2005 год

17 мая 2023 года, в день, когда Басманный суд Москвы[16] заочно арестовал меня за «распространение фейков о российской армии», один из украинских журналистов — или, правильнее будет сказать, пропагандистов — выпустил новость с таким заголовком: «В России заочно арестовали продюсера любимого фильма Путина». Под «любимым фильмом Путина» украинский автор подразумевал мою первую совместную работу с режиссером Федором Бондарчуком — фильм «9 рота». На момент выхода в 2005 году он относился к числу редких фильмов, рассказывавших о войне, ставшей одним из последних гвоздей в крышку гроба СССР, — афганской.

Говорить же о том, что это «любимый фильм Путина», я считаю ошибкой. Позиция президента России по отношению к той войне всегда была очень далекой от позиции, отраженной в нашей картине.

Афганская война была крайне непопулярной в народе. Никто толком не мог объяснить ее причины и цели. Пропаганда, как и в нынешней России, оперировала совершенно неубедительными мантрами — «интернациональный долг»[17], «ограниченный военный контингент» и «помощь братскому народу».

Как и всегда, когда пропаганда расходилась с реальностью, прояснить ситуацию помогал юмор. В СССР анекдоты были общедоступным способом сопротивления государству. Шутили по поводу всего. Включая войну, которую официально объявили дружеской помощью братскому народу Афганистана: «Народная афганская поговорка: если ночью пришли танки, утром жди друга».

Я помню, как в Афганистан уходили молодые ребята, которых призывали в армию: призыв в СССР был обязательным для всех, кроме студентов военных кафедр, поэтому уходили десятки тысяч. То, что начиналось как своего рода «спецоперация» — сейчас зайдем, разберемся, выйдем, — превращалось в затяжной конфликт, через который в итоге прошли больше ста тысяч человек.

Шли месяцы, годы, война все не заканчивалась — молодые инвалиды стали привычными на улицах советских городов. В моем дворе в Киеве жил парень, которому после ранения удалили какие-то органы, и он ходил с баллоном-мочесборником, привязанным к ноге. Программ реабилитации и реинтеграции ветеранов в повседневную жизнь в стране, по сути, не существовало. Ближе к концу восьмидесятых многие из них, неспособные найти себя в мирной и быстро меняющейся жизни, уйдут в криминал, создадут свое общество — организованные преступные группировки.

Война в Афганистане максимально наглядно — наравне с катастрофой в Чернобыле — продемонстрировала неэффективность советской системы, лицемерие и лживость власти, ее неспособность говорить честно с собственным народом. И поселила в душах советских, а потом и российских людей большую и горькую обиду, которая впоследствии стала топливом для реваншистских настроений, отчасти объясняющих согласие путинской России с решением президента начать новую «спецоперацию» — войну в Украине.

СССР, 1988 год. В сибирском городе Красноярске встречается группа новобранцев — Чугун, Лютый, Воробей, Джоконда, Стас и Ряба. Перед тем как попасть в зону боевых действий, они пройдут несколько месяцев тяжелейшей подготовки под руководством ветерана Афгана прапорщика Дыгало.

Оказавшись на войне, герои вместе с группой десантников получат задание занять высоту в провинции Хост и удерживать ее, обеспечивая прикрытие для отступающих колонн советских войск. Афганские моджахеды начинают яростную атаку на высоту. Из всех главных героев фильма в живых остается только один — Лютый.

Фильм завершается его внутренним монологом:

«Мы уходили из Афгана. Мы, 9-я рота, выиграли свою войну.

Тогда мы еще многого не знали. Не знали, что через два года исчезнет страна, за которую мы воевали, и станет немодно носить ордена несуществующей державы. Не знали, что прапорщик Дыгало останется на сверхсрочную и его вместе с учебкой перебросят в Россию, куда-то под Тулу. А через год он умрет от инсульта, прямо на бегу, в ночном марш-броске. Не знали, что Белоснежка с матерью и другими русскими семьями останется в брошенном военном городке, на границе с Афганом. И исчезнет. А нас самих жестоко разбросает новая жизнь. Кого — в князья, а кого — об самое дно.

Ничего этого мы не знали тогда. Мы даже не знали, что в суматохе вывода огромной армии нас просто забыли. На этой дальней высоте.

Мы уходили из Афгана. 9-я рота. Мы победили».

Эти слова в фильме произносит актер Артур Смольянинов. С самого начала вторжения в Украину он последовательно заявлял о своей антивоенной позиции и из-за этого вынужден был покинуть Россию осенью 2022 года. Уже в январе 2023-го по личному указанию главы Следственного комитета против него было возбуждено дело по той же статье, что и против меня, за дискредитацию российской армии.

Во вступлении я рассказывал о концепции «двойной сплошной», которая определяла жизнь в России — не только мою, но и любого сколько-нибудь публичного человека — последние двадцать лет. С начала войны определить местоположение этой линии стало проще: говоришь что-то антивоенное — ты враг. Беги, если сможешь, уезжай — тебя тут не держат.

Режиссер Федор Бондарчук, с которым меня связывают полтора десятилетия дружбы, начавшейся во времена работы над «9 ротой», новую линию не перешел. Он по сей день остается значимым деятелем российского кино, промолчавшим о войне. Со стороны может показаться, что молчание — это трусость, но в сегодняшней России, в условиях бесконечно ужесточающихся репрессий, и это непросто. И даже невыгодно, как показывает пример другого актера из «9 роты» — Сослана Фидарова.

Сыгравший в фильме небольшую, но заметную роль солдата по кличке Пиночет, Фидаров добровольно отправился воевать в Украину. Вернувшись с войны, он стал министром культуры своей родной республики — Северной Осетии.

Как и исполнитель важной роли прапорщика Дыгало актер Михаил Пореченков, Фидаров начиная с 2014 года неоднократно ездил в Донбасс, выражая тем самым поддержку российским властям. Пореченков же — один из немногих по-настоящему популярных российских актеров, открыто поддержавших войну. В те дни, когда я пишу эту главу, он вместе с Владимиром Путиным открывает мемориальный комплекс погибшим в битве на Курской дуге.

С момента выхода в прокат «9 роты» прошло почти двадцать лет. Между нами — теми, кто делал этот фильм, — пролегли неразрешимые противоречия, уголовные дела, линия фронта. Но начать разговор о нем мне кажется правильным с рассказа о положении дел в Украине и России начала 2000-х годов, когда этот фильм создавался. Когда в России еще верилось в светлое, демократическое будущее.

***

Звучит парадоксально, но в начале 2000-х Россия была страной больших возможностей и относительной свободы слова, а Украина, напротив, — жесткой цензуры и давления бюрократов. Страной тогда управлял Леонид Кучма, «красный директор»[18], руководивший Украиной, как некогда подчиненным ему «Южмашем» — крупнейшим секретным предприятием советского военно-промышленного комплекса, производившим баллистические ракеты. То есть управлял авторитарно и жестко. В России же к власти относительно недавно пришел молодой и энергичный — в начале первого срока ему было всего 47 лет — Владимир Путин. Да, выходец из КГБ, но тем не менее — явный демократ. Так тогда казалось тем, кто еще не успел рассмотреть под этой маской его подлинное лицо.

Почти десять лет — с середины 1990-х по начало 2000-х — я испытывал на себе все «прелести» украинской политической жизни в качестве руководителя (и основателя) крупнейшего независимого телеканала Украины «1+1». Независимым он был коммерчески — канал на 50% принадлежал мне и моему двоюродному брату Борису Фуксману, немецкому бизнесмену, инвестировавшему первые деньги в проект моей мечты. И еще на 50% — американской медиакорпорации CME, поверившей в наше будущее спустя всего полгода после запуска телеканала.

Политически же независимым «1+1» не был. Через несколько лет после запуска украинская власть, угрожая отобрать у нас лицензию на вещание и стимулируя бесчисленные судебные иски, добилась контроля над каналом. С тех пор еженедельно мы получали из администрации президента «темники» — рекомендации, определявшие в деталях, о чем мы можем говорить в эфире, а о чем не должны, кого имеем право звать на ток-шоу, а кого нет и так далее. Кульминацией этой долгой и мучительной для меня истории политического давления стали президентские выборы в Украине в 2004 году и последовавшие за ними события — Оранжевая революция. В тот момент я уже жил в Москве, руководил «СТС Медиа» и был среди прочего занят созданием «9 роты».

К тому времени «1+1» действовал по совсем уж жестким правилам власти. Протестуя против них, наши журналисты использовали все доступные им средства, чтобы выразить свое отношение и к происходящим в стране событиям, и к тому, как мы вынуждены были сообщать о них зрителям. Ведущие демонстративно появлялись в эфире в оранжевых шарфах и галстуках — цветах кампании кандидата в президенты от оппозиции Виктора Ющенко, — а на летучки, кажется, чуть ли не все сотрудники приходили в оранжевом. Обыденными стали и отказы от выхода в эфир и заявления об уходе. Но хуже было другое.

«1+1» создавался как канал, глубоко вовлеченный в общественные, культурные и политические процессы. Он был гораздо более похож на западные общественные, а не частные каналы, поэтому его полюбила социально активная аудитория. Именно эта аудитория теперь поддерживала Ющенко, а канал своего лояльного зрителя явно предавал — на протяжении 140 дней президентской кампании во всех подконтрольных власти СМИ, в том числе на «1+1», нельзя было даже упоминать имя популярнейшего лидера оппозиции. Наши рейтинги начали резко падать, нас стали критиковать еще недавно дружественные издания. Это был позор.

Вскоре ситуация и в коллективе обострилась до предела. В один день от нас ушли семь ведущих журналистов, симпатизировавших «оранжевым». Причиной их увольнения было в первую очередь нежелание работать по «темникам» президентской администрации. Три дня в ноябре 2004-го выпуски новостей в эфире вел шеф-редактор новостной службы — кроме него делать это было некому. В довершение всего в последних числах месяца в обход всех мыслимых правил и норм нам в эфир врубили новости провластного канала-конкурента «Интер» — прямую трансляцию из штаба кандидата в президенты Виктора Януковича с потоком выступлений его восторженных сторонников.

После этого по просьбе коллег я срочно прилетел в Киев и встретился с журналистами и менеджерами телеканала. В результате эмоциональной дискуссии мы, не обращая внимания на грозные телефонные звонки «сверху», договорились о новой концепции вещания. Вернее, о возвращении к уже забытой прежней. Той, с которой мы начинали делать канал.

25 ноября 2004 года я от имени коллектива в главном выпуске новостей обратился к зрителям в прямом эфире:

«Мы осознаем свою ответственность за предвзятую информацию, которую распространял наш канал под давлением и по директивам разных политических сил. Нынешнее противостояние в обществе вынуждает нас четко определить принципы дальнейшей работы.

С сегодняшнего дня за содержание информационного продукта будут отвечать только коллектив и менеджмент «1+1». Мы гарантируем, что всякая информация, распространенная нашим каналом, будет полной и непредвзятой — в соответствии с профессиональными стандартами журналистики.

В эфире «1+1» будут освещаться все значимые события на Украине и за ее пределами и предоставляться равные возможности для высказывания своей позиции всем участникам общественно-политической жизни. Мы будем соблюдать эти принципы, пока канал существует в телеэфире».

***

Мы поступили так, как поступили, не потому, что хотели поддержать Ющенко или высказаться против Януковича. Мы думали об интересах наших зрителей. Звучит, знаю, наивно, но стыд перед аудиторией и желание вернуть ее доверие были главными мотивами нашего поступка. И зрители его оценили: за неделю после заявления аудитория «1+1» выросла почти в два раза.

Эта история важна и для следующих глав этой книги, ведь именно эпизод с моим выступлением в прямом эфире «1+1» определит то, как впоследствии ко мне будут относиться ответственные за украинское направление российские политики — прежде всего будущий президент Дмитрий Медведев и всемогущий серый кардинал Кремля Владислав Сурков. Да и глава администрации президента Кучмы Виктор Медведчук в дальнейшем намекнет, что ничего мне не забыл.

Виктор Медведчук, несмотря на все старания, электорально непривлекателен. Это бросается в глаза. Когда я познакомился с ним в 1990-х, он мог смело позировать для древнегреческих скульпторов. Человек явно сильного характера, превративший себя в мускулистого атлета. Эта внешность очень контрастировала с его высоким голосом, переходящим подчас на фальцет, и маленьким ртом со сжатыми губами.

Человек очень умный, Медведчук прекрасно понимал свои недостатки, компенсируя их способностью быть полезным. Быть надежным и щедрым. Его главное отличие от всех остальных украинских политиков 1990–2000-х состояло в том, что он не был ситуативным или «пристраивающимся» — эти качества украинских политиков всегда вызывали у Москвы особое раздражение. Он подчеркнуто был человеком слова, жестко придерживающимся одной когда-то выбранной им линии. Грамотный, квалифицированный юрист, умелый, твердый и, повторюсь, чрезвычайно лояльный партнерам, он выгодно отличался в глазах Москвы на фоне многих некомпетентных и ненадежных украинских политиков. Именно эти качества, как мне кажется, объясняют, почему именно Медведчука выбрал своим «другом в Украине» и своим «аватаром» Владимир Путин.

***

Вернусь к России Путина. В начале 2000-х многие воспринимали российского президента как демократического лидера, политика, обещающего новое будущее. Да, далеко не безошибочного, но победителя выборов (а победу Путина не оспаривали даже те, кто к нему относился плохо с первой секунды). Молодой и энергичный, он выступал тогда как прозападный либерал. Говорил о возможном вступлении России в НАТО, о сближении с Европой и Америкой, об отмене виз с ЕС. Вот почему в начале 2000-х мне не приходилось объяснять друзьям и знакомым логику своего переезда в Москву: уровень свободы слова в России был значительно выше, чем в Украине.

Да, к тому времени уже произошел печально знаменитый «разгон НТВ», но многие люди моих убеждений полагали, что Владимир Путин в той ситуации не столько пытался уничтожить независимую медиакорпорацию, сколько воевал с конкретным оппонентом — олигархом Владимиром Гусинским. Да, мы все тогда серьезно ошибались, но, поверьте, вместе с миллионами людей. И это было совсем не сложно, стоило только послушать нового президента.

Помню, как в 2000 году Владимир Путин выступил на немецком языке в бундестаге. После больного и с трудом говорившего даже на родном языке Бориса Ельцина речь молодого президента произвела колоссальное впечатление и на россиян, и на немцев.

«До тех пор, пока я остаюсь главой государства, мы будем придерживаться демократических принципов развития, будем развивать политическую структуру общества, гражданское общество. Будем стремиться к тому, чтобы поставить под контроль общественности государственные институты. Делать это будем настойчиво, последовательно. И уверен, что никакой другой альтернативы, кроме как демократическое развитие и рыночная экономика, у нашего государства просто не существует». Эти слова Владимир Путин произнес немногим позже — во время пресс-конференции в 2001 году.

Сегодня российские эмигранты грустно шутят, что версия Путина из 2024 года точно посадила бы Путина из 2001 года за экстремизм.

Тогда же он ездил по всему миру, дружил с главными западными лидерами — с Тони Блэром, Джорджем Бушем, с Жаком Шираком и Герхардом Шредером. И во всех выступлениях утверждал, что Россия должна стать частью западного сообщества. Внутри страны дела тоже шли на лад.

Его первый президентский срок был по-настоящему успешным: в России были проведены налоговая и прогрессивная пенсионная реформы, принят Земельный кодекс, резко снизились барьеры для открытия и ведения бизнеса, началась реформа госслужбы, были активизированы переговоры по вступлению России в ВТО. Это привело к резкому ускорению экономического роста, притоку иностранных инвестиций и укреплению рубля. Тогда верилось в лучшее будущее. Более того — казалось, что оно уже наступило.

Зачем же в момент, когда чаяния и ожидания всех наших потенциальных зрителей связаны с этим светлым будущим, ворошить неприятное прошлое? Зачем снимать фильм о самой непопулярной и потому не слишком известной войне?

Для меня ответ на этот вопрос был связан с опытом жизни в СССР и работы документалистом.

В начале 1990-х я снял два документальных фильма, которые (как оказалось впоследствии — преждевременно) назвал «Прощай, СССР. Фильм 1. Личный» и «Прощай, СССР. Фильм 2».

Вторая картина была про бесконечную войну как судьбу страны и ее жителей. Даже не судьбу, а рок. Проклятие. Фильм состоял из нескольких самостоятельных эпизодов, объединенных кадрами вывода советской армии из ГДР.[19] В официальной прессе расквартированная по другую сторону Берлинской стены армия скромно называлась «ограниченным контингентом». Может быть, с точки зрения возможностей советской военной машины этот «контингент» и был «ограниченным», но в реальности назвать его так было невозможно — 1100 военных городков, в которых проживал почти миллион человек (военные с семьями).

Я снимал выход советской армии из Восточной Германии и размышлял: «Вот эти люди, которые стоят сегодня в одном строю, советские солдаты, призванные из разных республик, — русские, украинцы, грузины, армяне, азербайджанцы, чеченцы, дагестанцы, кабардинцы, балкарцы, якуты, башкиры… Они были солдатами одной армии и одной страны. Теперь этой общей страны нет и солдаты возвращаются в свои новые страны. Страны, многие из которых враждебны друг другу. Они возвращаются с войны или отправляются на новую?»

Эта же мысль пришла мне на ум, когда я впервые прочитал исходный вариант сценария будущей «9 роты».

Идея рассказать об афганской войне меня заинтересовала, но сценарий вызвал двойственное ощущение: мозаичный, структурно усложненный, он разрывался между двумя жанрами и больше тяготел к драме. Он не произвел на меня сильного впечатления, а вот постановщик будущей картины — Федор Бондарчук — произвел определенно.

Я увидел в нем молодого режиссера, одаренного, очень амбициозного и готового создавать бескомпромиссно мейнстримное кино, что для меня было открытием. Абсолютное большинство моих далеко не бесталанных друзей в кино неизменно предполагали реализовывать свои творческие амбиции в авторском кинематографе. Их интересовали способы самовыражения и киноязык, на котором они могли бы говорить пусть с небольшой, но близкой им по духу группой людей. В Федоре же я увидел иной тип. Он искренне хотел заниматься кинематографом прямых эмоций и не выказывал никакого интереса к фестивальному признанию. Этот его подход подкупал. Так что именно встреча с ним дала мне основания включиться в проект. Если бы его мне предложил кто-то другой, думаю, я бы вежливо отказался.

Став продюсером этого фильма, смысл своего участия в нем я для себя сформулировал так: в «9 роте» мне хотелось наконец вернуться с войны. Для меня военная драма об Афганистане была историей о том, как закончился Советский Союз. Как закончилась эпоха войн и началась совсем другая жизнь.

В отличие от Соединенных Штатов, Великобритании, Франции и множества других западных государств, в России так и не родилась культура осмысления недавних войн, как правило неудачных. Попытки разобраться в их причинах и проговорить все их травмы и последствия были редкими, если не сказать маргинальными. Лишь трагедия Великой Отечественной — в силу множества разных факторов — оказалась глубоко и всесторонне осмыслена и проанализирована как советским кинематографом в частности, так и культурой в целом. Другие же войны — две чеченские и афганская — были заметены под ковер.

Именно со скрытым общественным запросом — с желанием разобраться в недавней безрадостной истории, — я уверен, и оказался связан невероятный успех «9 роты». Фильм был о войне и стране, оставшихся в прошлом. А мы лишь пытались проговорить посттравматическое стрессовое расстройство общества.

***

Первый публичный показ «9 роты» состоялся в самом большом на тот момент кинотеатре Москвы — в «Пушкинском», в десяти минутах ходьбы от Кремля. Мы показывали там фильм не обычным зрителям или коллегам по индустрии, а ветеранам войны в Афганистане.

Зал был полон, пришли несколько тысяч человек, и мы с Федором страшно волновались, понимая, в частности, что со времен перестройки российская организованная преступность и ветераны Афганистана переплелись довольно плотно. Но волновались мы зря: показ закончился овацией. Сорок минут ветераны стоя аплодировали фильму и нам.

С политической точки зрения все было скромнее. На премьеру пришел мой тогдашний близкий друг — руководитель Первого канала Константин Эрнст. Путин — хоть мы его и звали — на показ не пришел, и из значимых политиков того времени были только представлявший нас на сцене министр культуры Михаил Швыдкой и новый знакомый Федора — молодой глава Чечни Рамзан Кадыров.

Важно понимать, что Кадыров образца 2005 года разительно отличался от Кадырова образца 2024-го. Его отца, предыдущего главу республики Ахмата Кадырова, взорвали 9 мая 2004 года. На следующий день вся Россия увидела кадры, на которых Рамзан, совсем молодой юноша в тренировочном костюме, неуверенно говорящий на русском языке, встречается с Путиным в Кремле в качестве де-факто нового руководителя самого на тот момент проблемного региона России. Сегодня Кадыров ведет жизнь арабского шейха, он в прямом смысле властелин Чечни: у него есть собственная армия, все руководящие должности в республике занимают выходцы из его клана. В центре Грозного стоит его дворец. У Кадырова есть личный зоопарк и парк автомобилей, которому позавидовал бы Криштиану Роналду. Уже многие годы Рамзан называет себя «пехотинцем Путина», готовым на все, чтобы защитить его власть.

Первые показы «9 роты» и реакция на него массовой аудитории — мы с Федором неоднократно ходили в обычные кинотеатры, чтобы посмотреть, как фильм принимают зрители, — оказались для меня неожиданными и по-настоящему важными. Я впервые видел мужчин, нервно куривших на выходе из кинотеатров, видел женщин, плакавших в кинозале. Впервые — после просмотра фильма, к созданию которого я имел прямое отношение. Для продюсера сложно представить момент важнее. Для режиссера тоже, и Федор — не исключение.

Мало того что для него, успешного клипмейкера из семьи кинематографистов, «9 рота» была полнометражным режиссерским дебютом и в картине он сыграл одну из главных ролей, прапорщика по прозвищу Хохол. Но Федор еще и относился к этой теме глубоко лично, поскольку принадлежал к поколению тех, чьи соседи по партам уходили в Афганистан и кто сам вполне мог там очутиться. Конечно, для него дебют, да еще и такого масштаба, много значил в плане карьеры, но в первую очередь мы должны были сделать честное кино по теме. И, я считаю, мы сделали честное кино.

***

На момент этого полнометражного дебюта Федора Бондарчука в России знали очень хорошо. Он был сыном одного из самых известных кинематографистов Советского Союза, абсолютной легенды — Сергея Бондарчука. Лауреат всех важнейших премий, народный артист СССР, депутат Верховного Совета СССР, секретарь Союза кинематографистов СССР — то, что в советские времена называлось «кинематографический генерал». Если не маршал. Безусловно обожаемый аудиторией как автор любимейших фильмов, начиная от дебютной картины «Судьба человека» и заканчивая, конечно, «Войной и миром». За «Войну и мир» Бондарчук, помимо множества других наград, получил также «Оскар» и «Золотой глобус». Он считался абсолютным классиком, и сын этого классика был обречен на известность.

Федор же начал свою карьеру как клипмейкер и актер — характерный, остроумный, обаятельный персонаж, не претендующий ни на героические, ни на драматические роли. Он снимался в разных веселых и хулиганских фильмах. Зрители его полюбили, а музыкальная индустрия оценила.

При этом репутация у Федора в России неоднозначная, и это понятно — во-первых, там очень не любят «золотую молодежь» (а где ее любят, верно?), во-вторых, он буквально соткан из противоречий. Внешне он производит ощущение необычайно уверенного в себе мачо, но очень часто ведет себя как колеблющийся и сомневающийся, хрупкий и нежный человек. Он выходец из семьи с особыми возможностями, казалось бы, далекий от жизни «простых смертных», но всегда готов к сочувствию и помощи. На посторонний взгляд, он абсолютный карьерист. При этом ему тяжело мириться с необходимостью встраиваться в какие-то структуры и компании. Больше всего на свете он любит свой дом, свою семью и ненавидит нарушение личного пространства.

***

В первый же уикенд «9 рота» собрала в прокате 6,7 миллиона долларов. Мы были потрясены этой цифрой. Второй дал нам плюс 10%, что в прокате случается крайне редко — нормой считается падение на 50%. Важно было еще то обстоятельство, что результат этот не был следствием продуманной маркетинговой стратегии — нам помогло «сарафанное радио», позитивные отзывы людей, посмотревших фильм. Всего фильм собрал невероятные по тем временам 28 миллионов долларов, из них почти два миллиона — в Украине.

Да, «9 рота» стала хитом и в России, и в Украине. Тогда мы не задумывались о причинах успеха российского фильма в украинском прокате — такой вопрос в принципе не стоял. В отношениях между двумя странами было множество точек напряжения, но основную роль в украинском государстве и обществе играли люди, родившиеся в Советском Союзе. Им, так же как и россиянам, был важен фильм об общей травме. Это теперь в Украине называют ту войну «российской», но она, конечно, таковой не была.

Война в Афганистане была не «российской», а советской. Войска ввел Советский Союз, и воевала, «исполняя интернациональный долг», именно советская армия. Война тогда была нашей общей судьбой настолько, что никому в голову бы не пришло делить армию по национальностям. Сегодня памятник украинцам, погибшим в Афгане, стоит в центре Киева, прямо напротив Киево-Печерской лавры. За десять лет боевых действий погибли 3360 жителей Украины, семьдесят два пропали без вести или оказались в плену. Ранеными из Афгана вернулись около восьми тысяч человек, инвалидами стали почти пять тысяч.

В сегодняшнем мире, когда российская армия воюет и умирает на территории Украины, представить, что фильм, созданный в одной из воющих стран, может с успехом идти в другой, — невозможно. И даже дико теперь вспоминать многие детали и обстоятельства производства этой ленты.

«9 рота» — военная драма, в которой было несколько серьезных батальных сцен. Для съемок — они, кстати, проходили в Крыму — нам нужны были танки. Причем танков требовалось немного, буквально два или три — но где их взять? Само собой — позвонить министру обороны Украины, Евгению Марчуку, с которым я тогда был в очень теплых отношениях.

— Евгений Кириллыч, мне для фильма нужны танки.

— Сколько?

— Да не так чтобы много…

Марчук иронично переходит к делу:

— Вот смотри, у Украины сейчас есть четыре тысячи танков. Три тысячи можешь взять.

Тогда в ответ на его слова я засмеялся — министр обороны, пусть и шутя, говорил, в сущности, о том, что танки стране не особенно нужны.

Это не просто анекдот со съемочной площадки: и место съемок фильма, и мой разговор с Марчуком — это свидетельства времени и состояния умов.

Казалось, что все — наступили новые времена. Зачем танки — с кем воевать, кому воевать? У нас у всех было ощущение закончившегося советского времени. Закончившейся войны. Министр обороны Украины на тот момент верил, что танки его стране больше никогда не понадобятся, а российская съемочная группа совершенно спокойно снимала фильм о войне в украинском Крыму. Сегодня же Крым уже десять лет как оккупирован Россией, а старые советские танки воюют на фронте в Украине.

***

Несмотря на успех дома, в международном прокате «9 рота» прошла совершенно незамеченной. В кинотеатральный прокат наш фильм выпустили всего в шести странах — Финляндии, Великобритании, Польше, Болгарии, Бельгии и Южной Корее. Относительно приличные цифры «9 рота» показала только в Финляндии — 355 720 долларов. В Южной Корее же наша картина собрала всего чуть больше полутора тысяч долларов, не окупив даже пленку, разосланную в кинотеатры.

О потенциале проката фильма — в том числе международного — мы говорили с Бондарчуком еще по ходу съемок. Я видел два варианта развития событий для «9 роты». Первый: картина станет народной дома, ее полюбит большая аудитория. Второй: она окажется фаворитом критики, попадет на крупный международный фестиваль — в Берлин, с высокой вероятностью, — и будет ограниченно прокатываться за пределами бывшего СССР. Для второго варианта нужно было лишь добавить эпизод, объясняющий, почему в ходе той войны погибли от одного до полутора миллионов мирных афганцев. Высказывание на эту тему российского режиссера, несомненно, привлекло бы к нему внимание зарубежной публики. Но в этом случае ни о каком успехе на родине говорить было бы нельзя.

Да, в США можно снимать фильмы, в которых показаны зверства американской армии в отношении мирного населения, можно дебатировать проблему нравственности стрелявших, кто видел, что стреляют, но никого не остановил, кто отдал приказ стрелять. Вспомните «Апокалипсис сегодня» Фрэнсиса Форда Копполы или «Правила боя» Уильяма Фридкина.

У нас же иное отношение к собственной истории. По большому счету она в отечественном массовом сознании покойник — о ней либо хорошо, либо ничего.

Здесь необходимо будет заметить, что в Советском Союзе — наверное, за исключением военного начальства и руководства КГБ — никто о мирных жертвах войны в Афганистане не знал и не говорил. В нашей системе координат, даже среди интеллигенции, говорить о жертвах советских агрессий было не принято. Более того, эти советские войны, которые велись за границей, как правило, оставались закрытыми, их не обсуждали публично, да и за закрытыми дверями о войнах в Корее, во Вьетнаме и затем уже в Афганистане говорили редко.

В силу масштаба и вовлеченности страны совсем замалчивать афганскую войну было невозможно, но о жертвах — как среди военных, так и тем более среди мирного населения — советские СМИ молчали. Пресса писала о подобных прокси-войнах, в которых участвовал СССР, только в двух случаях: либо о военных поражениях американской армии (если они случались), либо же о преступлениях Америки против мирных вьетнамских или корейских жителей. О том, как американцы напалмом выжигали Вьетнам, знал любой советский школьник, а о том, как советская армия убивала афганцев, — нет. Наверное, можно даже сказать, что такое отношение к афганской войне — замалчивание военных преступлений, восхищение подвигами наших солдат и разговоры о дружбе между народами (на фоне ввода танков и ковровых бомбардировок) — стало частью национального ДНК сначала советского, а затем и российского гражданина.

Я уверен, что происходящее сегодня на войне с Украиной во многом стоит на плечах давно устоявшейся пропагандистской концепции, в рамках которой советская, а ныне ее правопреемница — российская армия не может совершить ничего отвратительного. Может только спасать и помогать. Неслучайно памятник[20] в Берлине изображает советского солдата с ребенком на руках. Советская армия пришла в Германию не расправляться с нацистами и оккупировать значительную часть страны, а спасать немецких детей от фашистов, говорит этот памятник. Огромное количество советских фильмов несут гуманистический посыл, ничего плохого в них нет — конечно, они укрепляли эту прекрасную веру в базовый гуманизм советских солдат. «Наши» не могут совершать преступления. Военные в особенности.

Уничтоженные деревни во Вьетнаме или сожженная Хатынь[21] во время Второй мировой войны в Беларуси — такие преступления могли совершить только германские фашисты или американские империалисты, но так, чтобы мы… никогда! Эта мысль настолько укоренилась в сознании россиян, что, думаю, даже особых усилий для опровержения преступлений российских военных в Буче, Ирпене, Изюме[22] и прочих украинских городах пропаганде прилагать не требуется. Граждане России легко отказываются верить в то, что «наши мальчики» способны на зверства. Конечно, в их глазах все сообщения о подобных военных преступлениях — это постановки западной пропаганды, безусловная дискредитация российской армии и попытка опорочить светлый образ русского солдата. Вот за это — за участие в формировании опасного национального мифа — «9 роту» можно, пожалуй, упрекнуть.

Фильм никоим образом не оправдывает войну — она в «9 роте» чудовищна и бессмысленна. Но в фильме нет второго или третьего измерений, которые бы сделали «9 роту» подчеркнуто антивоенной картинной, нет трагедии афганцев.

На финальных стадиях производства я сказал Федору, что, если мы хотим эту трагедию раскрыть и привлечь к картине внимание зарубежной публики, нам нужно снять всего одну сцену. Это должна быть сцена, в которой кто-то из героев — один из «чудесных наших мальчиков», как сегодня опять же их называют, «наших ребят» — убивает простых афганских крестьян. Федор посмотрел на меня и сказал: «Ну нет. Этого мы делать, конечно, не будем».

И да, это было нашим сознательным решением, которое в 2004 году не казалось каким-то острым и значительным. Сегодня же такое решение выглядит чрезвычайно важным.

***

В начале 2000-х годов российская аудитория остро нуждалась в некоем эмоциональном доказательстве, которое бы вернуло ей чувство самоуважения. «9 рота» возвращала зрителя к еще единой стране, в которой украинцы, чеченцы и русские живут и воюют бок о бок. Фильм оставлял у зрителя чувство причастности к судьбе исчезнувшей страны через судьбы несчастных мальчишек, отправленных на чужую войну не по собственной воле. «9 рота» компенсировала коллективную психотравму исторического поражения и вины. Зрители ждали подтверждения того, что войны проигрывает государство, а не конкретные люди. Люди, согласно нарративу «9 роты», морально стойки и честны, их подводят только исторические обстоятельства и подлые правительства.

Победа в холодной войне и распад «империи зла» — СССР — на Западе были восприняты как триумф, не просто как положительные события, а как начало новой эры в человеческой истории. При взгляде из стран — обломков советской империи картина выглядела иначе. В западной литературе и публицистике российские 1990-е годы описывают, как правило, широкими мазками: нищета, безработица, разгул преступности, дикая эра накопления первоначального капитала. Все это правда. Но гораздо проще и честнее будет объяснить, с чего именно началась новая глава в истории России. С конкретного и простого факта: власть забрала у граждан все их накопления.

Все, что копили годами шахтеры, учителя, водители, профессора, военные, — все обесценилось в один день. Обесценились миллиарды рублей, а вместе с ними и годы труда, и планы на будущее, и какие-либо надежды на спокойную обеспеченную старость. Чернобыльская катастрофа, поражение в бессмысленной войне в Афганистане, искалечившей целое поколение, развал страны и «на сладкое» — ограбление собственных граждан. Затем становилось только хуже. И это «хуже» продолжалось вплоть до появления Путина.

Для описания состояния умов граждан России в 1990-е годы и начале 2000-х наиболее подходящим мне кажется термин «веймарский синдром», то есть массовое реваншистское настроение в бывшей империи, не принявшей свое поражение, не признавшей его моральную справедливость и историческую неизбежность. Термин, который прилагался к Германии 1920-х годов, оказался абсолютно применим и к России.

Измученная десятилетием безнадеги и социальных проблем, российская аудитория восприняла «9 роту» как выражение сочувствия и понимания. В этом и была причина успеха нашего фильма. Наша история была об обычных советских людях. Равнодушное государство отправило их на неправедную войну. Но люди эти сумели выполнить свою человеческую задачу. Они не струсили. Государство их бросило, а они друг друга — нет. За что воевали эти люди? Фильм давал простой ответ: они воевали друг за друга. Они оказались в сложных обстоятельствах и пытались выжить. И те, кто выжил, — герои.

Я уверен, что именно это говорят себе сегодня российские солдаты на фронте в Украине. Да, мы не понимаем целей этой войны, но русские поддерживают друг друга. Они воюют не за какие-то абстрактные, декларируемые государством цели, а за своих, за членов «братства». «9 рота» — история про это братство. Этот фильм оказался терапевтическим средством для огромного количества зрителей, считавших себя жертвами катастрофы, связанной с распадом их страны и последовавшими за этим тяжелыми испытаниями.

И именно эти чувства: незаслуженной обиды, исторической несправедливости, униженного национального достоинства — стали тем топливом, благодаря которому Владимиру Путину удалось довести Россию до войны с Украиной.

Не рискну утверждать это наверняка, но совершенно не исключаю, что успех «9 роты» и реакция аудитории на этот фильм подсказали что-то важное Владиславу Суркову, отвечавшему в то время за кремлевскую идеологию.

***

На протяжении этой книги я буду рассказывать о том, как показывал тот или иной фильм российским чиновникам и политикам. Цели таких показов были различны. И это тоже, на мой взгляд, является яркой иллюстрацией того, как менялось само российское общество. За точку отсчета возьму как раз показ «9 роты» Владиславу Суркову — в тот момент одному из самых могущественных функционеров в путинском государстве и по совместительству близкому знакомому Бондарчука. Мы с ним тоже были знакомы довольно коротко, хотя никогда не общались за пределами деловых мероприятий. Он вообще человек закрытый, который почти никого, кроме нескольких очень близких друзей, не приглашал к себе домой.

Фильм Суркову мы хотели показать не из опасений по поводу возможных проблем, а напротив — из гордости. Мы хотели, чтобы он увидел картину пораньше — это, в случае благожелательной реакции, усилило бы наши позиции перед выходом фильма в прокат. Нам не нужны были никакие разрешения, но начальственный «одобрямс» очень бы помог.

И вот Сурков приехал на Мосфильм. А я из-за вечных московских пробок опоздал. Сурков спокойно стоял у входа и ждал. Я выскочил из машины ужасно нервничая — шутка ли, заставить ждать всемогущего серого кардинала. Но он отреагировал довольно мягко, даже пошутил, мол, украинцы такие счастливые люди, времени не замечают.

К нашей радости, фильм Суркову понравился. Сказал он об этом по своей привычке скупо, но определенно.

Кажется, «9 рота» невольно совпала с каким-то нужным для тогдашней власти настроением — сумела не разрушить связи (позднее их назвали «скрепами») между советским прошлым и российским настоящим, а упрочить их. Не с коммунистической идеологией, разумеется, а с человеческим опытом жизни в СССР, с тем, что могло быть использовано в новой государственной идеологии.

Сурков завершил наш разговор словами: «Надо показать этот фильм президенту».

И такой показ состоялся 9 ноября 2005 года в резиденции Владимира Путина под Москвой. Вместе с российским президентом наш фильм смотрели тогдашние министр обороны Сергей Иванов, министр культуры Михаил Швыдкой и несколько специально отобранных службой протокола ветеранов-афганцев. Фильм президенту показывали Федор Бондарчук и несколько актеров.

Я на этот показ идти не хотел — в Украине к тому моменту уже произошла Оранжевая революция, вызвавшая ярость Путина. Роль моего канала и моя лично могли быть ему известны. И я думал о правдоподобных причинах отказа от участия в столь значимом событии. Болезнь, зарубежная командировка, что еще? Но причины не понадобились. Меня не пригласили. Они точно понимали, кто есть кто. Вместе со мной, чтобы это не выглядело излишне провокативно (в те времена об этом еще думали), не пригласили и моих партнеров — продюсеров Елену Яцуру и Сергея Мелькумова. Они расстроились, но благородно промолчали.

На том «самом важном» показе подвела техника — пленка в киноаппарате рвалась три раза за сеанс и Федору приходилось развлекать президента и его гостей рассказами о съемках в Крыму. В один из таких вынужденных технических перерывов Путин со свойственным ему грубоватым юмором прокомментировал внешний вид Бондарчука: «У меня создалось впечатление, что вы там на украинском сале раздались». Деталь, многое говорящая о Путине.

Несмотря на технические заминки, «9 рота» Владимиру Путину действительно понравилась: «Талантливо, поэтому и берет за душу. Конечно, здесь не поля сражений 1812 года, здесь нет обширных батальных сцен. Но по тому психологическому инструментарию, который был использован, фильм очень сильный, настоящая такая серьезная вещь о войне и людях, которые оказались в экстремальных условиях на этой войне и показали себя очень достойно».

Год спустя, отвечая на вопрос журналистки о том, какие фильмы он недавно смотрел, Путин снова вспомнит о «9 роте». Так и родится миф о «9 роте» как о «любимом фильме Путина» — из всего-то двух упоминаний о нем. Правда, сама тема той войны была для него актуальной. И ее итоги он всегда трактовал однозначно.

О том, что СССР не проиграл войну в Афганистане, Путин говорил с момента своего избрания президентом. В 2001 году на встрече с американскими журналистами он сказал следующее: «Военного поражения не было. В военном плане СССР достиг всех поставленных целей. Однако были допущены непростительные политические ошибки».

Отчасти эта точка зрения имеет право на существование: поскольку целью советских войск было недопущение военной интервенции другого государства на территорию Афганистана, то формально цель эта была достигнута на тот момент, когда последний советский БТР пересек афганскую границу. Ведь, кроме СССР, никто в Афганистан не вторгался. Но это довольно лукавая точка зрения, игнорирующая и жертвы среди граждан СССР, и трагедию афганского народа.

Годы спустя, в 2015-м, Путин сделает еще более радикальное заявление, оправдывающее вторжение в Афганистан. «Были и реальные угрозы, которые в то время советское руководство пыталось купировать вводом войск в Афганистан», — скажет Путин на встрече с ветеранами той войны.

Но когда в самом начале этой главы я написал, что сегодня «9 рота» никак не может быть «любимым фильмом Путина», я имел в виду прежде всего не личную точку зрения президента, а следующее обстоятельство: страна за прошедшие годы радикально изменилась. Трудно себе представить, что в сегодняшний прокат мог бы выйти фильм, в котором бы прямо говорилось, что последняя советская война была бессмысленной, что она была проиграна, а некоторые из ее героев погибли, забытые на далекой высоте своим командованием. Сегодня торжествует совершенно иная ура-патриотическая интонация, очень далекая от подлинных исторических событий.

Дело тут не только и не столько в цензурных ограничениях. Я говорю и о реакции российской публики. Для нее сегодняшней — и это результат двух десятилетий неустанной работы государственной пропаганды и цензуры негосударственных СМИ — очень важна победа как оправдание неизбежной жертвы. Даже если жертва — твоя собственная жизнь или жизнь твоих близких.

Это связано и с советским историческим опытом, ведь СССР в известном смысле был построен на квазирелигиозной идее — марксизме-ленинизме. И этой религии нужно было опираться на новое Евангелие, написанное кровью жертв многочисленных войн: Первой и Второй мировых, Гражданской, афганской. Жертв, принесенных ради победы. Этот культ перекочевал и в Россию сегодняшнюю, вовремя осознанный и усиленный путинской властью.

«9 рота» в такое «евангелие» не укладывается, это фильм про поражение и выживание. Он бы не просто не стал чемпионом российского проката — такой фильм, как «9 рота», сегодня просто невозможен. Как невозможен и фильм, о котором я расскажу в следующей главе, — «Обитаемый остров».