2011 год

«Елена», вышедшая в 2011 году, стала первой частью условной трилогии, сделанной мною вместе с режиссером Андреем Звягинцевым. На фоне «Левиафана» и «Нелюбви» — наглядных и хлестких картин — эта лента казалась внешне скромной, сдержанной, даже непритязательной, и в то же время она вышла невероятно точным портретом российского общества конца первой декады XXI века. Это фильм-зеркало, который вывел на экран общество, больное чудовищным неравенством, расколотое на враждебные социальные группы. За простым, отчасти детективным сюжетом фильма открывается настоящая энциклопедия современной российской жизни[33]. Во всех ее деталях и измерениях.

Владимир — обеспеченный предприниматель, обладатель солидных знакомств и деловых связей. С Еленой, медсестрой с очень скромным доходом, образованием и социальным положением, он познакомился, когда однажды попал в больницу. Недавно они оформили брак после почти восьми лет совместной жизни. Несмотря на длительные отношения, у супругов мало общего. Они спят в разных комнатах, практически не имеют совместного досуга. Большую часть времени Елена тратит на обеспечение мужу бытового комфорта.

У обоих есть дети от предыдущих браков: у Елены — великовозрастный инфантильный безработный сын Сергей, которому приходится содержать свою постоянно растущую семью, у Владимира — беззаботная и бессемейная дочь Екатерина.

Внуку Елены нужны деньги для оплаты поступления в университет — в противном случае его заберут в армию. Елена обращается к мужу с просьбой о финансовой помощи. Речь идет о небольшой для Владимира сумме, всего 5 000 долларов, но он не хочет помогать Елене отмазывать внука от армии. Он презирает сына Елены, который несколько лет не возвращает ему взятые в долг деньги. Его возмущают попытки жены решать проблемы уже второго поколения «бездельников». Тем не менее Владимир берет время подумать.

Вскоре он попадает с инфарктом в больницу, где его навещает дочь. После разговора с ней Владимир окончательно отказывает Елене в просьбе и принимает решение: все его состояние после смерти отойдет Екатерине, а Елена получит лишь хорошую пожизненную ренту.

Узнав об этом, Елена ставит нужды кровных родственников выше отношений с мужем и собственной души и решается на убийство. Она подсыпает Владимиру в лекарства «Виагру». Сердце мужа не выдерживает.

Елена сжигает черновики завещания. За отсутствием документально оформленной воли покойного его наследство делится поровну между Еленой и Екатериной. Кроме того, Елена забирает деньги, которые Владимир хранил в домашнем сейфе, и отвозит их семье сына, тем самым избавляя внука от службы в российской армии.

В финале зритель видит, как в дорогой квартире Владимира, в которой он жил с Еленой, по-хозяйски располагается семья ее сына.

Расслоение общества и имущественное неравенство не являются предметами исследования для автора такого масштаба, как Андрей Звягинцев. Несмотря на бесчисленные обвинения в тенденциозности, конъюнктурности — и кто знает в чем еще, — он всегда был и остается далек от публицистического кино.

В традиционном кинематографе так называемая социальная релевантность высказывания определялась принадлежностью героя к тому или иному классу. Именно она, как правило, становилась объяснением аморальности антагониста: богач, к примеру, отвратителен просто как таковой. А бедный, в свою очередь, прав просто в силу того, что он беден. В «Елене» такого нет. Фильм беспристрастно исследует все слои российского общества. Здесь нет оправдания тех или иных персонажей из-за наличия или отсутствия у них денег. Мораль оказывается не связанной с доходом и благополучием. Люди предстают на экране не социальными функциями, а биологическими и психологическими существами — со всеми слабостями и комплексами. Звягинцева интересуют именно они.

Не борьба «пролетариев» с «капиталистами», а борьба страстей внутри обычных людей. И «Елена» — рассказ не про классовые битвы, а про моральное падение. Про то, как происходит финальная катастрофа в душе человека. Это история об Апокалипсисе. И, так уж случилось, первоначальный замысел фильма родился у Звягинцева в ходе работы с британским продюсером, который намеревался сделать ряд картин именно о конце света. В четырех версиях на четырех континентах: в Европе, которая понималась как пространство от Лиссабона до Владивостока, Азии и двух Америках. Андрей написал историю, действие которой происходило в Европе, в Англии. Позже, когда мы уже договорились о том, что будем делать это кино вместе, Андрей со своим постоянным соавтором Олегом Негиным переписал сценарий, перенеся действие фильма в Россию. Хелен стала Еленой, а Ричард — Владимиром.

***

Как и подавляющее большинство кинематографистов, я впервые увидел Звягинцева в 2003 году на Венецианском кинофестивале, где его фильм «Возвращение» стал триумфатором, получив сразу двух «Золотых львов». Но узнал я о молодом режиссере раньше, за пару лет до этого.

Впервые я услышал о нем от одного из своих близких сотрудников, отвечавшего на «1+1» за закупки и программирование кино. Он рассказал мне, что на российском телеканале РЕН-ТВ появился проект под названием «Черная комната» — это был альманах короткометражных фильмов — и одна из новелл произвела на него такое впечатление, что он запомнил фамилию режиссера: Звягинцев. Запомнил и сказал мне, что было бы здорово с этим режиссером что-то сделать.

При следующей встрече с Дмитрием Лесневским, владельцем РЕН-ТВ напополам со своей мамой, я спросил у него: «А как вот этот вот парень? Звягинцев. Он чем занят? Могу я ему что-нибудь предложить?» Лесневский ответил, что фильм Звягинцева они уже запустили, съемки идут. Что за фильм и о чем он — Лесневский не сказал. И вот в Венеции мы, я помню, сидим и выпиваем с друзьями — мы не пошли на церемонию закрытия фестиваля, — и вдруг новость о том, что Звягинцев выиграл сразу двух «Золотых львов Святого Марка».

В те времена я еще очень дружил с Константином Эрнстом — это был 2003 год, и я уже жил в Москве, — мы общались чуть ли не ежедневно. Я тут же позвонил ему и сказал: «Слушай, тут российский фильм победил. Мне кажется, что для вас это важно». Эрнст в те времена был очень активным телевизионным менеджером, и он тут же организовал прямое включение с церемонии закрытия и интервью с триумфатором.

Познакомились же мы со Звягинцевым лично в 2007 году на кинофестивале «Кинотавр». Я, будучи президентом фестиваля, пригласил его второй полнометражный фильм — «Изгнание» — стать фильмом закрытия. И вот приехали тогда какие-то нездешние, на внутреннем подъеме, красивые и хорошо одетые Андрей и Дима Лесневский с женами. Мы познакомились, и я для себя отметил особый взгляд Звягинцева — очень внимательный, оценивающий, фиксирующий.

По-настоящему же наши с Андреем профессиональные отношения начались уже после того, как я ушел из «СТС Медиа». Одна из редакторов в моей кинокомпании, Маша Варденга, сказала, что у нее есть сценарий, который она предложила сделать Звягинцеву, и что она просила бы меня с ним встретиться. Для Маши это был очень важный сценарий, она была и остается очень симпатичной, интеллигентной и необычайно воцерковленной женщиной. Впечатливший ее сценарий был историей жизни русской православной святой, Ксении Петербургской. «Давай, конечно, со Звягинцевым я встречусь. Большой режиссер», — ответил я на просьбу Маши.

На встрече довольно быстро стало понятно, что Андрею предложенный сценарий совсем не интересен, а увлечен он своими проектами. Он рассказал мне о трех, к которым в будущем, работая со мной, неоднократно возвращался. Это были сценарии о последних днях древнегреческого философа Сократа, о малоизвестном святом XIII века Матвее Урине и «Виноград» — альманах из трех новелл о Великой Отечественной войне.

Ни один из этих сценариев не вызвал у меня особого интереса, я стремился говорить о современности и честно сказал Андрею об этом:

— Мне бы хотелось что-то сегодняшнее, и мне кажется, что с вашим талантом вам стоит обратить внимание на современные сюжеты. Вы сможете превратить бытовые истории в вечные и придать им ощущение мифа.

На это Звягинцев мне ответил:

— У меня есть проект, который я писал для британского продюсера, но он не случился. Мы его переделали под Россию. Он современный.

Звягинцев прислал мне сценарий тем же вечером, и я зачитался им, просидев до самой ночи. Он произвел на меня такое глубокое впечатление, что я решил финансировать его сам. Я позвонил Звягинцеву на следующий день в восемь утра и сразу сказал:

— Давайте делать.

Сценарием, как вы уже догадались, была «Елена».

***

В каждой главе я стараюсь рассказать, как именно тот или иной фильм может помочь современному зрителю и читателю точнее понять, что представляет собой Россия времен Владимира Путина. Если вообразить страну в виде многоэтажного дома, то фильм «Елена» — это его средняя секция. На высоком этаже живет обеспеченный, но при этом не самый богатый, в российском понимании этого слова, бизнесмен Владимир. Его жена, медсестра в частной клинике, — несколькими этажами ниже. Чтобы встретиться с семьей ее сына Сергея, нам придется спуститься по лестнице (лифт-то не работает) еще на пару пролетов.

Владимир — основа путинского строя. Государство дало ему возможность заработать состояние, которое и не снилось его родителям. Да и ему самому, ведь он родом из советских времен, где состояние вообще мало кому снилось, а частный бизнес был уголовным преступлением. Он живет в самом дорогом районе российской столицы, которая, говоря языком российской государственной прессы, «все хорошеет и хорошеет». Его жизнь спокойна и устроена, она — воплощение той самой путинской «стабильности», о которой пропаганда твердит все годы правления российского президента. То же самое можно сказать и о самой Елене. Ее жизнь комфортна, опять-таки — стабильна, и, по большому счету, ей больше ничего и не нужно. За исключением истории с внуком, наша героиня ни на что не жалуется. Равно как и семья ее сына.

Семья Сергея живет много скромнее, но, как и в случае с Владимиром, где речь не идет о настоящем богатстве, их положение никак не назовешь нищенским. Они бедные, но бедные «по-путински». У них есть своя небольшая квартира на окраине Москвы, и это очень важный момент — неслучайно Владимир Путин так пристально следит именно за строительными проектами. За тем, как страна зарастает так называемыми «человейниками» — огромными жилыми кварталами с чрезвычайно плотной застройкой. Расселить страну, дать квартиры, захомутать людей, втянуть их в отношения с государством, которое помогает им получить льготную ипотеку и свой дом, — такова стратегия власти.

И российская, и иностранная пресса, когда писала о «Елене», всегда называла Владимира «богатым человеком». The Guardian описывала его квартиру как «роскошную» — иностранные рецензии в подавляющем большинстве в принципе делали акцент именно на богатстве героя. Возможно, для западного журналиста и тем более для обычного российского зрителя его квартира и уровень жизни — очевидные атрибуты богатства. Но на деле же главного героя «Елены» по российским меркам нельзя назвать богатым. Он в лучшем случае принадлежит к верхней прослойке среднего класса. Он обеспеченный.

Да, у Владимира дорогая квартира в одном из самых престижных районов Москвы, но это квартира, а не дом. Это даже не пентхаус в этом доме. Он сам водит машину, у него нет личного водителя. В Москве наличие водителя — обязательный атрибут богатства. Связано это не столько со снобизмом, сколько с практическими соображениями — постоянные пробки и сложности с парковкой, на которые необходимо тратить драгоценное время. Я и сам не водил в Москве.

Машина у Владимира тоже далеко не самая дорогая. Конечно, это необязательно должен быть Rolls Royce или Bentley, но уж хотя бы Mercedes или BMW. Он же водит Audi. Еще более важная деталь, которая говорит о том, к какому классу принадлежит герой фильма, — это его неготовность расстаться с очень небольшой по меркам богатых россиян суммой в 5000 долларов. Невозможно представить себе богатого москвича, который бы не потратил столь незначительную для себя сумму, чтобы откупить пусть неприятного ему самому, но важного для его супруги, близкого ей человека от военкомата.

Конечно, даже богатые россияне считают деньги, и очень внимательно, но они смотрят на вещи по-другому: в любой ситуации, где проблему можно решить финансово, они выбирают именно этот вариант. Для персонажа «Елены» это не так.

Есть два важных фактора, которые не позволяют ему просто дать Елене эти деньги. Первый — для него 5000 долларов это сумма. Он не настолько богат. И второй — он вырос и сформировался в советской системе координат и уклонение от службы в армии противоречит его принципам. Почему он должен чужого и, главное, бессмысленного для себя человека опять выручать за свой счет? Ну да, он женился на женщине, но не на ее семье. И он уже давал деньги ее детям, но они всё проели — почему он должен давать снова?

Для Владимира, наоборот, намного логичнее предложить внуку Елены отправиться в армию в надежде, что она, быть может, изменит его к лучшему. Эта вера в армию как в институт, превращающий мальчиков в настоящих мужчин, до сих пор сильна в России. В то же время — за редчайшим исключением — мало кто в Москве сможет привести хотя бы несколько примеров, когда дети богатых людей или видных чиновников служили в армии. Видимо, среди них эта вера сильна не так.

На примере отношения к «Елене» западных зрителей я окончательно убедился в том, как наивно они представляют себе мир богатых россиян. Мир олигархов, мир колоссальных состояний и всепоглощающей коррупции. Для них этот мир имел самые общие черты, которые описывались иронической фразой из песни завсегдатая дней рождений и новогодних праздников российских миллиардеров, поп-музыканта Робби Уильямса. В песне «Party Like a Russian» Уильямс поет о русском, который «на сдачу покупает космическую станцию». Конечно, российские миллиардеры не покупают космические станции — это все же полувоенные объекты. Но вот город в придачу к золотоносному предприятию или целый регион — это пожалуйста.

Более двадцати лет правления Владимира Путина действительно стали временем, когда многие тысячи россиян сумели заработать себе состояния, от скромных до колоссальных. В большинстве своем эти люди не очень сильно отличались от таких же, как и они, бизнесменов из других стран мира. Исключение составляли и составляют сверхбогатые. Те, кого пресса называет «олигархами». То, как они сколотили свои состояния, — это сложный разговор для отдельной книги (уже написанной, и не одной), и здесь я не буду разбирать конкретные примеры и воздержусь от оценок. Я хочу поговорить о другой категории сверхбогатых россиян, кажется, на Западе совсем неизвестной. О государственных служащих — путинских чиновниках. Именно для них годы его правления стали по-настоящему золотыми, поскольку государство предоставило им возможность воровать в масштабах, прежде в России невиданных.

Казалось бы, иностранная пресса, не скованная цензурой и страхом преследований, должна говорить о размахе поразившей Россию коррупции смело и полно. Но она этого не делает, и я возьму на себя смелость констатировать, что западное общество в массе своей не понимает, о чем вообще идет речь, когда слышит о коррупции в России. Читая статьи о ней, написанные даже авторитетными экспертами, обычный гражданин США или Германии мысленно примеряет понятие «коррупция» на близкие ему примеры из жизни чиновников-соотечественников.

Скажем, в Европе чиновничья коррупция, как правило, сводится к фиктивному трудоустройству родственника на какую-нибудь оплачиваемую государством должность. Или можно вспомнить обсуждение коррупции, связанное со строительством «стены Трампа» между США и Мексикой. Тогда людей из ближайшего окружения американского президента, самого могущественного человека на планете, на строительстве проекта стоимостью в миллиарды долларов подозревали во взятках на «жалкие» сотни тысяч. Для российского уха это звучало совершенно невинно, если не сказать смешно: «сотни тысяч» — это уровень городского прокурора, а то и его помощника. Взятки в размере сотни тысяч долларов постеснялся бы главный «злодей» фильма «Левиафан», мэр придуманного Звягинцевым провинциального российского города.

Чтобы только приблизиться к пониманию, что значит «коррупция по-русски», достаточно вспомнить два примера. В первом — в квартире у московского полицейского полковника Дмитрия Захарченко в ходе обыска нашли наличные деньги в разных валютах на общую сумму в 8,5 миллиарда рублей, или порядка 130 миллионов долларов по курсу 2016 года. В интернете есть очень удобная программа, считающая вес денег. 130 миллионов долларов стодолларовыми купюрами — это 1,3 тонны. Что иронично, Захарченко по долгу службы занимался экономической безопасностью и противодействием коррупции. Был начальником управления, и свое явно неправедное богатство копил долго.

Во втором примере — перед нами судебный процесс над министром экономического развития России Алексеем Улюкаевым[34]. Интересен он не столько тем, что федеральный министр попал под раздачу — редчайший для России случай, — а тем, что в ходе него выяснилось: взятку в два миллиона долларов (замечу, это зарплата американского президента за пять лет) глава госкорпорации и Улюкаев обсуждают между прочим — как небольшую и регулярную. Будто пиццу в офис заказывают. И для них это именно так, ведь по-серьезному они обсуждают совсем другие суммы — миллиарды долларов.

***

Очень многие крупные бизнесмены и чиновники легко признавались мне в личных разговорах, что они категорически не согласны с выбранным Путиным курсом. Они видели, как с каждым годом ситуация в стране становится хуже, опаснее и беднее. Видели, как растет международная изоляция — а никто не был по факту бóльшим ее противником, чем многочисленные чиновники, чьи семьи жили за границей, чьи дети учились в лучших международных вузах и кто сам мечтал о долгой и счастливой пенсии как можно дальше от Родины.

Так почему же они поддерживали президента, который вел страну туда, куда никому из них не хотелось? Разве они не желали, чтобы Россия стала настолько же развита и богата, как Швеция или США? На это любой чиновник мог бы вам ответить примерно следующее: «Конечно, хочу. Хочу сильной и благополучной России. Но я не хочу ухудшения своего личного положения. Я не хочу выклянчивать у банка снижения ипотечной ставки за крошечный домик, как это делал бывший глава ФРС США Бен Бернанке еще во время пребывания на своем могущественном посту». Да, скажет вам российский чиновник, я буду богачом в нищей стране с нищим народом, но ремонт в моей спальне будет дороже, чем доход руководителя европейского государства за всю жизнь.

В масштабах коррупции и лежит ответ на вопрос об устойчивости режима Владимира Путина. Все высшее чиновничество прекрасно понимает, что ни при каком другом режиме они не смогут поддерживать тот уровень личного обогащения, которого достигли сейчас. Неважно, как при этом будет развиваться страна. После смены режима властные чиновники, даже если смогут избежать наказания и «раскулачивания», точно станут гораздо беднее. А сегодня жесткая цензура, подконтрольные суды и послушные правоохранительные органы делают их нечувствительными к публичным разоблачениям.

В здоровой системе чиновник не просто не сможет воровать в таких масштабах, он даже свою «скромную» (по российским меркам) коррупцию вынужден будет тщательно скрывать и не сможет в полной мере воспользоваться ее плодами. В здоровой системе каждый чиновник находится «под колпаком» политических конкурентов и СМИ. Любой лишний перелет бизнес-классом или (упаси Господь!) частным самолетом, любое появление в дорогой одежде и часах, любой отдых за государственный счет и номер в пятизвездочной гостинице — все станет поводом для разбирательства и возможного скандала. А там недалеко и до конца чиновничьей карьеры.

Ситуация в России категорически иная, знаю об этом не понаслышке. Я был знаком со многими руководителями и служащими госкорпораций. Но главное — в светских гостиных Москвы всегда обсуждали истории невероятных взлетов и обогащений разнообразных госчиновников и менеджеров госкорпораций. В России коррупция госслужащих не просто не скрывалась, а горделиво выставлялась напоказ. В такой системе можно не просто украсть очень много денег, в ней еще этими деньгами действительно можно воспользоваться.

В силу этих причин коррупционеры отчаянно защищают свое государство. Расследования Алексея Навального — неважно, какое из них, — никогда не показывали по телеканалам. Они не становились поводом и основой для возбуждения уголовных дел. Если кого-то по их итогам и наказывали, то только их авторов[35], но никогда не «героев». Более того, для российских коррупционеров — и это может быть темой для отдельного разговора — появление их имени в расследовании команды Навального становилось не приговором, а буквально get out of jail free card.

Поясню. В сословно-чиновничьей логике путинской России, если на тебя обратил внимание сам Навальный, значит, ему так приказали сделать «западные кураторы» и ты — не преступник, а угроза Западу, на нейтрализацию которой брошен главный его, Запада, «агент», так называемый «оппозиционер». Значит, с точки зрения государства, какие бы преступления ни обнаружил Навальный, ты друг и союзник режима и не можешь быть наказан. Враг моего врага — мой друг и опора, ведь мы делим общий секрет. К тому же никто никогда не отменял старый добрый компромат, а тут уже и работу по его сбору за условного Путина сделали другие.

Примеров коррупционных расследований, проведенных российской оппозицией, множество, но вспомнить хочу самый в нынешних обстоятельствах наглядный — расследование команды Навального о роскошной жизни министра обороны Сергея Шойгу. За много лет до вторжения в Украину Алексей Навальный продемонстрировал коррупцию в высших эшелонах военной власти. Позже он выпустил расследование и про заместителя Шойгу Тимура Иванова.[36] В обеих работах — воровство на миллиарды, разваленная военная инфраструктура, кумовство, дворянские особняки в центре Москвы и гектары самой дорогой в России земли. Государство эти расследования проигнорировало.

Масштабы же хищений в армии — абсолютно запредельные даже по российским меркам — стали очевидны лишь после начала войны, однако Шойгу в отставку Путин отправил только в 2024 году. С поста министра он ушел на «почетную пенсию», став секретарем Совета безопасности — номинального органа, своеобразного междусобойчика для самых близких к Путину политических фигур, существование которого обусловлено только тем, что он патологически боится брать на себя единоличную ответственность. Об этом я расскажу ниже.

Меньше повезло Тимуру Иванову — ведь кто-то должен был ответить за провал всех планов войны. Против него действительно возбудили дело о коррупции и посадили его в СИЗО. Вот и компромат, так старательно собранный командой Навального, пригодился.

***

Я не просто так решил поговорить о коррупции в этой главе. Именно она, и связанная с ней несменяемость власти, стали в России катализатором десятилетия протестов, начало которого как раз совпало с выходом «Елены» в прокат в 2011 году.

Если первые годы правления Владимира Путина российское общество в массе своей либо однозначно поддерживало президента, либо с ним мирилось, то фальсифицированные выборы и возвращение Путина на третий срок вызвали к жизни недовольство значительной части россиян. Прежде всего тех, кого власть называла «креативным классом» или — уничижительно — «креаклами»[37]. Это были молодые профессионалы, в разной степени вестернизированные, чаще всего зарабатывавшие больше, чем среднестатистический гражданин страны. На улицы и площади Москвы вышли именно люди, смотревшие фильмы Звягинцева. Те, для кого и о ком он их снимал, — «новый средний класс».

«Снятая в 2010 году, «Елена» вышла прошлой осенью и, видимо, сумела отразить общественные настроения, вызвавшие массовые протесты против Владимира Путина и российской бюрократии в связи с обвинениями в массовых нарушениях и подтасовках на декабрьских выборах в российский парламент», — писала 2012 году газета The New York Times.

Действительно, одно обстоятельство объединяло наш фильм и протестующих. Свое несогласие с политикой Кремля, путем разнообразных манипуляций лишающего людей права выбора, заявили в первую очередь обеспеченные граждане России, тот самый средний класс. Люди, выстроившие свои карьеры, завоевавшие положение и статус. Именно это искренне потрясло Кремль. Как так: мы вам дали возможность зарабатывать, путешествовать по миру, жить в комфорте, а вы бунтуете?

В ответ вышедшие на улицы граждане как бы говорили: мы вышли не потому, что у нас мало денег, а потому, что у нас есть достоинство и права и мы требуем уважительного к себе отношения. На мой взгляд, самым точным лозунгом того протеста, отражавшим его суть, была фраза на плакатах участников, обращенная к власти: «Вы нас даже не представляете». Талантливо и емко автор, участник Лаборатории поэтического акционизма Павел Арсеньев, сумел выразить сразу две мысли. Вы, власть, ничего о нас не знаете, вы украли выборы и теперь не имеете права представлять наши интересы.

«Елена» оказалась фильмом, связанным с духом времени, но и фильмом, по большому счету не замеченным аудиторией, в которую он целился. Возможно, та была занята протестом. Возможно, она ждала чего-то более хлесткого — может, «Левиафана», который выйдет в широкий прокат в 2015 году и не только поставит перед зрителем зеркало, как это сделала «Елена», но и расскажет о той самой коррупции и бесправии обычных людей перед властью. Возможно.

Да, первоначальный интерес к нашей картине был, по меркам авторского кино, выдающимся. Билеты на сеансы были раскуплены на несколько дней вперед. За первые четыре дня проката на 75 экранах — а это очень немного, даже не самые крупные голливудские фильмы выходили на 500+ экранах — наш фильм собрал 7,7 миллиона рублей. Но интерес зрителей быстро угас, и по итогу «Елену» посмотрели в кинотеатрах только 90 тысяч человек. Финальные цифры проката составили всего 20 миллионов рублей. Это обстоятельство, безусловно, расстроило всех нас — и режиссера, и меня. Расстроило, но не удивило. Авторское кино, особенно российское, никогда не ставит в кинотеатральном прокате рекордов. Российские зрители всегда предпочитают фильмы развлекательные.

Международная пресса обратила внимание на грустный факт: автор The New York Times с удивлением писал, что во Франции «Елену» посмотрели в кино больше зрителей, чем в России.

Так же как и все по-настоящему качественные фильмы, «Елена» Звягинцева ставила диагноз обществу и предлагала зрителю задуматься. Не осуждала, не выдавала моральных оценок, просто предлагала взглянуть на себя со стороны. А зритель делать этого в массе своей не хотел. Уличные протесты, пусть порой и достаточно многолюдные, не отражали настроения большой страны, которая не только не хотела обращать внимания на проблемы, но и с подозрением, а то и с открытой ненавистью относилась к тем, кто смел говорить о них. Или того хуже — требовал их решить.

Западная пресса писала о том, что людей, выходивших протестовать на площади Москвы и крупных российских городов, били дубинками полицейские. Но она редко писала о том, с каким невероятным равнодушием, осуждением и полным непониманием сталкивались эти люди у себя дома и на работе. «Разве вам не все равно?» Это был самый популярный вопрос, который слышали участники акций протеста со стороны своих знакомых, родственников и коллег. Я слышал об этом от своих сотрудников, которые всем офисом ходили на акции протеста. Они рассказывали о разговорах с близкими, в которых отчетливо прослеживалась магистральная мысль: раз ничего нельзя изменить, то зачем пробовать? Почему вам не все равно, если вы ни на что не сможете повлиять?

Ту же картину я видел и лично на кинофестивале «Кинотавр», который возглавлял семнадцать лет. На десять дней в курортный город Сочи прилетали актеры и актрисы, режиссеры, продюсеры — все профессиональное киносообщество, около пяти тысяч человек. Солидная выборка. Фестиваль привлекал людей возможностью не только посмотреть самые значимые российские фильмы, но и провести время вместе — нигде больше киноиндустрия никогда не собиралась таким составом и на такое длительное время.

Пространство вокруг отеля «Жемчужина», Зимнего театра, ресторана «Дионис» и пляжа рядом с ним — основных точек притяжения фестиваля — было safe space для всей киноиндустрии. Оно было местом, где начинались и заканчивались романы, обсуждались творческие замыслы, заключались сделки и, что важно, где можно было просто спокойно и честно поговорить по душам. И меньше всего в этом safe space всегда было разговоров о политике и положении дел в стране.

Об этом могли говорить отдельные режиссеры и реже актеры, но между собой, тихо, как правило, между делом. Иногда в рамках «Кинотавра» со сцены звучали политические высказывания, порой даже очень громкие, например о деле режиссера Кирилла Серебренникова[38]. Но для остальной части индустрии политически активные кинодеятели были скорее белыми воронами. Им задавали те же вопросы, только порой даже жестче — не просто «почему тебе не все равно?», а «у тебя все есть — ну куда ты лезешь?».

***

Неожиданным сюрпризом для нас стало то, что «Елену» показали по федеральному телеканалу. Она стала единственным из наших совместных с Андреем Звягинцевым фильмов, показанным в телеэфире. И мне кажется, что это тоже важный штрих к портрету страны начала второго десятилетия XXI век. И вот почему.

Начиная с первого срока Владимира Путина под давлением со стороны администрации президента или из желания выслужиться российские телеканалы последовательно зачищали неугодную Кремлю информацию. Свое президентство Путин начал с того, что закрыл сатирическую программу «Куклы», в которой высмеивались российские политики, включая самого Путина. Затем последовал разгром ведущего оппозиционного телеканала НТВ. Все меньше российских телевизионных программ транслировали в прямом эфире, а из ток-шоу стали исключать все больше и больше политиков и общественных деятелей, позволявших себе высказывать точку зрения, отличную от кремлевской. Фильмы с политическим содержанием исчезли из программы телепередач. В тех случаях, когда политические высказывания неожиданно обнаруживались в иностранном, например американском, развлекательном кино — проблемные сцены переозвучивали. Этот процесс нарастал на протяжении всех лет правления Владимира Путина и достиг апогея сегодня, когда из фильмов, выходящих на российских телеканалах, изымаются упоминания о существовании ЛГБТ-комьюнити[39].

В 2011-м, в год выхода «Елены», российское телевидение уже было в значительной степени подцензурно, но наш фильм все же показал в воскресном прайм-тайме самый популярный в стране телеканал — «Россия 1». Показал с оглушительным успехом — у «Елены» доля аудитории в возрасте 18+ была больше 26%, много выше средней доли канала.

Понятно, почему фильм захотела посмотреть массовая российская телевизионная аудитория: история о простой женщине, преодолевающей жизненные трудности, была и остается самым востребованным и популярным телевизионным форматом в России, вне зависимости от того, идет ли речь о сериале дневного эфира или о картине, получившей приз Каннского кинофестиваля. Но как же так вышло, что острая драма, в которой легко обнаруживается политический подтекст, не смутила руководство государственного телеканала?

Ответ на этот вопрос звучит очень просто: в «Елене» нет государства. Да, фильм рассказывает о проблемах, да, о проблемах острых, но созданных не плохими начальниками, а самими людьми. История поучительная, критическая, но не политическая.

В этой, казалось бы, незначительной детали кроется ответ на очень важный вопрос о том, как устроена не просто российская пропаганда, а сложившийся в стране способ отбора и подготовки информации для распространения: когда речь идет о проблемах, сложностях и вызовах, у них нет имени, отчества и фамилии. Они всегда безличны. Нет госслужащего или приближенного к власти человека, о котором российское телевидение или российские средства массовой информации скажут: он ответственен за ту или иную проблему. За крайне редкими исключениями, конечно, когда это выгодно кому-то во власти и на публичную порку дана санкция с самого верха.

На протяжении многих лет российские журналисты в шутку публиковали подборки заголовков, в которых говорилось, например, что Владимир Путин потребовал не допустить роста цен на бензин. В 2001, 2003, 2005, 2010, 2021 годах. Цены росли и росли, но это происходило как бы само по себе. Так же как и сама по себе росла инфляция, ветшала инфраструктура. Никто не ловил Путина на слове — а если бы и поймал, это не пропустили бы в эфир и на полосы газет.

Когда в России происходит трагедия — будь то пожар в торговом центре, в результате которого гибнут десятки людей, или техногенная катастрофа, приносящая невероятный ущерб, — эти события как бы происходят сами по себе. Да, могут быть назначены виновные, которые даже окажутся на скамье подсудимых (какие-то козлы отпущения, мелкие служащие), но никто — я имею в виду основные СМИ — не задастся очевидными вопросами: как это могла допустить центральная власть? Может, дело в невероятной коррупции, давно ставшей нормой? Не зададутся вопросами о некомпетентности руководителей городов, регионов, субъектов федерации, армии, парламента, судов, правительства, самой страны. Не зададутся не потому, что глупы, — просто (помните «двойную сплошную»?) знают правила игры и понимают, к чему может привести излишняя любознательность. А что касается полностью государственных СМИ, то они эти правила исполняют с особым рвением.

Российская пропаганда по природе своей инфантильна, и в этом смысле она подстраивается под лидера государства. Путин никогда не брал на себя ответственность ни за одну проблему. В трудные минуты он исчезает с экранов, и пропаганда описывает мир, в котором проблемы и катастрофы происходят без вины и — уж тем более — ответственности власти. Одним из редчайших примеров личного выступления Путина, когда он не стал перекладывать ответственность на кого-то другого, стало объявление о вторжении российских войск в Украину: «Я принял решение о начале специальной военной операции». Но уже спустя несколько месяцев, когда стало очевидным, что «специальная военная операция» не задалась и Россия увязла в страшной войне, изменилась и риторика российского президента. Больше не звучало «я принял решение», только привычное «нас вынудили».

Продолжение этого подхода видно и в том, как устроена российская военная пропаганда. Сколько бы сложностей и проблем ни испытывала российская армия, как бы ни страдала она от коррупции и бюрократии, пропаганда описывает все это так же, как она описывала бы дождь и ветер. Снарядов не хватает, но это не потому, что их не подвезли или уже все расстреляли. Солдаты вынуждены сами покупать себе экипировку, но не потому, что кто-то где-то что-то украл. Нет, причин у проблем нет. Вы же не ищете ответственных за ураган. Что, мол, тут поделаешь — природа.

Именно эту фундаментальную особенность, на мой взгляд и подчеркнул показ «Елены» по телевидению. В ней нет проблем государственного масштаба, а значит, и нет вопроса, на который любой зритель сам бы с легкостью нашел ответ: «Кто виноват?»

Да, «Елена» прошла в эфире с большим успехом, но при этом фильм не вызвал в обществе резонанса. Не вызвал обсуждений или даже критики. С грустью я объяснял себе это простым и страшным обстоятельством: российские телезрители и в особенности телезрительницы приняли сторону главной героини фильма. Им не о чем было спорить или дискутировать, потому что фильм попал в их представление о праве и справедливости. Им показалось, что Елена права, и они одобрили финал — вместо «богатого» в хорошую квартиру заселились «достойные» люди.

Раз уж я раньше упоминал о иерархической структуре российского общества в виде дома, то можно и продолжить. Этажами выше, в пентхаусах богатых и состоятельных, «Елена» тоже не произвела особого впечатления. Они приняли фильм с симпатией, разделяя скепсис по отношению к «народу-богоносцу»[40], к которому со времен Федора Достоевского, автора этого термина, принято относиться с пиететом.

В конце лета 2011 года Российский оскаровский комитет принимал решение о том, какую именно картину выдвинуть на соискание премии «Оскар» от России. Тот год для российского кино был удачным: среди фильмов, имевших шансы побороться за главную мировую кинонаграду, были и наша «Елена» с ее каннским призом, и фильм — победитель Венеции «Фауст» Александра Сокурова. Но от России на «Оскар» был выбран фильм придворного режиссера Никиты Михалкова «Утомленные солнцем 2. Предстояние».

Этот фильм показывали в конкурсе Каннского кинофестиваля, но он там провалился. Ни пресса, ни жюри его не оценили. Такая же судьба ждала картину и на родине. Более того — выбор фильма Михалкова как российского кандидата на «Оскар» стал поводом для настоящего скандала в киноиндустрии. Часть участников Оскаровского комитета выступила резко против, его председатель — Владимир Меньшов, лояльный Кремлю тяжеловес советского и российского кинематографа, — отказался подписывать протокол выдвижения, а многие российские журналисты называли решение комитета политическим и писали о том, что связано оно исключительно с близостью Михалкова к президенту Путину.

«Утомленные солнцем 2» не вошел в шорт-лист «Оскара». Что касается российского контекста, то удивительным образом фильм, снятый близким другом и соратником президента, выбивался из того «культа победы», который Путин начал строить с первых дней своего правления. И разговор об этом «культе» — тема следующей главы моей книги. Главы, посвященной фильму «Сталинград».