Война для меня началась с телефонного звонка сына в четыре утра.

— Папа, началось.

Спросонок я не понял:

— Что началось?

— Слушай сам, — сказал Саша и развернул трубку телефона к окну, за которым вдалеке взрывались ракеты.

Я родился в советском Киеве в 1961 году, спустя всего шестнадцать лет после окончания Великой Отечественной войны, унесшей жизнь десятков миллионов моих сограждан. Войны чудовищной, жестокой, опустошительной, принесшей в обиход советских, а потом и постсоветских людей фразу, которую с особым чувством произносили те, кто через ту войну прошел: «Лишь бы не было войны». Пусть будет голод, пусть не будет свободы, пусть будет дефицит, но… лишь бы не было войны. Эта фраза в СССР стала частью культурного кода, как в США ею стал термин «американская мечта» — и стоящие за ним смыслы.

Помимо «лишь бы не было войны», жизнь в Советском Союзе сопровождали и другие фразы — официальные лозунги: «догнать и перегнать», «пролетарии всех стран, соединяйтесь!», «планы партии — планы народа!». Со временем утратившие смысл или произносимые в ироническом ключе, они не находили отклика в сердцах людей. Но были и другие строки. Строки песни, написанной в первую неделю страшной войны, спетой тогда на мотив популярной мелодии и сразу ставшей народной:

Эти слова, которые каждый человек, рожденный в СССР в послевоенное время, слышал с раннего детства, тоже стали частью культурного кода нескольких поколений. Как и память о многомиллионных жертвах той войны, нанесшей удар по каждой, без преувеличения, семье. Победа над гитлеровской Германией в послевоенном СССР (а позднее и в путинской России) стала культом, решающая роль Союза в ней — безусловной, а фашизм превратился в абсолютное зло, которому противостояло братство народов. В частности, славянских народов — россиян, белорусов и украинцев.

И вот 24 февраля 2022 года, «ровно в четыре часа», мой сын дал мне услышать, как снова бомбят Киев. Но на этот раз это делала не немецкая — или какая другая иноземная сила, — а российская армия. Армия «братского народа», монумент дружбе с которым до недавних пор стоял над Днепром невдалеке от главной улицы города — Крещатика. Его снесли лишь спустя два месяца после начала вторжения.

До последнего я не верил в возможность большой войны. Мне она казалась абсолютно нерациональной, бессмысленной, разрушительной для собственной страны, и я не мог себе представить, что российская власть на нее решится. Видя все обстоятельства — чудовищную коррупцию, произвол и несправедливость, отсутствие независимых судов и давление на свободные медиа, слыша воинственную риторику в духе агрессивного культа победы, имперскую пропаганду, зомбирующую миллионы россиян, я тем не менее внутренне сопротивлялся и не хотел смотреть правде в лицо.

Сын со мной был не согласен. В отличие от меня, Саша, профессор Кембриджа, пытался оценивать ситуацию без эмоций, как и положено ученому. Он говорил, что война неизбежна по простой причине: у российского режима нет никакой иной возможности для устранения внутренних противоречий и конфликтов, кроме как вынести их вовне. Для Путина это единственный способ — к тому же опробованный. Так, захватив Крым в 2014 году, ему удалось объединить миллионы россиян вокруг этой бескровной «победы». Я уверен, что именно из-за крымского опыта — сдачи Украиной территории без боя — он на самом деле и начал эту войну, не рассчитывая на серьезное сопротивление украинцев и в этот раз.

У моего сына нет характерного для российских экспертов чувства «особости» России, и он, глядя на ситуацию накануне вторжения рационально, сравнивал ее с прецедентами в странах Африки. Для россиян такое сравнение показалось бы оскорбительным — я знаком со многими либеральными российскими учеными и политиками и могу точно сказать, что никто бы из них не рискнул публично сравнить Россию с какой-нибудь африканской страной. Учитывая общий уровень бытовой ксенофобии и расизма в России, это было бы политическим самоубийством.

Саша же считал, что так же, как в африканских государствах, в случае с Россией внутренний конфликт трансформируется во внешнюю агрессию. А самая понятная и легкая ее цель для Путина — это Украина. Его вечное «больное место».

О неизбежности войны со мной говорил и один из главных российских пропагандистов — Владимир Соловьев.

Телевидение в России — это очень маленький мир. Особенно узок круг людей, составляющих его коллективное экранное лицо, то есть руководителей телеканалов и главных телевизионных звезд. В силу этого обстоятельства, так же как, скажем, спортсмены, вроде бы никогда не знавшие друг друга лично, телевизионные герои при встрече могут общаться запросто, будто знакомы годами. Оказываясь лицом к лицу, без камер, они снимают свои телевизионные облики и разговаривают вполне откровенно.

Вот и с Соловьевым мы были знакомы давно и встречались в разных телевизионных коридорах и московских ресторанах — здоровались, коротко разговаривали и расходились. Мы были шапочно знакомы еще с тех времен, когда он был либеральным журналистом, боровшимся за сохранение первого состава телеканала НТВ[1], и когда уже позже, на НТВ Владимира Кулистикова[2], вел вполне достойную передачу «К барьеру» — политическое ток-шоу, куда приглашал либеральных гостей, которых на других каналах встретить уже было нельзя.

В последний раз мы увиделись с Соловьевым случайно, в аэропорту курортного города Сочи: я прилетел на кинофестиваль, а он улетал в Москву после интервью с Путиным. Мы встретились в зале ожидания, разговорились. Это было ранней осенью 2021 года.

— Слушай, война будет, — сказал он мне.

— Да брось ты — какая война?

Соловьев настаивал:

— Точно будет война, поверь мне. Ничего хорошего в этом я не вижу. Это ужасно.

Я спросил у него, почему он так уверен, и Владимир ответил, что чувствует, как Путин обиделся лично на Зеленского и не видит больше шансов договориться.

— Жаль, — сказал Соловьев. — Зеленский — симпатичный парень.

Сейчас мне странно вспоминать эту беседу: в своих сегодняшних передачах Соловьев называет Владимира Зеленского исключительно «фюрером» или «наркоманом», регулярно ездит на фронт — поднимать боевой дух российских солдат — и так же регулярно призывает российские власти к превентивному ядерному удару по западным странам и объясняет своим зрителям, что нет большего счастья, чем умереть за Родину.

***

Для коллективной Европы развязанная Путиным война в Украине стала шоком. Она угрожала существующей архитектуре европейской безопасности: в самом центре континента одна страна вторглась в другую, и ни у кого в Париже, Брюсселе или Берлине не было никаких гарантий, что российские танки, захватив Киев, остановятся и не пойдут дальше — на Варшаву, Берлин, Париж. Для Соединенных Штатов война стала вызовом: Россия бесцеремонно нарушила все правила сосуществования цивилизованных государств в XXI веке, и сделала это под безумными и явно надуманными предлогами. Война стала для американцев проблемой, а Россия — угрозой, но угрозой далекой.

А вот для многих из нас, живших как в Украине, так и в России, война оказалась абсолютным потрясением, подобного которому мы никогда не испытывали. Для нас перевернулся весь мир. 24 февраля я проснулся в реальности, в которой украинский президент просил немецкое ПВО закрыть небо над Киевом для российских военных самолетов. Это было безумие.

В то время я был в Москве, где жил и работал уже почти двадцать лет. Мне принадлежал главный российский кинофестиваль «Кинотавр», я продюсировал фильмы лучших российских режиссеров. Кроме first look deal[3] с Apple TV+, у моей компании были соглашения о стратегическом сотрудничестве с главными российскими онлайн-платформами — «Кинопоиском» и Okko.

Я был знаком со многим представителями российской власти. При этом в силу того, что я создал влиятельнейший украинский телеканал «1+1» и много лет им руководил, я очень хорошо знал многих украинских политиков, включая высшее руководство страны. И поэтому второй звонок утром 24 февраля я получил от своего давнего знакомого — Андрея Ермака, руководителя офиса президента Украины[4].

Ермак просил помочь: срочно найти среди близких к Путину крупных бизнесменов посредника для возможных переговоров и поиска мирного решения. Я назвал единственного, кто подходил для такой миссии, — невероятно успешного, широко известного и очень порядочного. Это был Роман Абрамович. Именно он чуть позже выступил закулисным организатором переговоров, состоявшихся в Турции в конце марта 2022 года. Переговоров, которые, к сожалению, не привели к прекращению огня.

Спустя несколько дней после начала войны, когда в какой-то бессильной ярости я беспрерывно писал и выступал с антивоенными призывами, мне позвонил мой хороший друг и очень спокойно сказал: «Мне кажется, тебе пора уезжать отсюда. Присоединяйся ко мне сегодня».

Звонок этот был связан не только с тем, что все первые дни войны я давал бесчисленные антивоенные интервью и, по сути, превратил свой аккаунт в инстаграме в антивоенное СМИ — меньше чем через две недели после начала вторжения публичная критика российской армии и решения Путина начать войну станет основанием для уголовного преследования и реального тюремного срока[5]. Дело было в том, что к тому моменту и мне, и моему товарищу уже было известно о письме российского министра обороны Сергея Шойгу министру культуры Ольге Любимовой. В прессу оно утечет только в середине марта.

Первая неделя войны. Уже вовсю идет вторжение, российская армия пытается — безуспешно — взять Киев. И в этот момент министр, отвечающий за ведение этой войны, пишет письмо с требованием исключить из «культурной повестки России» двух украинцев: Владимира Зеленского и меня.

Минобороны России в рамках проведения специальной военной операции реализуются мероприятия по формированию позитивного общественного мнения в поддержку руководства страны и действий Вооруженных сил Российской Федерации.

Вместе с тем в культурном секторе российского медиапространства продолжаются показы фильмов и телепередач с участием В. А. Зеленского, а также реализация творческих проектов крупного украинского медиаменеджера А. Е. Роднянского.

Популяризация указанных лиц в текущих условиях не способствует выполнению решений, принятых руководством страны и Минобороны России.

В связи с этим поручаю проработать вопрос об исключении В. А. Зеленского и А. Е. Роднянского из культурной повестки Российской Федерации.

С уважением, Шойгу

Это небольшой, но важный штрих к портрету «элиты», управляющей современной Россией: один министр, военный, именно что «поручает» другому, гражданскому, «проработать вопрос». Считай, приказывает. Официально он не имеет на это никакого права, но где Любимова, а где Шойгу в стране, только что начавшей то, что превратится в самую кровавую бойню в Европе со времен Второй мировой.

В тот день мы с женой, собрав по чемодану личных вещей и фотографий (я захватил и пару самых дорогих для меня кинонаград), попрощались с домом, в котором прожили почти два десятка счастливых лет, и полетели в Стамбул. А еще через несколько дней случилась моя первая после начала войны поездка в Украину.

Я ехал в Киев через Польшу на машине — навстречу, без преувеличения, миллионам беженцев[6]. Женщин, детей, стариков. Мужчин, провожавших свои семьи только до границы — дальше их уже не пускали по законам военного времени. Везде были очереди: за водой, за бензином, в продуктовых магазинах. Паники не было, но была какая-то мрачная злость. И недоумение — неужели это происходит всерьез? И еще — как это вообще стало возможным?

Этим же вопросом задавался тогда и я. Эта книга, которую я пишу на третьем году войны, — попытка на него ответить.

***

Один мой близкий друг, который тоже родился в Киеве, но, в отличие от меня, переехал в Москву еще в детстве, как-то сказал: самое главное — где человек состоялся. Вот ты, мол, состоялся в Украине и поэтому для тебя именно она — твоя страна, а я полностью состоялся в России и не могу говорить об Украине как о своей стране. Но моя ситуация, отвечал я ему, совершенно иная — я состоялся и в СССР, и в Украине, и в России.

В советские времена я стал успешным режиссером-документалистом, в независимой Украине — создал первый частный украиноязычный телеканал «1+1», сыгравший в истории страны важнейшую роль. И не только потому, что именно с «1+1» при моем участии начался путь будущего президента Владимира Зеленского, но прежде всего потому, что канал последовательно приучал молодую страну к украинскому языку, новой рыночной реальности и способствовал формированию конкурентной политической среды.

Когда мой сын дал мне услышать звук взрывов русских ракет, для меня это был звук смерти, падающей на город, в котором я вырос, в котором были похоронены мои родители, в котором я встретил свою жену, где родился мой сын. Город, в котором я сделал свои первые фильмы. Мне мучительно больно, когда Украину бомбят, когда там погибают люди, среди которых знакомые и друзья, те, с кем я рос, играл во дворе, учился, работал. Я всегда представляю себе, что бы сказала мне мама, если бы я не выступил открыто против войны. Как страшно она была бы во мне разочарована.

Да, моя личная идентичность, конечно, украинская. Но, признаюсь, многие годы мне было важно, чтобы на Западе, в первую очередь в Лос-Анджелесе, меня считали именно российским продюсером. Когда издание Variety впервые включило меня в топ-500 самых влиятельных людей в мировой медиаиндустрии, я не поправил их, увидев, что редакция поставила рядом с моей фотографией российский флаг, а не украинский.

У этого решения было прагматическое объяснение, никак не связанное с отношением к своей родной стране. Дело в том, что российская индустрия была большой, амбициозной и экспансионистской.

В России я прожил почти двадцать лет и руководил крупнейшей частной медиакомпанией «СТС Медиа», которую вывел на NASDAQ (неслыханное для российских медиа достижение), а после этого успеха продюсировал картины, неоднократно представлявшие страну на премии «Оскар». Я очень люблю Москву. Для меня необычайно важна русская культура: книги, спектакли, песни, фильмы. Сам язык, который я называю родным. Самые удачные мои фильмы имеют отношение именно к русской культуре. Той самой, что теперь вызывает активное неприятие у многих украинцев, для которых она стала культурой врага — культурой, не сумевшей противостоять насилию, агрессии и варварству.

В то же время я хорошо понимаю и советскую культуру, сформированную опытом жизни в огромной империи, неотъемлемыми частями которой были три славянские республики — Украина, Россия и Беларусь. Стра́ны со схожим историческим опытом, языками и традициями.

Все три всласть хлебнули советской власти. Принудительную индустриализацию, насильственную коллективизацию[7] и чудовищный Голодомор[8] — все ужасы сталинского режима, все волны его репрессий. А позже — всеобщий и перманентный дефицит товаров первой необходимости, блат, унижение на каждом шагу, всевластие номенклатуры, мучительный сбор продуктов на новогодний стол в течение двух месяцев и бесконечную мелкую коррупцию, очереди за всем — от туалетной бумаги до мебельных гарнитуров. И бесплатное советское образование, готовившее способных инженеров и ученых, советскую медицину, умевшую очень многое. А также советскую культуру, лживую и официозную, как и лозунги того времени, и культуру протестную — подлинную и живую.

Представить себе единую страну без Украины, России и Беларуси было невозможно. В конце концов, именно с их объединения Советский Союз и начал свое существование. И именно главы России, Украины и Беларуси в 1991 году подписали документ об официальной кончине той страны. СССР в том или ином виде вполне мог бы существовать без Эстонии, Киргизии или Грузии, но без Украины — точно нет. Империя без Украины невозможна. И именно поэтому Владимир Путин, назвавший когда-то распад СССР «крупнейшей геополитической катастрофой XX века», начал попытку его реставрации именно с Украины.

***

Прожив в России почти два десятка лет, я тем не менее никогда не принадлежал к так называемой путинской элите, хотя в силу рода занятий с ней, разумеется, пересекался. Работа — и как независимого продюсера, и как владельца важнейшего в стране кинофестиваля — требовала поддерживать максимально широкие отношения. Я долгие годы общался и даже дружил с руководителями главных российских телеканалов. На премьерах спродюсированных мною громких прокатных хитов «Сталинград» и «9 рота» бывали многочисленные олигархи и политики.

Короткие знакомства с представителями власти были для меня залогом «членства в клубе», но ни в коем случае не гарантией этого. Ведь я был украинцем, еще недавно вовлеченным в политику соседней страны, то есть совсем чужим для многих в России человеком. Поэтому мне всегда очень помогало наличие у меня собственных средств, источником которых был бизнес, никак не связанный с Кремлем. Я удачно продал «1+1» и заработал на успехе российского телеканала СТС. Подобная финансовая независимость в путинской России была серьезным козырем, позволявшим быть значительно более свободным, чем другие. Но и она, конечно, не уберегала от всех опасностей и неопределенностей.

Одно из важнейших понятий, необходимых для понимания того, как устроена Россия Владимира Путина, — термин «двойная сплошная». Среди прочего он наглядно объясняет, как я, человек с очень конкретными либеральными взглядами и украинским паспортом, сумел так долго жить и работать в этой стране.

Термин «двойная сплошная» появился в 2016 году, когда решением Кремля по политическим мотивам было уволено руководство одного из крупнейших медиахолдингов страны — РБК. С его помощью до сотрудников редакции хотели донести, что теперь им нужно соблюдать политические ограничения.

На встрече с журналистами новые руководители РБК объясняли увольнение прежнего руководства так: «Смотрите, вы все водите автомобили и понимаете, что, когда переезжаете через двойную сплошную, ваши права отбирают». То есть, объяснили новые руководители медийной компании, журналисты позволили себе публикации на тему, которую в Кремле сочли за гранью допустимого. Когда же один из журналистов спросил, где конкретно находится эта самая «двойная сплошная», он получил ответ, вошедший в историю современной России: «Где двойная сплошная — к сожалению, никто не знает».

Концепция «двойной сплошной», о существовании которой узнаешь лишь после того, как ее пересекаешь и начинаются большие проблемы, — это один из краеугольных камней современного российского общества. На протяжении всей моей жизни в России я на собственном опыте проверял, где и когда появляются прочерченные Кремлем невидимые линии, и обнаруживал, что с каждым годом пространства для свободного высказывания оставалось все меньше.

В 2002 году я принял предложение акционеров российского холдинга «СТС Медиа» возглавить компанию и одноименный телеканал. Это сегодня большинство западных компаний ушли из России, не желая связывать свою деятельность с токсичным государством, — тогда же абсолютное большинство акционеров СТС составляли иностранные компании и индивидуальные инвесторы. Преимущественно американские. Представьте себе: в 2002 году гражданин Украины с активным политическим прошлым мог возглавить, по сути, американскую медиакомпанию, активно работающую в России, и это не было пересечением «двойной сплошной». Да, «СТС Медиа» была компанией, отказавшейся от новостей и общественно-политических форматов, но все же это было время относительной свободы.

И до тех пор, пока я был занят исключительно бизнес-развитием развлекательного телевидения, в том числе успешным выводом компании на американскую биржу NASDAQ, никого особенно не волновал мой украинский паспорт. Ситуация категорически изменилась в 2008 году, когда новый президент России Дмитрий Медведев по совету Виктора Медведчука[9] потребовал от акционеров «СТС Медиа» найти мне замену.

Сегодня имя Виктора Медведчука уже известно международной аудитории, следящей за событиями в Украине. Зрители в США или Франции видели кадры с пожилым мужчиной в камуфляже, закованным в наручники, с грустью глядящим в камеру. Медведчук был арестован при попытке бежать из Киева и позже обменян на защитников «Азовстали»[10]. До начала же войны он был влиятельным украинским политиком, в прошлом главой администрации президента и «аватаром» в Украине лично Владимира Путина. Он в деталях знал о моей работе на телеканале «1+1» и одновременно был вхож в приемные руководителей России. Именно поэтому он смог в неформальной беседе, на охоте, сказать Дмитрию Медведеву, что одной из главных медиакомпаний России руководит «идеологический враг». Не я перешел «двойную сплошную» — она подвинулась ко мне, и прежде безопасное место оказалось для меня под запретом.

В то же время в широкий российский прокат с громким скандалом вышел спродюсированный мной фильм «Обитаемый остров» — экранизация легендарной советской фантастической книги о тоталитарном государстве, очень напоминавшем Советский Союз в момент ее публикации и Российскую Федерацию в момент выхода фильма. В картине легко и безошибочно угадывались знакомые российские реалии: произвол силовиков, тотальная пропаганда, ложь и коррупция правящей элиты. Когда в 2008 году мы выпустили эту картину, власть еще не считала кино пересечением «двойной сплошной», но уже год спустя фильм о русских скинхедах — «Россия 88» — привел к конфликту между мной и тогдашним идеологом Кремля, первым заместителем руководителя администрации президента Владиславом Сурковым[11], дорого мне обошедшемуся. Во всех смыслах.

В 2011 году наш первый с Андреем Звягинцевым фильм «Елена» был принят властью спокойно. Пусть он и затрагивал острые вопросы российской жизни, его с большим успехом показали по телевидению. Две же других наших картины — «Нелюбовь» и «Левиафан» — в федеральном эфире так никогда и не показали. Но! — несмотря на громкие заявления министра культуры Владимира Мединского о том, что «Левиафан» порочит Россию и является клеветой, и скандал, сделавший нас со Звягинцевым главными «врагами» самой консервативной части православно-патриотической общественности во главе с духовником Путина епископом Тихоном Шевкуновым[12], — фильм в кинотеатральный прокат вышел. Как и «Нелюбовь». Вполне возможно, что в Кремле фильмы Звягинцева относили к категории «кино не для всех», а раз массовая аудитория их не увидит, то не стоит и затевать скандал с международно известным режиссером.

Примерно таким же образом обстояло дело и с фестивалем «Кинотавр», со сцены которого с острыми политическими заявлениями неоднократно выступали деятели кино. Но когда это сделал мэтр российского кинематографа, режиссер Александр Сокуров, церемонию закрытия «Кинотавра», традиционно транслируемую поздней ночью государственным телеканалом «Россия 1», отменили[13].

Пространство для маневра, для свободной жизни или попытки свободного творчества стремительно уменьшалось год от года, и уже в 2018-м в сложную ситуацию попал сериал, который развивала для одного из федеральных каналов моя компания. Исполнитель главной роли в шоу «Доктор Рихтер» (российская адаптация «House MD») Алексей Серебряков дал ряд очень острых интервью, в которых жестко высказал свое мнение о современной России, о власти и о перспективах страны:

«За последние 20 лет было создано несколько войн российским правительством, российской властью. Я имею в виду Грузию, Чечню, Украину, Сирию, а также африканские республики. Сейчас мы, находясь в сплошном окружении «врагов», должны демонстрировать псевдопатриотизм, поэтому должны пересматривать историю и говорить о том, что, где бы мы ни воевали, это все было правильно. При этом это искривленное представление о мире соседствует с тем, что люди, которые эту картину мира себе представляют, являются родителями тех детей, которые учатся в Лондоне, Париже и Испании».

Наш сериал был далек от политики, это была честная адаптация знаменитого медицинского детектива. Но эти точные и, как оказалось, пророческие высказывания Алексея чуть было не привели к закрытию всего проекта. Времена изменились.

***

Накануне войны я закончил писать свою вторую книгу, посвященную состоянию современного кино, его трансформации, глобальным онлайн-платформам и их влиянию на культуру и жизнь. Среди прочего на страницах той книги я задавался простым вопросом: а мог бы сейчас, в России 2022 года, выйти в широкий прокат такой фильм, как «Обитаемый остров»? Или «9 рота»? Или даже наш невероятно успешный кассовый хит «Сталинград»? И отвечал однозначно: нет, эти фильмы выйти уже не могли.

Слишком политически острым для позднепутинской России получился бы «Обитаемый остров», основанный на фантастическом романе братьев Стругацких 1969 года. Слишком похожим на выпуск новостей о положении дел в стране. И «9 рота», история бессмысленной войны Советского Союза в Афганистане, тоже не смогла бы состояться — это была история поражения и проигрыша, очень идеологически далекая от новых российских бравурных фильмов о славных победах.

Даже «Сталинград» вряд ли мог бы быть снят по прежнему сценарию — в нашем фильме присутствовал человечный немец. Он не был положительным героем, но он был человеком, а «патриотическому» кино 2021–2022 годов, когда я писал ту книгу, уже требовался образ врага, лишенного каких-либо опознаваемых человеческих качеств. Враг не должен был вызывать сочувствия или понимания, ничего, кроме ненависти.

Моя книга должна была появиться в конце февраля 2022 года, но началась война, и с тех пор множество книг, фильмов и спектаклей так и не вышли. У издательства были большие планы на мою книгу, но кто рискнет публиковать автора, которого лично министр обороны приказал «убрать из российского культурного контекста», а министерство юстиции объявило иноагентом[14]?

По сути, в моей истории «двойную сплошную» пересек не я, а Владимир Путин, отдавший приказ о начале полномасштабной агрессии в Украине. Бомбардировка родного мне Киева завершила мою «российскую жизнь».

***

Я всегда верил в то, что кино является гораздо более точным барометром общественных настроений, чем социологические исследования или опросы. Именно по тому, какие фильмы выбирают зрители, можно составить представление о состоянии умов, о настроениях и в принципе о положении дел в стране. Именно поэтому эта книга выстроена вокруг фильмов, которые я делал. Фильмов, проговаривавших время, фиксировавших настоящее или, наоборот, предсказывавших — пусть и невольно — будущее. Перед вами — краткая история путинской России в девяти фильмах.

У каждого из этих фильмов была своя, очень индивидуальная судьба. Среди них есть чемпионы российского и китайского проката, фильмы, выигравшие призы Каннского кинофестиваля, номинанты на премию «Оскар» и фильм — лауреат премии «Золотой глобус». Но самое важное — каждый из них сообщает о России что-то важное.

«9 рота» — это не только картина о последней войне Советского Союза, но и история о конце холодной войны, о распаде СССР и, главное, о травме, которую это событие нанесло миллионам бывших советских граждан.

«Обитаемый остров» — фантастический фильм о тоталитарном государстве, которое контролирует своих граждан с помощью башен-излучателей, — это возможность рассказать о влиянии российской пропаганды, о телевидении, выстроившем для своих зрителей параллельную реальность, о сопротивлении немногих диссидентов, о власти коррумпированного режима.

«Елена» показывает колоссальное социальное расслоение, чудовищное неравенство российских граждан, «Сталинград» говорит о созданном Владимиром Путиным «культе победы», новой религии современной России, а «Левиафан» затрагивает тему всепоглощающей российской коррупции, отношений церкви и власти, наконец, честно изображает жизнь россиян на окраинах страны.

Разговор о фильме Киры Коваленко «Разжимая кулаки», снятом на осетинском языке, помогает понять национальную политику нынешней России с ее имперской оптикой и чудовищным бытовым расизмом.

Картина Кантемира Балагова «Дылда» — не только очень неожиданный взгляд на Великую Отечественную войну, на то, как война ломает победителей, но и возможность поговорить о роли женщины в российском обществе. Для современного российского «победобесного» кинематографа — явление абсолютно уникальное.

«Мама, я дома» Владимира Битокова — история матери наемника ЧВК Вагнера[15]— позволит нам обсудить злободневные вопросы, связанные с этой страшной организацией, а еще — поговорить о бедности, о бесперспективности жизни в российской провинции и о том, как насилие и смерть для многих граждан являются единственной возможностью заработать хоть какие-то деньги.

Наконец, фильм Андрея Звягинцева «Нелюбовь» — картина, поставившая наиболее точный диагноз современному российскому обществу. Изобразившая мир без эмпатии, мир без любви, мир, единственным продолжением которого может быть только война.

Сегодня эта война ставит меня, как и многих украинцев, перед выбором между украинской частью своей идентичности и российской. Это не выбор позиции относительно войны — здесь нет альтернативы. Но это выбор языка, выбор истории, выбор культуры. Многие украинцы сегодня делают этот выбор — отказываются от русского языка в повседневном общении, отказываются от общения с русскими друзьями и даже родственниками.

Я же отказываюсь от самого этого выбора. Слишком тесно моя судьба переплетена с судьбами двух стран — жертвы и агрессора. Последние тридцать лет я был свидетелем или участником многих важнейших событий, происходивших в России и Украине. Война уничтожает обе страны, одну — физически, вторую — морально, и разрывает меня надвое.

Годы жизни и успех сначала на родине, а потом и в России дали мне особый опыт, позволивший воспринимать происходящие в обеих странах события менее эмоционально и понимать их глубже. Но этот опыт сделал для меня войну еще более трагичной, ведь мне дороги обе страны — и Украина, и Россия, которая стала моим домом на многие годы и принадлежностью к культуре которой я гордился.

Эта книга — рассказ о событиях и фильмах и рефлексия над ними. Я хочу помочь моим читателям ответить на вопросы — как оказалась возможной война между двумя столь близкими и похожими странами и почему российское общество с ней согласилось?

Мне кажется, мой опыт жизни и работы в медиа обеих враждующих ныне стран — опыт, который я хочу изложить в этой книге, — поможет приблизиться к ответу на эти вопросы. Даст возможность разобраться с подлинными причинами войны, почувствовать политическую апатию российского общества, эту войну допустившего, и ярость миллионов украинцев, оказавших мощное сопротивление российской военной машине. Глубже понять Россию Владимира Путина.