равнодушным и, безусловно, станет фактором общественной жизни. Что оно универсально — и обязательно преодолеет границы между странами, языками и религиями. Оно сумеет стать своим для зрителей любой страны. Одновременно с этим я сознавал и масштаб грядущей угрозы.

2010-е годы в России — это еще не 2020-е. Да, страна все больше и больше становится похожа на авторитарное государство, но еще возможны публичные протесты. Возможна оппозиционная деятельность, и у несогласных с Владимиром Путиным россиян все еще есть платформы для свободного высказывания. Разумеется, не на телевидении — главные каналы уже давно и безжалостно зачищены. Но остаются независимые газеты, растет значение онлайн-медиа. При этом — «все всё понимают». Это очень русское выражение точнее всего описывает состояние, в котором мы жили многие годы: все понимают, где в данный момент прочерчены «двойные сплошные», о которых я рассказывал в самой первой главе, и принимают негласные правила игры.

И тем не менее мы, «всё понимающие», решаемся на «Левиафана». Почему? Мне задавали этот вопрос бесчисленное количество раз. Что заставило нас взяться за фильм, который мог повлечь за собой большие проблемы? Осознавали ли мы вероятные негативные последствия?

Конечно осознавали.

В феврале 2012 года четыре девушки в разноцветных балаклавах запрыгнули на амвон храма Христа Спасителя и записали видео своего почти беззвучного «выступления». Это были Pussy Riot. Уже 17 августа три участницы съемок — Надежда Толоконникова, Мария Алехина и Екатерина Самуцевич — получили по два года колонии, их осудили по статье о хулиганстве. Имя четвертой участницы панк-молебна, как свое выступление назвали сами девушки, так и не было установлено. Из 2024 года приговор к двум годам тюрьмы кажется абсолютно вегетарианским, но тогда он российское общество — по крайней мере либеральную его часть — потряс.

Основной версией, объясняющей подлинную причину того, что за довольно безобидную, пусть и неоднозначную шалость трех девушек отправили в российскую тюрьму, стала личная обида главы Русской православной церкви патриарха Кирилла. Как гласила эта версия, он был так возмущен «панк-молебном», что лично пожаловался Владимиру Путину на девушек из Pussy Riot. Патриарх также многократно комментировал их выступление. Например, так: «Нет у нас будущего, если перед святынями великими мы начинаем глумиться и если это глумление кому-то ложится на душу как некая доблесть, как некое правильное выражение политического протеста, как некое уместное действие или как безобидная шутка».

В первой главе я объяснял концепцию «двойной сплошной» — воображаемой «линии на песке», пересечение которой грозит серьезными последствиями. Принимая решение запустить «Левиафана», мы сознательно эту линию пересекали и понимали, что последствия могут быть самые неожиданные. Уже было ясно, сколь болезненной может оказаться реакция на постановку прямых вопросов, связанных с религией и церковью. Было понятно и то, что православие становится частью официальной идеологической доктрины и что мы неминуемо столкнемся с серьезными проблемами. Тем более что после «панк-молебна» российское государство по просьбе Русской православной церкви приняло особый закон — в Уголовном кодексе появилась статья об «оскорблении чувств верующих», предусматривающая наказание до трех лет тюрьмы.

Мы взвесили риски — и так в фильме появился отец Василий, рядовой священник. Его самоотверженное служение и очевидное бескорыстие — антитеза действиям и идеологии «князя церкви». Его образ расширил разговор о религии, церкви и ее общественной роли до куда более универсальных и уж совсем внеконфессиональных тем — стяжательства, жажды власти, коррупции. Вечных страстей и грехов, характерных как для мирских, так для духовных властей.

При этом нельзя сказать, что появление в фильме честного священника-нестяжателя «защищало» нас от возможных проблем. Напротив, его появление добавляло неприятный контраст к образу властолюбивого иерарха.

И все же несмотря на все риски, я запустил картину в производство.

***

Первой серьезной проверкой готового фильма стала его премьера на Каннском кинофестивале. От наших слов и действий, от публичных высказываний зависела будущая судьба картины. Если бы кто-то из нас, оказавшись перед журналистами главных мировых изданий, сказал бы что-то хлестко-обличительное о политической ситуации в стране, фильм бесповоротно потерял бы шансы на выход к зрителям в России.

Опасения наши не были беспочвенны. Уже случился Майдан, украинский президент Виктор Янукович сбежал в Россию. 12 апреля 2014 года начались боевые действия в Донбассе — воевали пока еще пророссийские боевики и российские кадровые офицеры «в отставке». Получивший в 2024-м четыре года тюрьмы за «призывы к экстремистской деятельности» отставной офицер ГРУ Игорь Стрелков[42] уже захватил со своим отрядом украинский Славянск и нажал тем самым на «спусковой крючок войны».

Украина для части российского общества, в первую очередь тех, кто называл себя «патриотами», стала жупелом и больше того — врагом. Мне было ясно, что ситуация для нас опасная. А тут еще знакомые, которым я показывал фильм в Москве в частном порядке, были поразительно единодушны в своей оценке: «Могут быть серьезные проблемы».

24 мая 2014 года во Дворце фестивалей в Каннах состоялась премьера «Левиафана». Это был предпоследний день фестиваля. Фильм публика приняла потрясающе — показ закончился долгими стоячими овациями. Но впереди была встреча с журналистами, и никаких оптимистических ожиданий от нашего первого серьезного испытания ни у меня, ни у Андрея не было. Мы ждали острых вопросов и готовились к дискуссии. Но пресс-конференция прошла спокойно. Получился разговор о фильме без лишних эмоций и политических вопросов.

А вот пресс-показ накануне нас удивил.

Мы действительно были готовы ко всему. И даже к тому, что фильм может журналистам не понравиться. Чего мы совсем не ожидали, так это смеха.

Во время пресс-показа мы всей группой отправились ужинать, но в зал проник наш «агент» — пресс-секретарь нашей компании Аня Васильева. И вот во время ужина я получаю от нее сообщение: «Смеются». Над чем, думаю, они смеются?! Потом оказалось, что не просто смеются. Первые полтора часа целый зал критиков и журналистов, пишущих о кино для главных изданий мира, заливался хохотом. Потом они перестали смеяться, замолчали и по завершении фильма устроили овацию. Что крайне нечасто случается с журналистской аудиторией.

Когда «Левиафан» вышел в прокат в Европе и США, мы вскоре привыкли, что в первой половине фильма зрители смеются, а в некоторых рецензиях фильм называют трагикомедией. Писатель Борис Акунин сходил на показ в Лондоне и написал потом у себя в фейсбуке: «Зал делился на две части: русскую и английскую. Русские зрители (вроде меня) страдали и кряхтели: все правда, именно так мы и живем, ужас-ужас. Англичане же покатывались со смеху — им, вероятно, казалось, что это гротеск и в реальной жизни ничего подобного не бывает. Какой потешный мэр, какой прикольный суд и какая уморительная прокурорша, а как смешно разговаривают!»

На следующее утро после пресс-показа стали появляться первые рецензии — Variety, The Guardian, Figaro, The Hollywood Reporter. Преобладающими определениями в них были слова «потрясающе» и «шедевр».

Главные профессиональные издания предрекали нам победу в основной программе Канн. Тут же появилось огромное количество международных коллег, которые, встречая меня на набережной Круазетт, говорили: «Все, «Пальма» ваша». И у нас самих невольно возникли соблазнительные мысли: а не наша ли, и правда, «Пальма»?! Я, признаюсь, стал терзаться страстным желанием, чтобы второй раз в истории отечественной кинематографии (после «Летят журавли») российский фильм оказался победителем Каннского фестиваля.

Но в результате наш фильм получил приз «За лучший сценарий». Можно объяснять это предпочтениями членов жюри, в первую очередь его председательницы Джейн Кэмпион, всегда настаивающей на феминистской повестке, но я не люблю обсуждать итоги фестивалей. Мы были разочарованы, но «такова спортивная жизнь».

***

Еще до церемонии закрытия произошло важное для судьбы фильма событие. На after party после премьеры Майкл Баркер, шеф одной из главных компаний, занимающихся дистрибуцией независимого кино, Sony Pictures Classics, сделал мне предложение, «от которого я не мог отказаться». Контракт с его компанией был важен не столько финансовыми условиями, сколько репутационными перспективами для фильма. Sony Pictures Classics была известна как «фабрика «Оскаров»» в номинации «лучший фильм на иностранном языке» — из коллекции ее фильмов около тридцати получили статуэтки.

Мы с Майклом тут же договорились об американском прокате «Левиафана», согласовав условия на салфетке во время вечеринки. Он очень спешил: Баркер был уверен в победе нашего фильма и боялся упустить его для своей компании. Приз за лучший сценарий не охладил его энтузиазма. При этом он был абсолютно убежден, что «Левиафан» не сможет участвовать в оскаровской гонке, поскольку Российский оскаровский комитет никогда не допустит номинации для такой политически острой картины. Эту точку зрения Майкл озвучивал публично в разных интервью, что, однако, потом никак не мешало ему регулярно звонить мне и справляться о возможности чуда. Он даже предлагал позвонить Никите Михалкову, которого хорошо знал лично по совместной работе над дистрибуцией и маркетинговой кампанией его фильма «Утомленные солнцем», получившего в результате «Оскар» в 1995 году.

Опасения Баркера относительно Российского оскаровского комитета были, конечно, оправданны. Я это знал по собственному опыту. Нашу «Елену» он не выдвинул дважды. Сначала в 2012 году — по формальной причине несоответствия регламенту: «Елена» была готова, но еще не выходила в прокат. Тогда на «Оскар» отправились «Утомленные солнцем 2» Никиты Михалкова. А годом позже и вовсе вышла скандальная история.

Главными претендентами на номинацию от России была наша «Елена» и «Фауст» Александра Сокурова. Это могло быть честное и открытое состязание. «Фауст» только что выиграл приз Венецианского кинофестиваля. Александр Николаевич Сокуров — выдающийся художник, который никогда на «Оскар» не выдвигался и, естественно, заслуживал полной поддержки кинематографического сообщества. Но получилось следующее: голоса любителей качественного независимого кинематографа разделились почти поровну между «Еленой» и «Фаустом», а выбрали совсем неожиданный фильм, о котором никто не думал.

В момент подсчета голосов председатель Оскаровского комитета Владимир Меньшов просто достал из своего портфеля пять или шесть письменных доверенностей на голосование от членов комитета, не пришедших на заседание. Это были голоса Никиты Михалкова и близких ему людей. Во всех доверенностях назывался никому за пределами России не известный фильм под названием «Белый тигр». Он провалился в России, но сделал его политический «тяжеловес» — директор самой большой государственной киностудии «Мосфильм» Карен Шахназаров[43]. В результате голосования на «Оскар» отправился именно «Белый тигр», который не привлек внимания членов Американской киноакадемии.

Было понятно, что у «Левиафана» шансов немного, но ведь просто так на глазах у всех взять и отказать фильму Звягинцева, победителю Канн и лауреату множества других значимых фестивалей, было непросто. После Каннского фестиваля фильм был приглашен на все важнейшие мировые киноплощадки, включая программу «Мастера» кинофестиваля в Торонто, синефильский кинофестиваль в США в Теллурайде, который считается первым предоскаровским смотром, фестивали в Сан-Себастьяне, Пусане, Лондоне, Мюнхене. И мы, и команда Sony Classics отчетливо понимали: у «Левиафана» есть очевидные шансы на «Оскар». Отказать такому фильму в шансе побороться за самую известную кинонаграду по идеологическим соображениям в те времена означало скандал. А вот устроить так, чтобы он проиграл в якобы честной борьбе другой картине — это был вполне прогнозируемый нами вариант. Чего мы не могли понять, так это того, какую именно картину наши противники выберут на роль такого конкурента.

Я решил не торопиться с выпуском фильма в прокат в России. Выше я уже упомянул политические последствия, которых опасался. Ситуация не становилась лучше: в России усиливалось давление на несогласных, в украинском Донбассе усилиями российской армии и пророссийских сепаратистов разгоралась война. Власть в лице министерства культуры тянула с выдачей фильму прокатного удостоверения — документа, разрешающего показ картины в кинотеатрах. Формальной причиной было обилие в фильме обсценной лексики. Наши герои не могли не использовать подобную речь в своей повседневной жизни — никто бы из зрителей им не поверил.

Буквально накануне каннской премьеры в России был принят закон, запрещающий использование матерных слов в кино. Началась пресловутая «борьба за нравственность» и «традиционные ценности». Министр культуры Владимир Мединский, который часто будет упоминаться в этой главе, отдельно высказался о нашей картине: »«Левиафан» не пострадает от того, что из него вырежут мат. Фильм талантливый, но он мне не понравился», — заявил он в мае 2014 года журналистам ТАСС.

Требование «вырезать мат» нас возмутило, но перед законом мы были бессильны. Весь мат из звуковой дорожки кинотеатральной версии фильма был удален, вернее, «запикан».

Чтобы оттянуть начало скандала, но иметь право быть выдвинутыми на соискание «Оскара» от России, в сентябре 2014 года мы выпустили «Левиафана» в ограниченный прокат. Фильм неделю показывали в одном из московских кинотеатров. А начало массового проката запланировали на 5 февраля 2015 года.

Нам предстояло преодолеть сопротивление «патриотической» фракции Российского оскаровского комитета и его председателя Владимира Меньшова. Оскаровский лауреат за любимый зрителями всего СССР фильм «Москва слезам не верит», Меньшов был человеком консервативных политических взглядов, во многом «советским», по-своему честным, но явно не симпатизировавшим мне лично. Он попросту меня не любил.

Российский оскаровский комитет — одна из самых закрытых организаций в отечественной кинематографии. Его состав по неизвестной мне причине никогда не публиковался, но мне как члену комитета был известен принцип его формирования. В него входили режиссеры и продюсеры фильмов, номинированных на «Оскар», или обладатели Гран-при наиболее значимых мировых фестивалей, так называемой категории «А». Обладатели значимых призов Каннского фестиваля, например за режиссуру, в состав комитета не попадали. Зато победители абсолютно второстепенных Московского, Варшавского и Шанхайского фестивалей в него включались, так как эти фестивали формально относились к категории «А».

Звягинцев был приглашен в комитет как победитель Венецианского фестиваля с фильмом «Возвращение», я — как продюсер номинированного на «Оскар» фильма Режиса Варнье «Восток-Запад», а мой деловой партнер Сергей Мелькумов — как продюсер фильма Дмитрия Месхиева «Свои», победившего на Московском фестивале. Чтобы определить других членов, мы попытались вспомнить всех, кто подпадал под критерии отбора в комитет. С частью из этих коллег мы вместе были на его установочных заседаниях. Остальных участников пришлось угадывать. После подсчета у нас вышел список из 29 человек.

Мы последовательно показали «Левиафана» им всем. Даже тем, кто уже жил не в Москве или Петербурге, а в Лос-Анджелесе и Лондоне. Поскольку по опыту с «Еленой» я уже знал, как с нами будут бороться, то просил тех, кто оценил фильм позитивно, но не мог быть на предстоящем заседании комитета, написать письма-доверенности и отдать в них свой голос за наш фильм.

Как мы и предполагали, заседание комитета назначили совершенно неожиданно и, конечно, на выходной день. То есть так, чтобы большинству участников было максимально неудобно присутствовать на нем очно.

Суббота, полдень, Дом кино. Людей пришло, действительно, немного — человек девять или десять, включая нас троих, а поскольку нас сразу выставили за дверь, как не имеющих права голосовать из-за конфликта интересов, то в зале осталось человек семь. Но перед тем, как выйти, я подошел к Владимиру Меньшову и отдал ему одиннадцать писем с голосами за «Левиафана». Среди них были письма Александра Сокурова, Сергея Бодрова-старшего, Николая Досталя[44]. Меньшов отреагировал очень искренне. Посмотрел на документы и сказал в сердцах: «Что-то мы недоработали».

Уже постфактум мы узнали над чем, собственно, работал «патриотический» сегмент Оскаровского комитета в преддверии своего финального заседания. Предполагалось повторить сценарий 2013 года, то есть, как и в случае с «Еленой», раздробить голоса киносообщества, представив два авторских фильма, претендующих на конкуренцию с нашим фильмом. Среди продюсеров, которым члены комитета предлагали выдвинуть свои фильмы, были Игорь Толстунов с фильмом «Испытание» Александра Котта и Рубен Дишдишян с фильмом «Звезда» Анны Меликян. Толстунов, мой друг и бывший партнер, человек опытный, дважды номинировавшийся на «Оскар» (с фильмами «Вор» и «Восток-Запад», который мы делали вместе), от предложения сразу отказался, понимая, что у «Испытания» нет шансов. А Рубен Дишдишян, падкий на награды, польстился на обещание помочь с голосами и согласился. В итоге, правда, ни одного голоса «Звезда» не получила.

Мы с Мелькумовым и Звягинцевым, отдав письма коллег председателю комиссии Меньшову, вышли из Дома кино и сели в кафе поблизости ждать результатов. Как потом нам рассказали другие участники заседания, едва мы вышли за дверь, Меньшов достал «свои» письма. Их было шесть, и все в поддержку неожиданного фильма — комедии «Горько!» Жоры Крыжовникова. Этого я предположить не мог никак. «Горько!» — фильм, безусловно, талантливый и коммерчески успешный. Точный и смешной портрет современного российского общества, нарисованный через обычную народную свадьбу. Но при всех своих достоинствах «Горько!» — это локальная комедия, никогда не показывавшаяся за пределами России и бывшего СССР, не имевшая никаких шансов на конкуренцию в борьбе за «Оскар». Уверен, это прекрасно понимали люди, предлагавшие отправить на «Оскар» от России этот фильм.

В итоге за нас проголосовало четырнадцать человек, а за «Горько!» — восемь. Судьба «Левиафана» была решена.

***

Свое решение национальные оскаровские комитеты во всех странах мира объявляют в конце сентября. К этому моменту для профессионалов индустрии уже становится понятен расклад сил. Прошли основные мировые кинофестивали, определившие около десятка международных фильмов, из числа которых с наибольшей вероятностью и будут выбраны лауреаты главных мировых кинопремий — и Европейской киноакадемии, и Ассоциации иностранной прессы в Лос-Анджелесе — «Золотой глобус», и премии Британской киноакадемии — BAFTA, и, наконец, премии Американской киноакадемии — «Оскар».

«Левиафан», победивший в Каннах и отмеченный призами двух десятков других кинофестивалей, в которых он успел поучаствовать за несколько месяцев, явно попадал в обойму самых значимых фильмов года. Определились и фильмы, с которыми нам предстояло конкурировать за «Оскар». Главным соперником стала картина польско-британского режиссера Павла Павликовского «Ида»[45].

Через все публикации в российской прессе, связанные с «Левиафаном», проходила мысль о политической конъюнктурности фильма. Мол, сняли антироссийский пасквиль, чтобы потешить Европу и Америку, и теперь за надругательство над Родиной награды в заграницах получают. В реальности же дела обстояли строго наоборот: никто не собирался давать нам награды «за антироссийский фильм». Это наглядно показала церемония вручения премии Европейской киноакадемии в Риге.

С точки зрения европейцев, «Левиафан» был успешным российским фильмом, который самим фактом своего существования продвигал позитивный имидж России как страны свободной и самокритичной. Победа фильма в значимом международном конкурсе — победа не только авторов и продюсеров, это победа страны. И перспектива подобной победы у многих членов Европейской академии, особенно из стран Восточной Европы, никакой симпатии не вызывала. Особенно на фоне уже полным ходом идущей войны на востоке Украины. Ополченцами ДНР уже был сбит малазийский «боинг», а на территории Украины пусть еще неофициально, но уже воевала регулярная российская армия. Премия российскому фильму для многих европейцев выглядела как своего рода поддержка или легитимизация России. Даже несмотря на содержание фильма.

Рига команду «Левиафана» встретила не очень приветливо. Это проявлялось во всем — от выбора фотографии для каталога церемонии и трейлеров, представляющих фильм, до результатов голосования. Наш международный дистрибьютор, французская компания Pyramide, была против активного участия в церемонии именно по причине того, что европейские кинематографисты в сложившихся обстоятельствах никогда не проголосуют за российский фильм. Это и произошло — во всех ключевых номинациях победил фильм Павла Павликовского.

С этого момента между «Идой» и «Левиафаном» началось настоящее соперничество. Между фильмами, но не людьми — мы с Павлом и его продюсерами относились и относимся друг к другу с большим уважением. Таков был, пожалуй, один из немногих плюсов ситуации, в которой мы оказались, — таким соперникам, как авторы «Иды», проигрывать было не стыдно.

После Риги следующим ключевым испытанием для «Левиафана» и «Иды» стала битва за «Золотой глобус».

10 января 2015 года на важном для оскаровской гонки фестивале в Палм-Спрингс «Левиафан» выиграл приз за лучший иностранный фильм, и 11 января мы большой компанией отправились на церемонию вручения премии «Золотой глобус».

Борьбу за «Золотой глобус» команда Sony Classics при нашем активном участии начала еще в октябре. Несмотря на феноменальный успех нашего фильма у американской прессы, большинство прогнозов накануне церемонии предсказывали победу «Иде». В отличие от «Левиафана», фильм Павликовского уже год как с успехом шел в американском прокате, стал самым кассовым фильмом на иностранном языке и пользовался широкой известностью. Особых иллюзий относительно грядущей церемонии у нас не было.

Но «Левиафан» победил. Название именно нашего фильма произнесла со сцены актриса Люпита Нионго, вместе с Колином Фаррелом вручавшая приз за лучший иностранный фильм.

Андрей Звягинцев, к сожалению, не говорит по-английски, и мы с Майклом Баркером и его сотрудниками еще накануне церемонии обсуждали, как нам поступить, если необходимо будет подниматься на сцену за призом. Церемония всегда идет в прямом эфире, и по регламенту победителям на благодарности отводится всего 45 секунд. Мы хотели, чтобы Андрей сказал короткую речь по-русски, а я бы ее перевел. Прикинув, мы поняли, что в 45 секунд не уложимся. Тогда мы договорились, что Андрей начнет двумя предложениями на английском, просто заучит их и произнесет — фонетически он воспроизводит английскую речь безупречно. Так и поступили. «Ladies and gentlemen, thank you very much. We are absolutely happy», — сказал Андрей с отличным, практически британским акцентом и отдал мне микрофон.

Мне же предстояло выразить благодарность команде Sony Classics, обратиться к членам академии и, конечно, к российской аудитории. Сказать нечто такое, что подчеркнуло бы художественное — в противовес «политическому» — значение нашей победы. И вот эти мои 30 секунд на сцене «Глобуса»: «Чем дольше мы переживаем счастливую судьбу фильма, тем больше понимаем: неважно, кто ты — француз, русский, американец или кореец, — история конфликта бесправного одиночки с бездушной государственной системой абсолютно универсальна». И дальше слова благодарности всем.

Уходя со сцены, мы со Звягинцевым переживали пьянящее чувство — «отравление» наградой. Спустившись в зал, я увидел своего сына, который обычно вел себя как важный преподаватель Принстона, заканчивающий докторскую диссертацию — довольно сдержанно, если не сказать строго. А тут он бежал ко мне радостный, как ребенок. Это было трогательно. И запомнилось навсегда.

«Левиафан» стал вторым фильмом в истории советского и российского кино — после «Войны и мира» Сергея Бондарчука — получившим «Золотой глобус». Первым с 1969 года! Победа колоссальная не только для нас — для российского кинематографа, как бы высокопарно это ни звучало.

***

Несмотря на этот успех, главные российские телеканалы — «Россия 1» и Первый канал — о победе «Левиафана» упомянули мельком. Незначительная, но показательная деталь. Да, о победе нашего фильма российские государственные медиа писали скромно, но зато они очень внимательно и масштабно освещали скандал, который разразился вокруг «Левиафана» в России буквально на следующий день после нашей оглушительной победы в Лос-Анджелесе.

Церемония вручения «Золотого глобуса» прошла 11 января, а в широкий российский прокат «Левиафан» должен был выйти 5 февраля. Но буквально накануне церемонии кто-то слил в интернет копию фильма. За первые несколько часов его скачали 30 тысяч раз. Затем количество скачиваний начало увеличиваться в геометрической прогрессии.

Мы узнали об этом лишь на следующий день после церемонии, в понедельник, и, признаюсь, новость эта очень омрачила наше триумфальное настроение.

В сети оказалась копия «Левиафана» с английскими субтитрами. Поначалу и мы, и наши коллеги из Sony Classics решили, что речь идет об очередном утекшем оскаровском «скринере», но потом стало ясно: к пиратам попала вполне легальная копия фильма, купленная в британском iTunes.

Мы ожидали, конечно, что на родине картина вызовет полемику, но, скажу честно, не могли себе даже представить того цунами отзывов, мнений и дискуссий, которое захлестнуло общественное пространство.

Более удачный момент для появления фильма в свободном доступе, конечно, представить было трудно. В субботу фильм появился на пиратских ресурсах, а в воскресенье все новостные сайты русскоязычного интернета написали о результатах «Золотого глобуса» и нашей победе. То есть, если мыслить категориями пиара и иметь целью привлечь внимание к картине, это была беспроигрышная операция. В мире, где продюсеров не интересует финансовое благосостояние и коммерческий успех их фильмов, такой сценарий был бы идеальным. Но мы в пиратской утечке фильма видели лишь серьезную проблему. И дело было не только в финансовых потерях. С первых же дней, когда «Левиафан» стал распространяться в интернете со скоростью лесного пожара, на нас посыпались обвинения в том, что его утечка — дело наших рук.

Я сразу же публично заявил, что мы не будем в судебном порядке преследовать зрителей, скачавших «Левиафана» до премьеры. При этом мы бросили все доступные нам силы на борьбу с сайтами, распространяющими фильм, но результаты, прямо скажем, были невпечатляющие. Каждое утро я читал отчеты о борьбе с пиратами, и каждый из них свидетельствовал: на одну закрытую нами раздачу ежедневно появляется пять, а то и десять новых. Решение Мосгорсуда, куда мы обратились с просьбой закрыть доступ к сайтам с пиратской копией, появилось лишь спустя три недели после утечки. К тому моменту фильм скачали уже около двух миллионов раз.

Для российского авторского фильма это была колоссальная цифра. То есть мечту автора, мечту, с которой он, думается, и делал фильм, — достучаться до зрителя, вызвать у него сильные чувства, заставить сопереживать, восхищаться или возмущаться, — эту мечту удалось воплотить благодаря тем, кто посмотрел «Левиафана» нелегально.

Без преувеличения можно сказать, что в январе 2015 года как минимум на две недели «Левиафан» стал главной темой онлайн-обсуждений — споров, аналитических заметок, мемов, карикатур, рецензий. Шуток, в том числе и очень удачных. Например: «Житель российской глубинки вышел на улицу и случайно посмотрел фильм «Левиафан»». Или: «В гости теперь надо приходить пораньше, чтобы успеть на разговоры о «Левиафане». Если опоздаете, придется сразу Украину обсуждать».

На протяжении года мы все готовились к российской премьере и связанной с ней реакцией аудитории. Понятно, что нас очень волновала реакция власти и особенно — Русской православной церкви. Да и на фоне истерических телевизионных ток-шоу, призванных объединить общество в поиске нового врага, в эйфории от присоединения Крыма, на фоне обостренной негативной реакции на действия международного сообщества «Левиафан» легко мог стать очевидной мишенью. Фильм имел все шансы разделить в общественном сознании судьбу Pussy Riot и быть воспринятым как политический жест, оскорбляющий национальную гордость, традиции и чувства верующих. Со всеми вытекающими из этого последствиями.

Но первым настоящим сюрпризом для нас стало количество положительных отзывов о фильме от рядовых зрителей. Уже первые из них были по большей части восторженные. Возможно, потому, что первыми фильм посмотрела более продвинутая аудитория — те, кто умеет воспринимать сложное кино. Но и упрощать таким образом ответ на вопрос, почему «Левиафан» оказался у зрителей в фаворитах, не стоит. Каждый фильм — его успех или провал — во многом точнее, чем любое социологическое исследование, что-то говорит о зрителях, об их представлениях об окружающем мире, об их ценностях. Реакция аудитории на «Левиафана» в этом смысле была чрезвычайно показательна.

Ни одна из социальных групп, на которые принято делить российское общество, не отреагировала на фильм монолитно, в каждой из них нашлись и сторонники, и противники. Не было такого, чтобы условные «либералы» в один голос фильм поддержали, а условные «ватники» — критиковали. Зрительские отзывы были значительно сложнее. Конечно, в первые недели нам пришлось испить до дна чашу псевдопатриотического безумия. Андрея как автора «Левиафана» обвиняли во всех грехах — от «слепого преклонения перед Западом» и ненависти к России до гомосексуальной пропаганды, культурного геноцида русского народа и оправдания убийства детей в Донбассе. Из всех углов вылезли городские сумасшедшие, какие-то казаки, планировавшие нагайками выгонять зрителей из кинотеатров, какие-то политологи, говорившие про конъюнктурность фильма и его ориентированность на западного зрителя.

Епископ Тихон Шевкунов, которого я уже упоминал в начале главы, публично признал, что из всего фильма ему больше всего понравились отношения архиерея и мэра города. Слова Шевкунова произвели на либеральную часть российского общества большое впечатление: человек, которого в прессе называли «духовником Владимира Путина», позитивно говорит об отношениях церкви и власти в фильме — значит, отношения Путина с церковью и правда выстроены так же?

«Левиафан» — это зло, а злу не место в прокате», — заявлял Кирилл Фролов, глава Ассоциации православных экспертов. Фролов, на первый взгляд, был человеком незначительным, одним из многих «крикливых» и эпатажных спикеров, говоривших якобы от лица РПЦ. На деле же, как выяснили российские и украинские журналисты после взлома его почты в 2016 году, Фролов был одним из тех, кто активно участвовал в попытках вмешательства России в украинскую политику и косвенно готовил неизбежное вторжение российской армии.

Председатель Синодального отдела по взаимоотношениям церкви и общества протоиерей Всеволод Чаплин[46] накануне премьеры сказал о «Левиафане» следующее: «Фильм сделан в расчете на западную аудиторию, точнее, западную элиту, так как сознательно воспроизводит расхожие мифы о России и помогает этим мифам укорениться». Чаплин, в отличие от Фролова, был официальным голосом Русской православной церкви. При этом на момент своего выступления он, по его собственному признанию, фильм еще не смотрел.

«В своей мрачной ленте «Левиафан» (по злому умыслу поддержанной министерством культуры) этот «киногений» выплескивает на экран сгусток грязи и ненависти к Отчизне! Двухчасовая «чернуха» об отсутствии смысла жизни, полном падении культуры, нравов и морали целенаправленно разрушает сплоченность народа перед лицом яростной атаки Запада» — а это уже цитата из заявления Казачьей партии.

Еще одним публичным спикером, регулярно выступавшим против фильма, был член Общественной палаты РФ политолог Сергей Марков. Именно ему принадлежит одна из самых острых и, честно говоря, безумных цитат. В разговоре с журналистами Марков заявил, что «Левиафан» «оправдывает геноцид русского населения»: «В фильме показано, что жизнь русских настолько ужасна, что, получается, и отобрать ее — не такой уж большой грех. По сути, фильм производит расчеловечивание русских и является идеологическим обоснованием геноцида русского народа. Я бы на месте Звягинцева этот фильм с проката снял, пришел на Красную площадь, встал на колени и попросил прощения у русского народа».

Однако несмотря на то, что в силу скандальности самыми заметными были именно негативные отзывы, они явно не превалировали над позитивными. В современном кинематографе давно известен феномен: фильм, вызвавший полярную реакцию аудитории и спровоцировавший дискуссию, становится самодостаточным явлением, своеобразным «вечным двигателем» от культуры. Его аудитория начинает расти не за счет людей, на которых он ориентирован и для которых был снят, а за счет тех, кто стремится быть в курсе актуальных вопросов. То есть подобным зрителям нельзя пропустить этот фильм, нельзя не посмотреть, не иметь собственного мнения о нем — ведь иначе невозможно будет поддержать разговор в кругу друзей и коллег. И, соответственно, поддержать собственную репутацию осведомленного и ответственного человека.

В такие моменты авторы фильма могут отойти в сторону, их мнение аудитории более неинтересно — зрители дискутируют между собой. Это и произошло с «Левиафаном».

На каждую колонку, обвиняющую создателей в том, что они «выносят сор из избы и показывают российскую жизнь иностранцам с неприглядной стороны», находился зритель с гневной отповедью и цитатой, например из классики русской литературы — гоголевских «Мертвых душ»: «Еще падет обвинение на автора со стороны так называемых патриотов, которые спокойно сидят себе по углам и занимаются совершенно посторонними делами, накопляют себе капитальцы, устраивая судьбу свою на счет других; но как только случится что-нибудь, по мненью их, оскорбительное для отечества, появится какая-нибудь книга, в которой скажется иногда горькая правда, они выбегут со всех углов, как пауки, увидевшие, что запуталась в паутину муха, и подымут вдруг крики: «Да хорошо ли выводить это на свет, провозглашать об этом? Ведь это все, что ни описано здесь, это все наше, — хорошо ли это? А что скажут иностранцы? Разве весело слышать дурное мнение о себе? Думают, разве это не больно? Думают, разве мы не патриоты?»»

Слово «Левиафан», доселе мало употреблявшееся в бытовой жизни, вдруг стало в России народным. «Левиафан» как синоним несправедливости по отношению к человеку стал появляться в заголовках прессы, особенно региональной. «Левиафан пожрал библиотеку» — заголовок о пожаре в ИНИОН РАН[47]. «Левиафан по-вологодски». «К жителям села пришел Левиафан» — статья о сибирском поселке, где в морозы отключили горячую воду. Или вот: «Рыбофабрика в Териберке выпустила первую в году партию рыбы назло режиссеру Звягинцеву». Позже Алексей Навальный даже зарегистрирует собственное СМИ и назовет его «Левиафан».

О кампании травли фильма писала мировая пресса, я регулярно давал интервью, в которых рассказывал о реакции на фильм в России. Кроме того, мы делились самыми заметными заголовками и цитатами с нашими американскими партнерами — Sony Classics. И неизбежно мне приходилось выступать в уже привычной для себя роли «переводчика», объясняющего иностранцам реалии российской жизни. Получалось это у меня с переменным успехом — например, заголовок про рыбофабрику объяснить оказалось невозможным.

С точки зрения российского читателя, все было абсолютно понятно: вот есть режиссер Звягинцев, который снял фильм о том, как плохо и бедно живут в селе Териберка. Героиня этого злобного фильма работает на рыбофабрике. Но фильм этот — поклеп на нашу светлую действительность. На реалии современной, встающей с колен России. На деле же сотрудники рыбофабрики трудятся во благо Родины и уже выпустили первую партию рыбы. «Назло» Звягинцеву, потому что своим трудом работники опровергают поклеп, возведенный на них либеральным режиссером. Но даже такие подробные объяснения для иностранцев звучат странно.

Да, тогда мы смеялись над этим, но сегодня стоит признать: то, что десять лет назад казалось нелепой пародией на интонацию советской прессы, сегодня в России стало мейнстримом государственной пропаганды.

***

Реакция церкви, которой мы так опасались, оказалась удивительно многогранна. Наряду с традиционно провокационными заявлениями протоиерея Чаплина и отдельных священников из регионов, оскорбившихся увиденным, появились сначала десятки, а потом и сотни отзывов от священников и епископов, увидевших в фильме повод не обидеться, а задуматься.

На авторитетном и популярном не только среди верующих людей сайте «Православие и мир» какое-то время в день появлялось по два текста о «Левиафане», и каждый следующий был для нас, людей светских, интереснее предыдущего — они демонстрировали, что кроме церкви гонящей, кроме того, что было принято называть «атомным православием»[48], есть еще и другая церковь. «Режиссер не подводит к осмыслению отношений между Богом и миром в перспективе церковного бытия, потому что он не богослов; но он показывает, как все эти страдающие и погибающие души попадают в водоворот, устроенный Левиафаном, если Церковь отсутствует. Если она изменяет своей сущности и выступает в роли самого Левиафана» — это отклик монаха Диодора, одного из авторов сайта «Православие и мир».

Там же другой автор, игумен Спиридон, замечал: «Есть в фильме кресты и купола, духовенство, блестящая проповедь — все есть, Бога нет. Не Звягинцева следует поносить за безбожный или антироссийский фильм, а посмотреть на самих себя, пока еще не поздно. Перечитать Гоголя, Достоевского, Салтыкова-Щедрина, наконец».

Самым громким стало выступление митрополита Мурманского и Мончегорского Симона, который поблагодарил Андрея за честный фильм: «Фильм вдохновляет тем, что в нем указано на жизненные проблемы страны, как на зияющие раны тела, от которых оно разлагается, страдает и умирает. Необходимо серьезное врачевание». Примечательно, что поселок Териберка, где мы снимали фильм, как раз входил в епархию владыки Симона.

Нашим же частным, не публичным откровением стал разговор с другим епископом. Как я говорил, мы очень опасались реакции церкви. В первую очередь причиной для наших волнений была ее непредсказуемость. Россия Владимира Путина, как я рассказываю почти в каждой главе, — это государство, в котором, засыпая, ты не можешь быть уверен в том, что правила, определявшие твою жизнь сегодня, будут действовать, когда ты проснешься завтра. Те самые «двойные сплошные» могли появиться где угодно и когда угодно. Мы помнили про пример Pussy Riot, то есть знали, что существует реальный шанс получить уголовное дело и срок. Насколько реальный? А вот это нам было неизвестно. Оскорбится ли патриарх Кирилл фильмом «Левиафан»? Если да, то как сильно? Настолько ли, чтобы он пошел и лично пожаловался Владимиру Путину?

Чтобы попытаться хоть как-то предугадать реакцию РПЦ, я обратился за помощью к одному из самых известных церковных «либералов» — отцу Андрею Кураеву. Слово это я здесь нарочно беру в кавычки, потому что оно означает не столько либеральные убеждения отца Андрея[49], сколько его готовность к диалогу. Он был одним из немногих облеченных авторитетом православных клириков, с которыми был возможен вменяемый разговор. Я показал ему фильм и попросил посоветовать, кому бы его показать еще.

Отец Андрей предложил митрополита Архангельского и Холмогорского Даниила. Это был консервативный иерарх, чья епархия находилась неподалеку от места действия фильма, человек опытный и знающий — отличный кандидат для наших целей.

Вместе с отцом Андреем мы прилетели к нему на прием в Архангельск. Владыка Даниил внимательно посмотрел фильм — за все время он ни разу не отвел взгляд от экрана и не проронил ни слова. Когда фильм закончился, он пригласил нас пообедать. За трапезой он на протяжении часа объяснял нам, насколько лжив наш фильм, как оскорбителен он для православных и как неправильно мы поступили, сняв его. Закончив же этот обличительный монолог, он начал рассказывать о жизни своей епархии и привел примерно пять историй, каждая из которых была страшнее и ужаснее описанной в «Левиафане».

Так, владыка Даниил поведал нам о том, какой чудовищной бедой в его епархии является повсеместное пьянство. Если в Архангельске все еще в рамках разумного, то в деревнях, по его словам, оно достигает немыслимых масштабов. Он говорил, что в отдельные деревни священники могут ездить только в сопровождении вооруженной полиции: у всех жителей белая горячка и они стреляют в любого, кто оказывается рядом. Сам по себе этот рассказ не произвел бы на меня такого впечатления, если бы за минуту до него владыка не обвинял меня в клевете на русский народ, который «никогда столько не пьет и не пил».

Жаловался епископ не только на пьянство. Он поделился со мной и отцом Андреем своей главной болью — вопиющей коррупцией внутри РПЦ. Дело в том, что владыка уже много лет не мог закончить реконструкцию своего кафедрального собора в Архангельске. Почему? Храму необходим был новый иконостас — чрезвычайно дорогой элемент церковного интерьера. Предприимчивый епископ сам нашел в Архангельске компанию, которая готова была изготовить ему иконостас за, кажется, три миллиона рублей. Нашел он и местного бизнесмена, согласившегося пожертвовать нужную сумму. Но неожиданно Москва запретила заказывать иконостас у местных. Патриархия велела епископу в обязательном порядке обратиться к официальному поставщику РПЦ, компании «Софрино»[50] — где запросили уже 12 миллионов рублей. Денег таких епископ найти не мог, а ослушаться Москву тоже не решался. В результате храм стоял недостроенным уже несколько лет.

Повторюсь, обо всем этом епископ Русской православной церкви рассказывал мне после обличительной речи о лживости «Левиафана». Наверное, это лучший пример явления, свойственного не только РПЦ времен Путина, но и всей путинской России, — тотального и абсолютного двоемыслия. Как у Оруэлла. Епископ в течение одного разговора с одинаковой убежденностью говорил вещи, прямо противоречащие друг другу. Смущало ли его это? Нет. Абсолютно. Он вряд ли об этом даже задумывался.

Реакция РПЦ была не единственной потенциальной угрозой, из-за которой я беспокоился еще до выхода «Левиафана» в прокат. Когда фильм еще даже не был запущен в производство, я придумал, как мне тогда казалось, очень разумный ход, способный защитить нас от нападок «патриотов», — обратиться за деньгами на фильм к государству, то есть к министерству культуры. Прийти с открытым забралом и в рамках честной процедуры получить государственное финансирование, чтобы тем самым нейтрализовать потенциальных противников. Речь шла о сумме, составлявшей менее 30% бюджета фильма. Я подал сценарий «Левиафана» на конкурс.

Процедура предусматривала публичное обсуждение на открытом питчинге, где в составе жюри находилось 40 профессиональных кинематографистов, чье решение утверждал министр. Мы представляли фильм на сцене вдвоем с Андреем. Всем коллегам было любопытно: никогда еще фильмы Звягинцева не представлялись на рассмотрение коллег на этапе сценария. Вопросы были доброжелательными, и мы получили единогласное решение экспертной комиссии кинематографистов в пользу фильма. Министру пришлось согласиться.

Мне искренне казалось, что титр «Создан при поддержке Министерства культуры РФ» в начале фильма поможет нам в будущем. Я заблуждался. Не помог. Более того — осложнил ситуацию.

Государственное финансирование «Левиафана» мне припоминали все последующие годы. Припоминали так часто, что я вынужден был перед каждым следующим остро критическим фильмом настаивать на том, что не использую ни копейки государственных денег. Так велико было мое раздражение от этой лицемерной позиции ура-патриотов, что в одном из интервью — а это было большое интервью на телеканале «Дождь» — я не сдержался и стал иронизировать: «Какое горе, что министерство культуры, исходя из высказывания министра, поддержало эту картину, которая впервые за пятьдесят с чем-то лет принесла стране и российской кинематографии «Золотой глобус», второй раз в истории после «Войны и мира» Сергея Федоровича Бондарчука, номинацию на «Оскар», приз в Каннах и тридцать с чем-то главных призов международных фестивалей, выйдя везде во всем мире в прокат. Оказывается, это было ужасно, плохо и антигосударственно. Я понимаю, что у аудитории существуют разные точки зрения, я, более того, готов мириться с самыми жесткими, даже оскорбительными. Я понимаю, что людей фильмы могут задевать, вызывать колоссальное раздражение — это естественно. Но когда министерство культуры, поддержавшее картину на предварительном этапе, потом горько сожалеет о собственном деянии, то понятно, что я каждый раз, представляя следующий фильм, во избежание столь громкого плача, предупреждаю, что фильм создан без государственной помощи».

Честно говоря, я догадываюсь, что поддержка «Левиафана» поставила министра культуры Владимира Мединского в чрезвычайно неприятное для него положение.

Понравился ли ему представленный мной и Андреем сценарий? Точно не знаю, но полагаю, что он его скорее насторожил. Владимир Мединский был не только министром культуры, но и человеком, хорошо разбиравшимся в хитросплетениях российской политики. К тому же его знали как очень плодовитого автора, известного в первую очередь серией книг, разоблачающих «мифы о России». Все они были выстроены вокруг нехитрой мысли о злонамеренном Западе, ненавидящем Россию и распространяющем о ней всякие отвратительные небылицы, которые подхватывают и несут дальше наивные или, что хуже, враждебные по отношению к своей стране граждане.

В серии «Мифы о России» вышло три книги: «О русском пьянстве, лени и жестокости», «О русской демократии, грязи и «тюрьме народов»» и «О русском воровстве, особом пути и долготерпении». Это были политические памфлеты, льстивые по отношению к национальному самолюбию. С научной же точки зрения работы Мединского были как минимум спорными. Во время одного из скандалов, связанных с его научной деятельностью, научно-просветительский журнал «Скепсис» написал: «По совместительству Мединский — пламенный апологет нынешнего режима и главный защитник идеи, что школьный учебник по истории России должен быть только один — идеологически совместимый с этим режимом. А также — автор многочисленных книг, призванных «развенчать мифы о России», но развенчивающих вместо этого их автора как серьезного специалиста».

А теперь вспомните сценарий фильма «Левиафан» и представьте, как именно мог отреагировать на него министр? Но в 2013 году — и это тоже очень важный штрих к описанию конкретного исторического момента — даже федеральный министр не был готов к прямому столкновению с профессиональным сообществом. Это выглядело бы как акт политической цензуры. Десять лет назад российская власть такого еще стеснялась.

В результате деньги от министерства мы получили, но умный Мединский понял опасность.

Он начал высказываться о «Левиафане» еще до выхода фильма в широкий российский прокат. Были и осторожные критичные заявления — я уже писал выше, что Мединский в интервью говорил о том, что готовый фильм ему не понравился, — и даже почти хвалебные. Например, после церемонии вручения «Золотого глобуса» он сказал: «Победа «Левиафана» режиссера Андрея Звягинцева, снятого при поддержке Минкультуры России, не только радует, но и обнадеживает».

Но какие бы ни были у министра культуры собственные взгляды, он по определению — часть системы. С одной стороны, сами по себе победы фильма, на который подчиненное тебе ведомство выделило деньги, в рамках системы бюрократических отношений — очень небесполезная вещь. С другой, критика власти в фильме, частично профинансированном Минкультом, — это очень небезопасно в той же системе бюрократических координат.

В итоге Мединский занял позицию, и самой знаменитой его цитатой оказались прозвучавшие, вероятно, на эмоциях слова про «фильмы о рашке-говняшке». Владимир Мединский произнес их на частной встрече с читателями в книжном магазине 9 декабря 2014 года. Министр культуры сказал, что дискредитирующие образ России кинокартины не получат больше государственного финансирования: «В чем я не вижу смысла — это снимать киноленты на деньги министерства культуры, которые оплевывают выбранную власть, даже не критикуют. Это про тех, кто снимает кино по принципу «рашка-говняшка». Зачем? Какой-то государственный мазохизм».

Слова эти относились именно к «Левиафану». Позже министр извинился, сказал, что погорячился с терминами. Но «рашка-говняшка» к этому времени уже стала общеупотребительным выражением.

Накануне объявления о номинации «Левиафана» на «Оскар», министр культуры дал небольшое интервью про наш фильм газете «Известия», в котором, в частности, сказал: «Себя, своих коллег, знакомых и даже знакомых знакомых в персонажах «Левиафана» я не увидел. Странно, но среди героев фильма вообще нет ни одного положительного героя. То есть что и кого ненавидит Звягинцев, более-менее ясно. А кого он любит? Славу, красные дорожки и статуэтки — это понятно. А любит ли кого-то из своих героев? В этом большие сомнения. А вот тема Русской православной церкви, как она преподнесена в фильме, — это совсем уж перебор. За гранью. Это меня сильно и крайне неприятно резануло. Осуждать авторов за это — не моя ипостась. Но скажу так — «да воздастся каждому по вере его»».

Удивительно, но «статуэтки и красные дорожки» Андрей Звягинцев любит меньше всего. Вся оскаровская кампания, в которой мы с ним вместе принимали участие, была для него тяжелым испытанием.

О «конъюнктурности» «Левиафана» писали не только государственные издания и говорил не только Владимир Мединский. Эту мысль выражали и наши коллеги по кинематографическому цеху, либеральные журналисты и простые зрители. Их логика была прямой и понятной: Запад хочет видеть Россию именно такой, какой она показана в фильме: с жестокой властью, бесправным и долготерпеливым населением. А значит — «Оскара» фильму не избежать.

Мнение это нас страшно раздражало. И дело было даже не в очевидной его глупости: если бы «Оскар» выдавали российским режиссерам, показавшим тоску и безысходность жизни на родине, то в России обладателей этой престижной премии было бы значительно больше. В принципе, подобная постановка вопроса уже выдает глубокое непонимание реалий американской киноиндустрии и критериев, по которым присуждается эта премия.

«Оскар» в категории «лучший иностранный фильм» всегда получает режиссер, но награждается не он. И не продюсер. И не команда фильма. Невероятно важная деталь, про которую всегда забывают журналисты: в этой категории побеждает страна. «Оскар» за «лучший фильм на иностранном языке» — это приз стране.

Два самых популярных вопроса, которые нам задавали буквально в каждом интервью в Америке, звучали так: «Как вы смогли получить деньги от министерства культуры?» и «Почему Россия выдвинула вас на «Оскар»»?» Оба этих обстоятельства шли вразрез с общепринятым взглядом на Россию и потому были особо интересны международной публике. Один из журналистов, выключив микрофон после интервью, заметил — стоял февраль 2015 года, — что статьи про успех «Левиафана» оказались единственными положительными новостями о России в международной прессе за последний год.

***

Скажу честно: к моменту вручения премии «Оскар» ее номинанты уже замучены до смерти и ждут только одного — чтобы все закончилось. Сама же церемония, возможно из-за волнения и усталости, номинантами воспринимается как повинность. Да, «Оскар» грандиозен, но чрезмерно формален и до предела политкорректен. В отличие от «Золотого глобуса», нам эта церемония показалась какой-то неживой: аккуратные шутки, грандиозные эстрадные номера, предсказуемые награды.

После прохода по красной дорожке все произошло очень быстро. Нас усадили на места и объяснили, что в начале третьего блока — после второй рекламной паузы — будут объявлять победителей в нашей номинации. Уже традиционно мы сидели вместе с авторами «Иды» — Павлом Павликовским и его продюсерами. Незадолго до объявления номинации нас всех пересадили из зала в специальную ложу прямо у сцены, где телекамерам было бы удобно снимать наши команды и откуда победители должны были быстро подняться на сцену.

Как раз во время последней рекламной паузы перед нашей номинацией оба режиссера — Звягинцев и Павликовский — одновременно отлучились. По насущной необходимости. И тут прибегает сотрудница церемонии в наушниках и говорит: «Пора идти в ложу». А ни одного из режиссеров нет. Комедийная ситуация. Мы с Евой Пушиньской, продюсером «Иды», нервничаем — рекламная пауза короткая, максимум две-три минуты. В последний момент заходят Павел и Андрей, и я говорю, что надо идти. В эту секунду я чувствую на своей руке руку Павликовского, он дрожит.

Мы садимся в номинантскую ложу. В отличие от «Золотого глобуса», где между номинациями есть необходимая драматическая пауза, на «Оскаре» все быстро и впроговорку. Я краем уха слышу название объявляемого фильма, и вот на сцене появляется Николь Кидман с чудесным британским актером Чиветелом Эджиофором. Они что-то говорят, мы все еще не до конца понимаем, что происходит, но вот Николь Кидман открывает конверт и говорит: «Ида».

Павел очень растерян, он встает, пожимает руку сначала Андрею, потом мне, целует Еву Пушиньскую и идет на сцену. Он точно не готовил заранее речь и как-то долго говорит про семью и детей. Я же думаю про себя лишь одну мысль: «Все. Закончилось наконец. Начинается другая жизнь». И эта мысль меня за секунду опустошает.

Мы с Андреем в следующую рекламную паузу выходим из зала и идем к бару — они там есть у каждого выхода. К нам присоединяется Павликовский и как-то очень трогательно говорит: «Ребята, я знаю, что вы тут одни. А нас много. У нас будет польская вечеринка, приходите».

Польская вечеринка.

В этот момент, признаюсь честно, я впервые чувствую обиду. И горечь. Нет, не из-за проигрыша. И тем более — не из-за приглашения Павла. По совсем другой причине. Фильм «Ида» сделан режиссером, который живет в Лондоне аж с 1971 года и снял свой первый фильм на польском языке, причем для Польши фильм неоднозначный, вызвавший острую полемику и поляризовавший аудиторию. Но для своей страны он все равно национальный герой — ведь «Оскар» получает именно страна. И поляки каким-то удивительным, отличным от нас образом это понимают. Пока мы стояли у бара, Павлу позвонил президент Польши и поздравил его с победой. И главное, Павликовский все время был окружен доброй сотней польских журналистов и руководителей от кинематографии. А мы были одни. Ни журналистов, ни чиновников, ни поддержки страны.

Мы тепло поблагодарили польскую команду, но от приглашения отказались и поехали к нашему товарищу, музыканту Илье Лагутенко. По дороге заехали в русский ресторан за какой-то едой и услышали родную речь. Оказалось, что несколько семей наших бывших соотечественников смотрели «Оскар» в этом ресторане и болели за нас. Они нас очень тепло поздравили и поддержали. Поужинав у Ильи, мы отправились домой. Впервые за год я проспал часов восемь, что со мной в принципе случается крайне редко.

Утром после «Оскара» мы со Звягинцевым почувствовали: история «Левиафана» завершилась. Впереди было еще немало событий: официальная премьера в России, удачный прокат, премьеры в Японии, Китае, Южной Корее, Италии, Германии. «Левиафан» вышел по всему миру. Но для нас путь фильма, начавшийся в Каннах, психологически завершился в тот день в Лос-Анджелесе.

***

Когда начался широкий российский прокат «Левиафана», нас с Андреем регулярно спрашивали: «Какую Россию вы хотели показать?» На это мы отвечали: «Мы не хотели Россию показать. Мы хотели на Россию посмотреть».

И мы посмотрели. И с нами на нее посмотрели миллионы.

Замечательная история вышла с поселком Териберка, тем самым местом, где мы снимали «Левиафана». Мы нашли Териберку не сразу, перепробовав до этого невероятное количество разнообразных локаций. Андрей с оператором Михаилом Кричманом и художником-постановщиком Андреем Понкратовым объехали не меньше семи десятков городов и поселков, пока Кричман не показал Звягинцеву фотографии Териберки, которые он банально нагуглил. Андрей был сражен и отказался даже обсуждать другие локации.

Это создавало для нас серьезные трудности. Незадолго до «Левиафана» мы снимали неподалеку оттуда — в окрестностях Кировска — «Тайну перевала Дятлова» с режиссером Ренни Харлином. По опыту той картины, куда менее постановочно сложной, чем «Левиафан», мы уже знали эти места и знали, что туда нужно будет везти из Москвы вообще все. И если в Кировске есть хотя бы какие-то гостиницы для съемочной группы, то в Териберке (в 120 километрах от Кировска) точно ничего нет. Поначалу мы даже обсуждали планы построить там какую-то простейшую гостиницу, но ничего не вышло, и нам пришлось расселять всю группу по частным домам.

Затем фильм вышел, и жители Териберки увидели «себя» на экране.

«Впечатлений особых нет, мы здесь все алкаши, живущие в собственной помойке. С эстетической точки зрения я против показа, я вообще не знаю, кому этот фильм стоит смотреть», — заявила тогда журналистам глава заполярного поселка Териберка Татьяна Трубилина. Так же как и многие «обычные зрители», она была возмущена тем, как несправедливо показали жизнь «простого народа».

А затем «Левиафан» стал мировой сенсацией, и в Териберку потянулись тысячи туристов. Из Москвы, со всей России, даже из Китая. В 2016 году поселок вошел в топ-20 самых популярных туристических направлений мира по версии журнала National Geographic Traveler. Фильм буквально преобразил забытый богом и людьми поселок на берегу ледяного моря и обеспечил его жителей работой на годы вперед.

«Разные туристы приезжают, те же самые китайцы, раньше такого не было никогда. Появился нормальный интернет. До этого все пользовались USB-модемами и скорость оставляла желать лучшего. Раньше было сорок километров грунтовой дороги и работы по асфальтированию не проводились никогда. В этом году начали укладывать асфальт», — рассказывал в 2020-м в радиоинтервью новый руководитель администрации Териберки Роман Кузнецов.

А в 2021 году московский бизнесмен, генеральный директор IT-компании Oxygen Павел Кулаков потратил несколько миллионов рублей собственных денег, чтобы отреставрировать скелет кита — бутафорскую декорацию из «Левиафана», самый узнаваемый символ нашего фильма. Отреставрированный скелет Кулаков привез и подарил Териберке, где он теперь лежит на берегу моря. Так же, как лежал у нас в фильме.

Получилась очень символичная история. Фильм, который якобы «оболгал» Териберку, стал причиной возрождения поселка и качественно улучшил жизнь его обитателей.

Но, пожалуй, это всего лишь забавный анекдот. Главный же посыл «Левиафана» мне видится в другом.

«Да она [рассказанная в фильме «Левиафан» история] вообще не кажется мне чисто российской. Ну разве только в том смысле, что снималась в рыболовецком поселке Териберка Мурманской области. А вообще это универсальный сюжет, который мог развернуться в любой точке мира, в том числе и у нас. С бездушием чиновников, круговой порукой можно столкнуться везде… Наверное, можно было бы снять нечто подобное и в штате Колорадо (где, к слову, произошла реальная история, легшая в основу сценария), и в арабском пригороде Парижа, и в депрессивных районах Юга Италии», — говорил министр культуры Владимир Мединский в январе 2015 года.

И то же самое говорил и я в многочисленных интервью. Я подчеркивал, что история Николая — нашего главного героя — универсальна и может произойти в любой части мира. Об этом в том числе упоминали в беседах со мной иностранные журналисты во время множества международных показов «Левиафана». Мексиканский журналист как-то заметил, что если вместо водки взять текилу, а вместо снега — песок, то это будет фильм о Мексике. Итальянка говорила, что если не Русская православная церковь, а католическая, то это про Италию.

Иностранный зритель смотрел «Левиафана» и мысленно примерял на себя обстоятельства жизни главного героя. Это ведь не составляет особенного труда — представить, что у маленького человека без состояния и связей обнаглевший мэр города отбирает дом? Даже для гражданина США такой сюжет не выглядит диким или нереалистичным. Неслучайно «Левиафан», как я рассказывал выше, был вдохновлен историей, произошедшей именно в Америке.

Но в этом была, как мы теперь видим, и наша главная ошибка. Иностранный зритель думал, что «Левиафан» показывает ему худшее из возможного в путинской России, и делал вывод: ну, значит, не так эта самая Россия от нас и отличается. Но это было не так.

Приведу всего лишь пару примеров. У Николая из «Левиафана» забирают дом и автомастерскую, а его самого сажают в тюрьму. Но ведь это только потому, что Николай беден и ему не к кому обратиться? Верно, но, будь Николай богачом, это едва ли спасло бы его от произвола.

В 2014 году, после аннексии Россией Крыма, к одному известному российскому банкиру — я специально не буду здесь называть имен — пришел один из самых приближенных к Владимиру Путину так называемых госолигархов. Пришел с простой просьбой — отдать ему банк.

Этот человек развивал свой банк три десятилетия. Сам, без госпомощи или важных связей. Развивал в том числе и как наследство, которое он планировал оставить единственному сыну, который в тот момент был уже председателем правления банка. Были они людьми чрезвычайно богобоязненными. Никогда не высказывали острых политических суждений, всегда дружили с теми, с кем надо. Важные государственные политики были членами правления банка, и при необходимости банк мог помогать финансово другим правильным и богобоязненным людям. Но лояльность не сыграла в этой истории никакой роли.

Банкир отказался отдать банк, и его увезли в СИЗО прямо из рабочего кабинета. Банк был отобран, а его бывший хозяин спустя некоторое время умер в тюрьме. Умер во многом в результате пыток. Но, прежде чем умереть, он оговорил себя и был вынужден дать показания на своего сына, сумевшего избежать ареста и уехать за границу.

Эта история происходила одновременно с выходом «Левиафана» в прокат. И историй таких было множество. Сегодня, когда Россия ведет войну, «Левиафан» стал нормой жизни — от произвола власти не защищен ни один человек, включая богатейших людей из списка Forbes.

Еще один пример, уже более свежий. В середине февраля 2024 года была национализирована — отобрана в пользу государства — промышленная группа Челябинского электрометаллургического комбината (ЧЭМК), которая входит в топ-200 крупнейших частных компаний в России. Бывший собственник ЧЭМК Юрий Антипов (170-е место в списке Forbes с состоянием в 700 миллионов долларов) был допрошен Следственным комитетом и отпущен под подписку о невыезде. Генеральная прокуратура заявила, что в 1992 году заводы ЧЭМК были приватизированы с нарушениями. Что «по правилам приватизации решение о передаче заводов в частную собственность должно было принимать правительство, но оно было вынесено местными властями». И дело не в том, на самом ли деле Антипов получил заводы «по правилам», или же он, как и очень многие другие бизнесмены, сделал это не вполне законно. Дело в другом: 32 года государство играло по одним правилам и не замечало допущенной «ошибки». А когда заводы понадобились государству для войны, то правила изменились и за бизнесменом Антиповым пришел тот самый Левиафан. И не помогли ему ни связи, ни деньги.

За два года войны та же судьба уже постигла 180 различных частных предприятий и бизнесов суммарной стоимостью 1,04 триллиона рублей.

«Ну не было в России и никогда не будет подобных взаимоотношений чиновников и обывателей. И уж тем более фантазии — формат взаимоотношений местного архиерея и губернатора (мэра). Это похоже на детские страшилки. Как рассказы о том, что на Руси по улицам медведи ходят», — писал на сайте «Богослов.ру» священник Русской православной церкви Георгий Крылов.

Эти слова были опубликованы в 2015 году. Понятные слова и понятная реакция «обиженного» священника. Но как они читаются из дня сегодняшнего? Третий год идет развязанная Россией страшная кровопролитная война в Украине. Третий год — это со дня полномасштабного вторжения, для украинцев же она тянется уже больше десятилетия. И война эта началась с активного и деятельного одобрения Русской православной церкви.

«Левиафан» ведь, в сущности, описывает очень простую ситуацию: архиерей РПЦ «благословляет» мэра на то, чтобы тот отжал под строительство храма участок земли и тем самым сломал несколько человеческих судеб. Но ведь сегодня эта история выглядит максимально ванильной. Максимально вегетарианской. Несколько судеб? Клочок земли? Серьезно?

Сегодня с одобрения патриарха и церкви российская армия уничтожает целые города. Мариуполь превращен в братскую могилу, количество жертв исчисляется тысячами. Буча, Ирпень, Гостомель, Бахмут, Авдеевка, Часов Яр… Перечисление стертых в пыль мирных городов займет страницы, а измерить принесенное российской армией в Украину горе — так просто невозможно. И все это одобряет и поддерживает Русская православная церковь. И ведь, вероятно, не по своей воле? Очевидно, что речь идет не об искреннем желании, а о понимании руководством РПЦ политической целесообразности и настроений Владимира Путина. Так насколько фантастическими на этом фоне выглядят взаимоотношения мэра и епископа из «Левиафана»?

6 марта 2022 года, спустя считаные дни после начала полномасштабного вторжения, патриарх Кирилл выступил с речью о войне. Назвать это проповедью сложно — риторика, которую использовал православный иерарх, буквально на сто процентов совпадала с риторикой объявившего о «начале специальной военной операции» президента Владимира Путина:

«Восемь лет идут попытки уничтожить то, что существует на Донбассе. А на Донбассе существует неприятие, принципиальное неприятие так называемых ценностей, которые сегодня предлагаются теми, кто претендует на мировую власть. Сегодня есть такой тест на лояльность этой власти, некий пропуск в тот «счастливый» мир, мир избыточного потребления, мир видимой «свободы». А знаете, что это за тест? Тест очень простой и одновременно ужасный — это гей-парад. Требования ко многим провести гей-парад и являются тестом на лояльность тому самому могущественному миру; и мы знаем, что если люди или страны отвергают эти требования, то они не входят в тот мир, они становятся для него чужими».

Но благословить войну с амвона для патриарха было недостаточно. Пока Владимир Путин занимается репрессиями внутри российского общества, патриарх Кирилл делает то же самое в церкви. В конце сентября 2022 года, спустя несколько дней после объявления мобилизации, патриарх Кирилл впервые произнес новую, специальную «молитву о победе»:

«Господи Боже сил, Боже спасения нашего, призри в милости на смиренныя рабы Твоя, услыши и помилуй нас: се бо брани хотящия ополчишася на Святую Русь, чающе разделити и погубити единый народ ея. Возстани, Боже, в помощь людем Твоим и подаждь нам силою Твоею победу».

Это, в буквальном смысле слова, молитва о победе в войне с Украиной. И я цитирую слова этой молитвы в главе про «Левиафана» неслучайно: отказ от публичного чтения молитвы патриарха Кирилла стал самым популярным основанием для репрессий в отношении священников РПЦ.

Как минимум 29 священнослужителей РПЦ подверглись преследованию за свою антивоенную позицию в 2022–2024 годах. Минимум пять из них были лишены сана: Андрей Львов, Андрей Кураев, Алексей Уминский, Иоанн Коваль и Александр Домбровский. Еще шестеро священнослужителей были выведены за штат, четверо оштрафованы за «дискредитацию» российской армии, столько же запрещены в служении или отстранены, трое лишены церковных должностей, и еще трое подверглись давлению со стороны силовиков или РПЦ. В отношении трех священников были возбуждены уголовные дела, двое из них получили реальные сроки — вот предварительные результаты этих репрессий.

В Русской православной церкви на 2019 год числилось 35 677 священников. В первые дни вторжения появился документ — публичное письмо с требованием остановить войну. Его подписали 300 священников, часть из которых служили за границей, часть были «за штатом». За два же года войны «на передовой», по данным Московской патриархии, побывали более 700 священников.

И здесь я повторю свой вопрос: учитывая, с каким энтузиазмом Русская православная церковь по указанию начальства поддерживает вооруженное вторжение в православную же страну, возникает ли у вас вопрос, насколько реалистично отображены отношения церкви и власти в «Левиафане»?

Сегодня, спустя десять лет после премьеры нашего фильма, можно сделать однозначный вывод. В 2014 году нас обвиняли в том, что «Левиафан» сгущает краски, что дела в России обстоят совсем не так плохо, что нет такого беспредела со стороны государства, нет «спайки» между властью и церковью. Теперь очевидно: «Левиафан» действительно не отображал реального положения дел в стране, потому что реальность была страшнее. И за прошедшие годы стала еще страшнее.

Но закончить главу я хотел бы не этой грустной мыслью, а еще одной связанной с «Левиафаном» историей. После начала войны уже покинувший Россию Андрей Звягинцев с грустью сказал: «Я думал, снимая «Левиафана», что народ узнает себя и ужаснется. Но сейчас вижу, что обращаться было не к кому».

При всем огромном уважении к Андрею, здесь я с ним не согласен. Последние два года показали, что обращаться в России было к кому. 20 тысяч задержанных на антивоенных митингах за два года. 20 тысяч человек, которые вышли на улицы тогда, когда уже были приняты самые страшные репрессивные законы и шанс попасть в тюрьму на длительный срок стал абсолютно реален. Десятки тысяч людей, пришедших на похороны к убитому Алексею Навальному. Отважных людей, которые пришли, осознавая риски.

Но доказательства того, что «Левиафан» остался не только в истории российского кино, но и в народной памяти, я увидел существенно раньше и в довольно неожиданной ситуации.

Несколько лет назад онлайн-кинотеатр «Кинопоиск» решил купить права на всю нашу со Звягинцевым трилогию: «Елена», «Левиафан» и «Нелюбовь». В ходе переговоров они попросили нас, среди прочего, помочь им добиться удаления фильма с YouTube. Оказалось, «Левиафан» вот уже много лет совершенно бесплатно лежал на этой площадке, о чем мы, разумеется, не знали. Я сразу нашел фильм. Мне было любопытно посмотреть и на количество зрителей, и на комментарии. Первое — просмотров было значительно больше трех миллионов — меня не удивило, а вот комментарии… Зрители писали слова благодарности. Порой горькие, порой — исполненные надежды. Я сохранил их на память.

«Не понимаю, почему было столько критики в адрес фильма и режиссера. Показана страшная, правдивая действительность».

«Как же хочется, чтобы показали «Левиафан» по Первому каналу или «России 1» в Новый год».

«Вот она, жизнь. Показана как есть. С простым человеком сделают все, что хотят».

«Самое страшное в этом фильме, что это все правда… В России все века один вопрос: за что, Господи?»

«Фильм талантлив и правдив до омерзения просто».

«Вот такие фильмы надо показывать по центральным каналам».

«Надеюсь, когда-нибудь наступит время и этот фильм станет неактуальным».