Я приступил к написанию этой книги вскоре после начала полномасштабной войны. Работа шла медленно. И потому что мысли были заняты другим. И потому что я не хотел поддаваться эмоциям, требовавшим выхода. Мне не хотелось, чтобы эта книга была написана от злости, с горечью и разочарованием. Я полагал важным спокойно разобраться в том мире, который был моим на протяжении двадцати лет. Ответить на вопросы, каковых накопилось немало.

Я не планировал судить других людей, изобличать виновных и требовать их наказания. Про правящих российских политиков и так все было понятно, а критиковать недавних коллег мне казалось и продолжает казаться делом не очень приличным. Даже несмотря на то, что многие из них не обременены подобными рефлексиями и высказываются в мой адрес остро и оскорбительно. Я у них и «русофоб», и «ненавижу Россию, хотя зарабатывал в ней деньги», и «либераст», и «враг», и тому подобное.

Я, конечно, не русофоб и не враг России. Более того, многие мои близкие упрекают меня в сентиментальном отношении к ней. И они правы. Мне нравилось жить в Москве. Я был увлечен невероятно насыщенной жизнью города с его десятками ежедневных культурных предложений — от театральных премьер в сотнях театров до ретроспектив классических фильмов, от регулярных кинопремьер до провокативных выставок многочисленных галерей и крупных художественных проектов в знаменитых музеях, от увлекательных лекций на самые разные темы до симфонических концертов лучших оркестров мира, от выступлений знаменитых международных исполнителей — поп-звезд, диджеев, джазменов — до потрясающих книжных магазинов, работающих круглосуточно.

Мне очень нравились люди, с которыми я дружил и работал.

Поэтому книга эта — попытка ответить на очень простой вопрос. Как мы все — и я, и мои друзья — позволили случиться всему тому, что происходит сегодня с Россией. Страной, ведущей несправедливую кровавую войну с Украиной и репрессирующую собственных граждан. Как мы позволили? Где ошиблись? Не возражали? Пошли на компромисс?

Я не способен согласиться с риторикой, столь распространенной в моей родной стране. Украинцы теперь любят говорить о россиянах как о «генетически ущербном народе», о «рабах, молчаливо соглашающихся подчиняться своему фюреру». О том, что не существует «хороших русских». Сам этот термин, ставший мемом в последние два с половиной года, представляется мне пошлым и лживым.

По двум причинам.

Первая: я не делю людей по принципу их этнического происхождения, расы, гражданства или места рождения. Я оцениваю их только на основе их поступков и взглядов. Так меня научили в детстве. И этому простому принципу я не изменю.

Вторая: я знаю россиян. Я встречал многих из них, многими восхищался, многих уважал. Кого-то презирал и не любил. Как это происходит в любой стране и с любым человеком. Я видел и снимал миллионные протесты в Москве, положившие конец СССР, я помню напряженную политическую борьбу 1990-х, я многое позаимствовал для своего украинского телеканала «1+1» из того, что в те годы делал НТВ. Я восхищался блистательными кинематографистами, работавшими в этом городе, и учился у них, я искал знакомства со знаменитыми интеллектуалами — писателями, учеными, критиками, музыкантами, художниками. Я понял, что такое бизнес, общаясь и путешествуя по миру с самыми успешными российскими предпринимателями, я построил в команде с одаренными коллегами прекрасную компанию, удивившую международных инвесторов на американской бирже NASDAQ, я спродюсировал несколько десятков фильмов и сериалов, ставших событиями в российском и международном кино. У меня были друзья…

Как же я могу не любить Россию?

Я переживаю. Скорблю. Мне грустно. И больно. Как и многие, я надеялся, что Россия изменилась навсегда. Ведь она стала более свободной, конкурентной, открытой миру. В ней появились совершенно новые люди. Каких раньше не было. Предприниматели, креативный класс, студенты и выпускники лучших международных университетов, многочисленные хипстеры, заполнившие московские кафешки, парки, фитнесы, кинотеатры, театры и концертные залы…

Да, думал я, власть очень далека от идеала, но она изменится. Или уйдет. Придут новые, честные и образованные люди. И все окончательно изменится. Обязательно. Надо просто подождать. Так мы думали. В это мы верили. Вернее, хотели верить.

Мы ошиблись. Поэтому-то сейчас так грустно. И так больно.

Но я закончу книгу фразой, которой выдающийся советский режиссер и педагог Михаил Ильич Ромм назвал свой последний фильм — документальное размышление о времени, на которое выпала его жизнь. После картины «Обыкновенный фашизм» в кино и в жизни Ромм искал ответ на тот вопрос, который неизбежно возникает у многих, кто сталкивается с фашизмом на практике. Есть ли шанс измениться у народа, оказавшегося зараженным бесчеловечной идеологией? У людей, поддавшихся пропаганде? У человечества, с готовностью повторяющего одни и те же ошибки?

Ромм умер, не закончив свой фильм, и завершали его работу три других режиссера, друзья и ученики. Они и назвали фильм так, как часто говаривал вслух сам Ромм: «И все-таки я верю».

И все-таки я верю.