Обыкновенно люди говорят, что время, омраченное склоками, тянется. Но для Ирги остаток дня пролетел быстрой стрекозой. Забот хватало: несчастную Блажу Змеелов освободил от колдовского сна и, хотя грозился, из дому не выгнал. Однако заботу о больной на себя не взял. Пришлось Ирге не только хозяйство вести, но еще и приглядывать за вдовой. А та, как нарочно, сначала нагой по деревне побежала, опосля прояснилась рассудком и отправилась пропалывать огород от сорной травы, да с непривычки выдрала все подчистую. Ирга будто разом обзавелась и большим двором, и ленивым мужем, и малым дитем. И счастья в том не углядела.

Впрочем, и колдун времени не терял. Хромал по деревне, заглядывая в каждый двор, заходя без приглашения и допрашивая яровчан. Кого за рукав поймает и пытливо пялится, с кем попытается разговор завести. С одной Иргой словечком перемолвиться не желал. Рыжуха же искала с ним встречи. Стол, на котором лежал покойник, она выволокла из дому и сожгла, чтобы тошно не было. А вернувшись и застав колдуна у печи, потребовала добыть новый. Змеелов от подобной просьбы ажно растерялся:

– Где я его тебе возьму?

– Ты же колдун! Наколдуй!

– Колдунам не все под силу.

– А кичишься так, будто все, – разочарованно протянула девка. – Ну, тогда купи. Или сам сделай новый.

– Мне и старый ничем не мешал.

– А мне как бельмо на глазу! Ой…

Колдун недобро уставился на нее зрячим оком, а Иргу вдруг посетила догадка такая жуткая, что стол разом вылетел из головы.

– А мне, чтоб магичить, тоже придется что-то Безлюдью отдать?

– Да, – резко ответил колдун и добавил почти что с надеждой: – Язык!

– А ты себе еще что-нибудь отрезал? – поспешила спросить рыжуха, но Змеелов уже выскочил во двор, хлопнув дверью.

* * *

Вечерело в Гадючьем Яре быстро. Дневное светило не засиживалось на перине из пышных древесных крон, оно ныряло в воду и тухло, как лучина. Зато темнота переливалась всеми оттенками зелени. Наперво она осторожно трогала избяные крыши мшистыми лапами; осмелев, заглядывала в окна малахитами очей; и наконец умывала остров изумрудами росы.

Разглядит ли красоту яровчанской ночи тот, кто вырос в Яре? Или распробует только тот, кто приплыл на остров впервые?

Змеелов пил ее, как хмельное вино, – жадно, проливая на грудь и подбородок, захлебываясь. Зная, что наутро от красоты одуреет голова. Он знал, каково это – дуреть от красоты. Но остановиться был не в силах. Едва выскочив за порог, он замер, не способный сдвинуться с места, и Ирга, бросившаяся следом, влетела в его спину.

– Что встал, как пень? – фыркнула она.

Змеелов не ответил. Он смотрел. На покрывало тумана, кутающее хилые огороды, на несмело выползающий из-за облаков месяц, на… рыжую девку, стоящую рядом.

– Что там?

Змеелов смотрел прямо на нее. Он спокойно сказал:

– Красиво.

Колдовка и сама была как та островная темень. Поди пойми, что у нее на уме? А глаза, зеленые, хитрые, так и сверкают. Зовут? Заманивают?

Она отчего-то потупилась и буркнула:

– Таков уж Гадючий Яр… Да не зевай: не ровен час, укусит.

Так оно всегда и бывало: едва залюбуешься, забудешь следить за каждым шагом и словом – сразу провалишься, и точно тебя и не было. На болоте ли, в любви ли.

– Знаю, – кивнул колдун.

Ирга поежилась: сырой холод быстро забирался под одежу. Это колдуну все едино: что в лесу, что на болоте, что у горячей печи его одинаково мучило ледяными поцелуями Безлюдье.

– Ты от меня будто бы с похорон бегаешь, – заметила она.

– Людей опросить надобно. Кто с покойником говорил, кто слухи какие знает, кто за соседом неладное заметил.

– Угу, так они тебе и скажут. Ты чужак.

Колдун умолк. Ирга была права, за день он и сам то понял. Это на Большой земле имя одинокого колдуна открывает двери и развязывает языки. Гадючий Яр и тут повел себя особо: узнав, что чужак обидел старосту, речей с ним вести никто не пожелал, а склочная бабка, живущая недалеко от колдовкиного брата, еще и кочергой пригрозила огреть. Змеелов, конечно, мог бы намагичить – припугнуть, а то и вовсе усыпить старуху. Но кочерга оказалась тяжела и быстра…

– А я уж решила, – Ирга вдруг хихикнула, как девчонка, – что ты меня сторонишься.

– С чего бы?

– Ну… – Она замялась. – Ты поцеловал меня утром.

Колдун порадовался, что темень скрыла истинное выражение его лица. Он резко повернулся и прижал девку к закрытой двери. Руки сами собою легли ей на бедра. И – вот диво! – Ирга не вскрикнула и не дернулась от испуга. Только рот разинула. И так захотелось прильнуть к этому рту, что мочи нет!

Змеелов склонился к ней и нахально, самодовольно выдохнул:

– А ты мне ответила.

Вот когда она вспыхнула, подобно пуку сухой травы в костре! Зашипела, оттолкнула, ногой топнула! А так и стоило бы сразу. Ибо незачем ждать ласки от того, чей удел – нести смерть.

– Вот еще! Я… просто брата позлить!

– А я тебе в том помог.

– Ну и спасибо! – выкрикнула она так, словно проклинала колдуна.

– Ну и пожалуйста! – рявкнул он.

Колдовка набрала воздуху в грудь, готовая ответить на очередную колкость, но махнула рукой и спустилась с крыльца. Хотела вырвать росток рыбьего глаза – траву сорную и вредную, но до того красиво цветущую, что хозяйки вечно жалели ее и оставляли хоть пару-тройку бутонов, чтобы на будущий год вновь браниться на вездесущий вьюн. Ирга встала на колени, коснулась ажурных лепестков и сказала будто бы цветку:

– Мы с ним в детстве не разлей вода были. Думы друг друга знали. Один поранится – у другого болит. А когда мальчишки меня задирали, Василек один супротив них ходил. Я потом бадягой ему синяки лечила, а он врал, упал, мол.

Змеелов мог бы сказать, что так оно всегда и бывает. Что сначала веришь и душу раскрываешь перед любимыми, а после в эту самую душу тычут раскаленным углем, выжигая все дотла. Мог бы. Но смолчал. Вместо того он сел на ступеньки, с наслаждением вытягивая хромую ногу.

– Болит?

Он передернул плечами. Болит, конечно. Но что поделать?

– А колдовством залечить?

– Огнем пожар останавливать? – скривился колдун. – Затея не из лучших.

– Когда весной пожар был, Первак велел траву у деревни выжечь, – вспомнила Ирга. – По паленому огонь не шел.

– С колдовством не так.

– А как? Ты обещал научить меня магичить, так учи. Вдруг я тебе ногу вылечу и… – Ирга умолкла.

– И? Договаривай уж. – Змеелов зло плюнул в траву. – А можешь и не говорить. Без того знаю, что ты себя уже деревенской знахаркой мнишь. Дескать, всем раны залечу, кому душевные, кому телесные? И все тогда тебя полюбят и уважать станут, да? И эту, – он мотнул головой в сторону дома, – тоже, небось, излечить чаешь?

Ирга стояла на коленях в мокрой траве, кулаки ее, плотно стиснутые, были прижаты к бедрам.

– А если и так? – процедила она. – Если ты такого колдовства не знаешь, не значит, что его нет. Я слыхала про колдовок, и они…

– Они платили за колдунства. Не здоровьем, так еще чем, – перебил Змеелов. – Нет в Безлюдье светлой силы.

– Но я видела!.. Оно не такое!

– Ты видела лишь то, что Безлюдье показало тебе. Оно лжет получше людей. Оно несет лишь смерть. Не веришь?

Он наклонился, вытягивая руку. Вокруг пальцев заплясали зеленые огоньки, закружились хороводом, вспорхнули и опустились на ажурные листья рыбьего глаза. Там, где колдовские искры касались их, листья чернели и сворачивались. Один удар сердца, другой – и от тонкого стебля с тяжелым, готовым вот-вот раскрыться бутоном не осталось и следа.

– Нет, хватит!

Ирга запоздало погнала искры прочь, но те, изничтожив цветы, потухли сами.

– Ты нарочно так колдовал!

– Думай что хочешь, – поджал тонкие губы колдун. – Я лишь показал тебе, что есть Безлюдье на самом деле.

– Ты просто так его видишь! Если только на дурное смотреть… – Ирга осеклась. – Я буду колдовать иначе, – закончила она. – Ты, главное, меня учи.

Он вздохнул и нехотя поднялся. Опустился на корточки перед девкой, накрыл ее ладони своими:

– Безлюдье есть всюду. Прячется под землею, как червь. Но где-то совсем рядом с поверхностью, как на вашем погосте, а где-то на глубине. Нужно уметь звать его. Пробуй.

Колдовка накрыла руками комочек гнили, еще недавно бывший цветком. Надулась от натуги, того и гляди лопнет!

– Я зову! Оно не отзывается.

На ее пальцах не собиралось даже самой маленькой искорки. Не умей Змеелов чуять Безлюдье, усомнился бы, что когда-то оно вообще дохнуло на рыжуху.

– Запах воды тоже угадаешь не сразу, если вырос на острове. Но, распробовав, уже не спутаешь с другим. Безлюдье там, внизу. Оно само тянется к тебе, нужно лишь нащупать связующую вас нить.

Капли росы дрожали на медных косах, и в каждой сиял осмелевший месяц. Движения ее, плавные и медленные, завораживали, подобно танцу. Она опустила ресницы и облизала губы. Нарочно медленно, будто бы призывно. Колдуну подумалось, что ни утром, ни прошлой ночью целовать рыжуху было вовсе не обязательно. Не для того он делал это, чтобы насолить местному герою, и не для того, чтобы распробовать, пила ли девка ту же настойку, которой разило от покойника. Оба раза он сделал это по единственной достойной мужчины причине – потому что захотелось. Потому что упрямая девка была непокладиста. Потому что держалась гордо и говорила дерзко. Потому что его, Змеелова, одинокого колдуна, не боялась нисколечко. И потому что, в конце концов, была хороша собой.

Ладони переползли к ее локтям: колдун наклонился.

– Что?

– Не открывай глаз, – шепнул он.

Как знать, чем дело бы кончилось? Навряд чем хорошим. Спасла Змеелова девица, проходящая мимо двора. Она нарочно замедлила шаг, завернула к забору и протянула:

– Неужто правду балакают?! Наш перестарок с колдуном невестится!

У правого уха ее не хватало клока волос, и, хоть девица постаралась прикрыть непотребство платком, все одно было видно, что хорошенько пострадала недавно в драке. А по тому, как встрепенулась после ее слов Ирга, колдун смекнул, с кем та драка была и кто из нее вышел победителем.

– Иди куда шла, Залава! Или у тебя косы шибко густы, снова проредить?

Девка натянула платок на ухо и отшатнулась от забора, но не ушла. Видно, сильна оказалась ее обида, если не убоялась самого Змеелова, лишь бы подразниться.

– Охолонись, Ирга, – осклабилась она, – не серчай. Может, тебе… водички?

Рыжуха ажно побелела от злости.

– Пр-р-р-рокляну! – рыкнула она.

Пожалуй, Ирга в самом деле могла бы пробудить свою силу проклятьем. Но то ли Василь принял слова Ирги за шутку и никому не передал, что та колдовкой заделалась, то ли прочие яровчане не поверили. Залава не испугалась, а засучила рукава:

– Ну, давай! А я скажу Шулле, как ты на ее приглашения отвечаешь!

Ирга процедила сквозь зубы:

– Что там Шулла?

Шуллой звали жену старосты, как успел узнать Змеелов. И уважали ее не меньше, чем самого Первака, а иные еще и побаивались. Ирга страха не выказала, но ссориться с женщиной тоже не захотела.

– На вечеры зовет. – Залава низехонько, с издевкой, поклонилась. Она говорила вроде сладко, но так, что от меда ее голоса ажно во рту горчило. – С покло-о-о-оном! Вчера-то праздник не удался, так Шулла велела сегодня всех девок собрать с рукоделием. Но ты же обыкновенно не ходишь. Доложить, что и на сей раз не пожелала?

Ясно, всего больше Ирге хотелось послать соседку куда подальше, еще и подмести дорожку, по которой та ушла, чтобы не воротилась. Но рыжуха сказала:

– Отчего же? Коли Шулла зовет, негоже отказываться. Да и ты, как я вижу, рада-радешенька будешь!

Залава едва со злости под землю не провалилась, и в тот миг достать до Безлюдья она могла скорее, чем колдовка Ирга. Но, молодец, доиграла до конца:

– Что же, подруженька, ждем тебя. Покажешь, как хороша в рукоделии, поучишь нас, неумех.

– Уж я вас поучу, – процедила Ирга.

Залава ушла, боле не испытывая судьбу. Только поклонилась напоследок колдуну – уже без издевки. Тот скрестил руки на груди:

– Ты ж говорила, они тебя на дух не выносят.

– Они меня. Да и я их тоже. Но где, если не на бабских посиделках, все сплетни собираются? Ты чужак, тебе ничего не скажут, хоть режь, хоть вешай. А я разузнаю, кто из соседей себя странно ведет, кто на Костыля зуб точил. Может, и…

– Змеевицу отыщешь? – усмехнулся колдун.

– А коли так?

Он недоверчиво фыркнул:

– Ну, попробуй. Она куда умнее и сильнее, чем тебе думается.

– Я тоже.

Рыжуха взбежала по ступеням в избу. Теперь до ночи станет чесать волосы да наряжаться. Небось кончит упрямиться и возьмет что из сундука безумной Блажи, ведь на что только не пойдешь, дабы подружек поддеть? Колдун не стал ей мешать, остался во дворе. К тому же ночь делалась все краше, и любоваться ею в одиночку было почти так же приятно, как с Иргой вместе. И тут только Змеелов заметил, что росток вороньего глаза, сожженный его колдовством, снова вытянулся, а на кончике тонкого стебелька набухал новый бутон.

* * *

Василь едва дождался, пока сестра отправится на вечерки. До последнего не верил, что Ирга смирит гордыню и присоединится к яровчанским девкам, но Звенигласке рассказала Глая, той тетка – подруга Шуллы, а жена старосты узнала от Залавы, что по ее велению ходила Иргу приглашать. Словом, дело было верное.

Собиралась Ирга недолго, но колдун дважды заходил и вновь покидал избу и всякий раз ругался громче, а выглядел злее.

Когда Ирга ушла, Василь вынырнул из тени и, нарочно громко топая, поднялся по крыльцу. Хотел вломиться, как в прошлый раз, с ноги, но поборол себя и стукнул в дверь. Дождался, пока колдун отворит.

– Чего тебе?

В избе было жарко натоплено. Обыкновенно яровчане не жгли лишний раз дрова и уж точно обходились без печей до поздней осени: деревьев на острове не так-то много, в Лихобор на окраине по доброй воле лишь дурак сунется, а привычные к сырости островитяне хворали редко. Но Змеелов, видно, любил тепло, потому теперь из трубы бывшего Костылева дома без передыху тянулась в небеса сизая нить. Дом этот был знаком Васильку до последнего бревнышка, не хуже собственного. Здесь они с другом впервые пригубили брагу (Костылю понравилось, а Василек долго плевался), здесь сговорились пойти подглядеть за девками в баню. Костыль подбивал проделать щелочку в Васовой, но тот сестру в обиду не дал и даже угостил приятеля затрещиной, чтобы не думал о дурном. Здесь же они отпаивали обезумевшую от горя Блажу варом, приготовленным старой Айрой. Айры давно не стало, а Блажа, все так же нездоровая, сидела в углу, где прежде хранилась утварь. Она вечно забивалась в пыль и темень, а Костыль ругался, выволакивая оттуда мать. Ирга же первым делом утварь убрала, а угол отмыла. Устроила для Блажи нечто навроде гнезда в любимом месте, и теперь женщина играла там с тряпичными куклами.

Змеелову надоело ждать, пока Василь очнется от воспоминаний. Он закатил глаза и захлопнул дверь прямо перед носом гостя, но тот в последний миг подставил ногу в щель и сказал:

– Поговорить надобно.

Сказал как мог спокойно: готовился.

Змеелов скрестил руки на груди и оперся плечом о наличник:

– Ну?

– Впустишь?

– Сестры твоей нету. Ушла.

– Знаю. Я… – Вас стиснул ремень сумы, перечеркивающий широкую грудь. – Мне с тобой поговорить надо.

Колдун вздохнул и посторонился:

– Если снова драться собрался, лучше сразу во двор. – И нехотя добавил: – Ирга только прибралась.

Василек нащупал котомку у бедра:

– Нет. Я с миром.

Он огляделся, но стола не нашел и водрузил суму на лавку, а из нее достал плотно закупоренную бутыль. Змеелов вскинул брови.

– Что? – буркнул Василек. – Я тебя трезвым не вынесу.

Следом нашлись сахарный петушок и баночка меда.

– Принес вот… Ирга мед любит. Ты ей передай.

Петушка Василек отнес Блаже. Та пискнула, как дите, схватилась за него двумя руками и целиком сунула в рот.

– Не захворала? – спросил Вас у колдуна.

Тот доставал кружки и отозвался с показным равнодушием:

– Не боле прежнего.

Наконец оба сели, поделив лавку надвое торбой. В печи трещали поленья, в углу попискивала безумная женщина, осчастливленная подарком, за окном верещали сверчки.

Василь постучал пальцами по дереву:

– Наливай, что ли.

Змеелов плеснул себе полглотка, гостю же – полную кружку.

– Боишься, отравлю?

– Меня твоя сестра стряпней своей не отравила. Что мне яд? – усмехнулся Змеелов. Тут он, конечно, лукавил. Готовила Ирга многим девкам на зависть, а ел колдун так, что за ушами трещало, и до сих пор только добавки просил. Но не расхваливать же сестру перед братом? – Не люблю брагу.

Василь грустно поболтал брусничной в чашке:

– Я тоже. Думал, хоть так разговор склеится.

Змеелов поднял питье к губам. Говори, мол. А что глотать не стал, того никто и не заметил.

Василек с усилием выдавил:

– Почему она выбрала тебя? Неужто дома хуже?!

– Значит, хуже, – спокойно ответил колдун. – Ты б ее и спросил.

Василек махнул рукой. Спрашивал он. Пробовал спросить. Но, как и весь последний год, их с сестрой беседа обернулась ссорой.

Как так-то? С малых лет, да что уж, с самого рождения были они с Иргой не разлей вода! Вместе резвились, вместе и наказание за баловство принимали. И что всего главнее, вместе стояли супротив любой беды, будь то огромная крыса в подполе или… мать-кукушка, бросившая чад. Когда же все переменилось?

– Найти б такое зелье, чтобы в голову к другому залезть, – безнадежно усмехнулся Василек.

– Если б и нашлось, – ответил вдруг колдун, – с бабами от него никакого толку не было б. Сам Щур ноги в их головах переломает!

– И заречется впредь лезть! – с чувством добавил Василь.

Мужчины разом засмеялись, осеклись и с подозрением уставились один на другого. А после подняли кружки и негромко соприкоснулись ободками.

– Она соврала, так ведь? – с надеждой спросил Василь.

– Она вообще много врет. И хорошо, – подумав, добавил колдун.

– Когда поцеловала… Вы ведь не любитесь с ней?

Змеелов поперхнулся воздухом. Признаться, об этой выходке он успел позабыть и уж точно не думал, что брат примет все за чистую монету. Но что-то дернуло с вызовом спросить:

– А если любимся или, того хуже, женихаемся? Что, снова кулаками махать станешь? У тебя от утреннего едва руки отошли, отнять еще и ноги?

– Такой зять в кошмарном сне только привидеться может, – пробормотал Василь. – Но не о том речь. Ирга… Она абы с кем миловаться не станет. Приходили, сватались… поначалу. Она всех прочь гнала. Ни деньгами не прельщалась, ни красотой. Если и пойдет за кого, то только по большой любви.

Змеелов отчего-то посуровел. Все лицо его напряглось, морщины провалились глубже во стократ.

– Выдумала тоже, – бросил он.

– И я о том же, – подхватил Вас. – Коли ты ее не любишь, так и гони сразу.

Змеелов уставился в стену пустым взглядом.

– Она красивая, – задумчиво протянул он.

– Не красота для любви нужна.

– А что же?

Василек поднес кружку к губам и хотел уж глотнуть, пока тянет время, но унюхал брагу, скривился и передумал:

– Не знаю. Что-то…

– «Что-то»! – передразнил колдун. – «Что-то» слишком высоко ценят. Была бы девка сговорчивая и ноги бы вовремя раздвигала!..

Васова кружка громко стукнула о лавку.

– А сейчас, – тихо сказал он, – я и в самом деле буду тебя бить.

В который раз разговор пошел бы прахом, да Змеелов вдруг устало откинулся назад и в самом деле отпил брусничной. А после, что совсем уж странно, тихо сказал:

– Прости.

Невыплеснутая ярость побежала по мышцам – так и захотелось что-то разбить или сломать, но Василек – не Ирга. Он сдерживать ярость умел, справился и в этот раз. Это потом, заново переживая разговор с колдуном, он в одиночку покосит общинный луг, переколет все дрова и починит крышу, хотя та еще даже не успела прохудиться. Но пока он лишь понятливо спросил:

– Обжегся?

– Не твое дело.

– И верно, не мое. Одно скажи… Ты не навредишь ей?

Змеелов пожал плечами:

– Не хотел бы.

– Отпустил бы ты ее домой…

– Я и не держу.

– Знаю…

Оба замолчали, раздумывая каждый о своем. После Василек поднялся и закинул на плечо опустевшую котомку.

– Я тетку Блажу к себе заберу, – сказал он.

– Нет уж. Родные стены хоть малость ей помогают, да и…

Колдун задумался. Пришлось Васильку его окликнуть:

– Что?

– Ничего. Пусть остается. Это я ее избу занял, а не она мою.

После Змеелов окинул гостя цепким взглядом от пяток до рыжего вихра у лба и неожиданно спросил:

– В доме-то все ладно?

Василек с понятной нежностью улыбнулся:

– Ну как… Коли дома баба на сносях, все вверх дном. К вечеру хоть уснула, на вечерки не пошла, а то рвалась.

Колдун рассеянно кивнул, а Василь вышел, не прощаясь, и восвояси отправился по длинному пути. Спроси кто, нипочем не признался бы, но тем вечером ему вдруг подумалось, что не так уж и плох колдун. Ершист без меры, как и Ирга, зол на весь свет. Но не плох.

* * *

Нарядиться оказалось не во что, и Ирга шла, заранее зная, что девки обсмеют и замызганную после тяжелого дня рубаху, и простенький сарафан. Дома у Блажи наверняка хранилось множество уборов еще с тех времен, когда сама она была невестой, но взять у несчастной хоть что-то значило уподобиться воровке, разбирающей наряды пока еще живой покойницы. Ирга выбрала насмешки. Впрочем, косы она расчесала и переплела, брови зачернила угольком, а губы выкрасила бураком. Колдун и тот глядел, провожая ее, с меньшей неприязнью, чем утром.

Колдовка шла по засыпающему Яру и гадала, в чьей же избе притаилась гадина. Окна сияли в темноте, как змеевкины глаза, хитро перемигивались: не угадаешь! Быть может, у Залавы? Девка, и верно, на рожон только так лезет, яда не может сдержать, стоит ей Иргу встретить. Нет. Когда Костыль умирал, Залаве рыжуха косы драла. Не она… Шулла или одна из ее дочерей? А может, сам староста? Никого из них Ирга на Ночи костров не видала, да хорошо ли всматривалась? Соседка Лая? Нет уж. Эта всем что кость в горле, окажись она змеевицей, слишком хорошо все сошлось бы… Да и на Костыля соседка зла не держала.

Девка шла и не видела, как с нею рядом, шаг в шаг, стелется по земле тень. Тень длинная и гибкая, черная, что гадючья чешуя, с пятнами золота на теле. Как заворачивает она вместе с колдовкой к конюшне, из которой доносится тревожное ржание, как петляет меж огородами, как спешит к Медячку – нарочно для таких вот вечеров выделенной полянке подле дома старосты. Так бы и не заметила, да позабытая на лугу кузнецовой матерью козочка тревожно заблеяла. Рябинку, почитай, все в Яре знали. Никого не осталось, кого бы упрямица не боднула в бок или к кому не залезла бы во двор и не попортила бы грядки. Оттого пастухи не брали ее в общее стадо: убыток один, а не польза. А хозяева привязывали ко вбитому в землю железному пруту и вечно забывали про животину. Верно, втайне надеялись, что однажды польстится на нее серый волк. Так вот, когда девка шла мимо, Рябинка забилась и закричала, но размочаленная веревка не пустила ее бежать.

– Эй-эй! Ну ты что?

Ирга кинулась оборонить безвинную тварь от неведомой угрозы, но та заверещала сильнее: коза хорошо видела скользнувшую по траве длинную тень. Ирга к ней – коза от нее. Взметнулся сырой ночной ветер, зашептала, упреждая об опасности, росистая овсяница. Ирга протянула ладонь к мохнатому узлу на прутке – ослабить, но вдруг отдернула руку и развернулась. Тень махнула гибким хвостом и пропала. Колдовка поворотилась снова, в другую сторону, и не уследила, как тень выросла позади, вытянулась ростом с человека, как сверкнули зеленым безлюдским огнем изумруды глаз. Коза села на зад, от ужаса позабыв, как блеять. В ее квадратных зрачках отразились болотные огни. Колдовка похолодела. Гадай не гадай, кем прикидывается змеевица, что толку? Коли встретятся они мордой к лицу, победитель выйдет один. Ирга вся собралась и засюсюкала, не отрывая взгляда от напуганной козы:

– Ну что ты, Рябинка, что ты? Забыли тебя снова? Волкам на съедение оставили?

Осторожно приблизилась – якобы погладить животину, наклонилась… ухватилась за штырь, вбитый в землю, и дернула вверх. Откуда бы у девки взяться такой силе, чтобы железо, вбитое обухом, вытянуть руками? Не иначе колдовство помогло! А может, от испуга? Словом, вышел штырь как по маслу, а Ирга замахнулась и прочертила им в воздухе дугу. Коза только взвизгнуть успела, сорвавшись с места вослед за прутом.

– Ну, тварь, выходи!

Но змеевица была такова. Даже примятой травы после себя не оставила.

Тяжело дыша, Ирга села в росу, притянула к себе и обхватила за шею козочку. Руки, исцарапанные ржавым железом, саднило, пальцы тряслись от страха.

– Ну все, все, не бойся. Нету никого. Пойдем…

Колдовка нипочем не ответила бы, себя успокаивает или Рябинку.

Коль уж взялся за дело, бросать его на середине негоже. Забрав Рябинку с луга, надобно и домой ее отвести. Не бросать же всякой гадине на съедение! Тем более кузнецов дом был после луга следующим, по дороге. Ирга хотела накинуть петлю на столбик забора да и убраться восвояси, но у козы от пережитого ужаса так дрожали ноги, что бросать ее было нельзя.

– Эй, хозяева! Эй!

В окне горела лучина, но отзываться никто не спешил.

– Эй! Добро ваше привела, забирайте! Чтоб тебе пусто было, – пробормотала колдовка и обратилась к козе: – А не лучше ли тебя змеевице скормить, а?

Коза будто бы поняла, заблеяла и попятилась, едва веревку из кулака не вырвала. Тогда только хозяева выглянули из окна.

Родители у кузнеца были неплохи. Крепенькие и низенькие, они ухитрялись разминуться с любой бедой, да и Ирге, сколько она их знала, худого слова не говорили.

– Кто там Лихо по деревне носит, кому не спится? – грозно вопросил Колыш.

– А ну, я метлой! – вторила ему Клава.

– Да вот, добро ваше привела, – без обиняков объявила Ирга и поддернула к себе веревку.

Коза обиженно мекнула и попыталась боднуть, но девка поймала ее за рога.

– Рябинка! – Клава всплеснула руками и через удар сердца выкатилась на крыльцо. – Как так-то?! Позабыла совсем… Негоже, негоже… Благослови тебя дневное светило, доченька… Ирга?

Слухи по Яру разлетались быстрее мороси, носимой ветром. За день каждый узнал, что перестарок объявила колдуна своим гостем и поселилась с ним в одной избе. Знали и о том, что Змеелов характером дурен и что мужиков, заявившихся к нему объяснить, как на Жабьем острове дела делаются, он раскидал, как кутят. Последнее Клава с Колышом знали особенно хорошо, ведь одним из тех мужиков стал их сын – кузнец Буян. Узнав гостью, Клава поменялась в лице. Вырвала веревку у Ирги и буркнула:

– Без тебя бы справились.

– Да я помочь только…

– Уже помогла! – навзрыд крикнула женщина. – И ты, и колдун твой! Поди прочь, видеть тебя мочи нет!

Ирга ажно отшатнулась и пробормотала:

– Ополоумела, что ли, тетка?

А Клава только поторопила:

– Иди-иди! Поспешай! А не то мужа позову, он тебя поторопит!

Тут уж Ирга, по обыкновению, не смолчала и отбрехалась:

– Ты язык-то попридержи! Я тварь твою спасла, а надо было оставить на лугу. Чтоб к утру только рожки да ножки остались! Не уймешься, так мне тоже найдется кого позвать! А может, и звать не придется, – сама прокляну так, что с постели не встанешь!

– Га-а-а-адина! – завыла Клава. – Да я тебя…

Тогда и Рябинка, и сама Ирга предпочли броситься в разные стороны. Одно дело – с молодкой-ровесницей силой мериться, совсем другое – со степенной бабой друг дружке косы рвать. К тому ж Клава обыкновенно была добродушна и приветлива. Коли так раскричалась, в самом деле беда могла приключиться. Но спрашивать, что за беда, Ирга не стала. А как спросишь, когда на тебя все восемь пудов бегут да глазами вращают?

Вот в таком настроении Ирга и добрела до Медячка. Строение было дивное: и не изба, и не пустошь, а четыре бревенчатые стены, не соединенные друг с другом, на круглом, как медная монета, утоптанном куске земли. Ни крыши, ни двери, ни окон, лишь кострище посередине в вырытой яме и звериные шкуры, разложенные по кругу, – садись, кому любо. Все это Ирга успела рассмотреть издали: в свете огня хихикающие девки видны были хорошо. Сама же колдовка пряталась в тени и, признаться, не сразу решилась выйти к огню. Наконец стиснула кулаки и пошла к рыжему пламени.

– Ну, здравствуйте, славницы, – поздоровалась она.

Поздоровалась вроде как подобает, а все одно вышло, что с насмешкой. Бабы и девки разом повернулись к ней.

Медячок три года назад повелел поставить Первак. Дабы собираться мужиками да советоваться, как быть, коли приключатся невзгоды или попросту понадобится важное дело решить. Но куда как чаще костер возжигала его супруга: собирала подруг, приносила угощение и питье да спрашивала, как у кого жизнь складывается: хорош ли урожай, какие сплетни по Яру ползают, довольны ли девки, за кого их родичи замуж сговорили. И как-то всегда выходило, что после таких посиделок проблемы решались сами собою.

– И ты здравствуй, Ирга, – одна за всех ответила Шулла. – Заходи, садись, сказывай, что принесла нам.

О том, что следовало взять с собой рукоделие, рыжуха запамятовала. Да и нечего ей брать было, из чужого-то дома. Залава, восседающая одна на большой медвежьей шкуре, не преминула о том сказать вслух:

– А что ей брать-то? Из родного дома ушла к колдуну, своего у нее ничего и нет.

Алое зарево костра облизало Ирге чело. Но прежде чем она ответила, на Залаву прикрикнула Шулла. На добродушную крольчиху она в тот миг походила всего меньше.

– Твое дело маленькое! Сиди да помалкивай! – И сразу поменялась в лице, деловито надула румяные щеки, улыбнулась: – Не слушай дуреху, Ирга! Садись подле меня, сказывай. Как жизнь молодая? С кем дружишь, с кем милуешься? Правда ли, что с колдуном живешь? Уж не женихаетесь ли?

Тогда-то и стало все ясно. Не для того перестарка приглашали, чтобы поглядеть, хороша ли в рукоделии. И подавно не для того, чтобы дружбу завести. Не с ней. А вот через нее подобраться к колдуну – другое дело. Шулла умна. Если Первак надеялся взять чужака нахрапом, а то и вовсе в драке победить, то жена его подбиралась к Змеелову окольными путями. И так вдруг Ирге горько стало, так безрадостно! И без того она не верила, что вечерки добром кончатся, так или иначе ждала насмешек да уколов, но оказалось, что и на добрый исход надеялась тоже. Ошиблась… А еще поняла Ирга, что хитреца не перехитрить. Хоть ножом режь, хоть огнем жги, но ей, нахалке и перестарку, яровчанки расскажут не больше, чем чужаку. Ирга проглотила злые слезы и с усилием улыбнулась:

– Верно говорит Залавушка, нечего мне с собою нести. Все платья да рукоделие я в доме брата оставила. Им с женой мои богатства больше пригодятся. Да и не надобны они. Потому что меня Змеелов с иным приданым взял.

Залава, если уж по правде, девка была пригожая. Крутобедрая, чернокосая, темноокая, всегда добра да ласкова, всегда приветлива. Оттого, верно, и злилась: к ершистой Ирге, случалось, все ж сватались, а она всем от ворот поворот давала, а к Залаве – шиш. Только о прошлом годе принес ей гребень в подарок кузнец Буян, но до того, и то всем известно, пытался водить дружбу с Васильком. Посылал сватов, нет ли – неведомо. Но разошлись без мира, это точно. С тех-то пор Залава Иргу и невзлюбила. Мимо не пройдет, чтобы не плюнуть ей на подол. И в этот раз тоже влезла:

– Да какое приданое-то у перестарка? Столько годочков без жениха, небось уже все рубахи погнили да иглы заржавели!

Злость вскипела в животе у Ирги, смешалась с обидой. Оттого было горче, что, несмотря на пересуды, жениха у нее и нынче не было. Окончит Змеелов свою охоту – и поминай как звали. А она, Ирга, останется в Гадючьем Яре собирать насмешки да досужие сплетни. Дескать, наигрался заезжий молодец – и деру! Даже колдун с кукушонком не сладил… У Залавы-то плешь на виске заживет, а Иргин позор лишь умножится.

– Рот прикрой… подруженька, – процедила колдовка. – Не ровен час, болячка какая залетит – и язык отсохнет.

Случилось ли то по велению рыжухи или само собою, но Залава в самом деле прикусила язык. Да так сильно, что ажно закровило! А Иргу накрыло горячечным задором. И будто подталкивал кто-то, шептал на ухо:

«Говори, говори, девка! Все, что на сердце, выскажи! Пусть знают! Пусть платят!»

Стало быть, Безлюдье повсюду, надо только позвать? Ну так громче, чем нынче, Ирга звать не сможет! Пламя извивалось в колдовском танце, рисуя изломанными тенями по бревенчатым стенам, а Ирга встала подле костра и не то заговорила, не то запела, не то и вовсе заговор начала:

– Долго я терпела, долго не платила вам той же монетой. А и давно стоило бы хорошенько отлупить тех, кто надо мной насмехался!

Страх ожил в каждой яровчанке, что сидела подле костра: в обиженной Залаве, в хитрой Шулле, в Рае, Прасе, Налине и Глае, не рисковавших подать гóлоса. Страх ожил и вырвался наружу, а тени подхватили его и закружили в хороводе.

Ирга расправила плечи и выпрямила спину, гордо вскинула голову и пошла. Статная, плавная, гибкая, она двигалась подобно зверю, зверем себя и ощутила, выбирающим лакомую добычу среди замерших жирных зайцев.

– Вы меня перестарком величали, кукушонком. Пальцами тыкали и смеялись. В чем я пред вами виновата? Что сиротой осталась? Что спину не гну в поклонах и не терплю жалости? Не тебя ли, Залава, бабка моя, Айра, в малолетстве выхаживала? Не тебя ли от постыдной хвори лечила, когда застудилась?

Залава боялась поднять глаза, но все одно процедила:

– Я за то Айре белую ленту на палец самолично повязала. А тебе я ничего не должна. Это ты… ты должна мне! Из-за гостя твоего, будь он неладен, Буян с постели встать не может! Того и гляди свадьбы не будет. А все почему? Да потому, что ты влезла, упросила Змеелова в Яре остаться!

Так вот какая беда приключилась у Клавы и Колыша! Вот почему Иргу разве что не метлой погнали! Видно, не со всех Змееловово заклятье стекает через день: Буяну повезло меньше. Ирга сощурилась:

– Я упреждала тебя. Грозила, что замуж не выскочишь, покуда у меня прощения не попросишь. Так оно и вышло.

– Врешь ты все! Нет в тебе колдовской силы, и в бабке твоей не было! Да и… и… – Залава набрала полную грудь воздуха и крикнула: – Да и не бабка она тебе вовсе, ты – кукушкино отродье!

Крик сорвался с губ, оттолкнулся от залитых неверным алым светом стен, полетел по изумрудной темноте Гадючьего Яра. Далеко полетел, до самого погоста достал! И там тронул белые ленты на дереве покойной Айры, встрепенул одеяло мягкого мха, разделяющее Людье и Безлюдье. Даже костер и тот стал трещать осторожнее в наступившей тишине. А Ирга спокойно и холодно сказала:

– Значит, сама напросилась.

И призвала Безлюдье.

Рыжее пламя окрасилось зеленью, взметнуло в небо сноп искр, схожих с болотными огнями. Тени на стенах загустели и стекли на землю, а после впитались в шкуры, на которых сидели девки.

– Матушка, родимая!

Первой закричала толстушка Налина. Ей, на лисьей шкуре устроившейся, считай, повезло: шкура ожила и поднялась на четыре лапы, скинула седока и уставилась на Налину пустыми черными глазницами, махнула хвостом… Но бросилась не на нее, а на Залаву. Последней пришлось хуже. Залава-то в одиночку сидела на большой медвежьей шкуре, плешивой от времени. А медведь тоже ожил.

– Ирга, доченька, остановись! – Шулла быстро смекнула, что к чему, и, пока остальные визжали да суетились, подскочила к колдовке. – Недоброе делаешь!

Ирга повернулась к сосельчанке.

– Делаю то, что все вы заслужили, – сказала она не своим голосом.

– Ирга, доченька!..

– Я тебе не дочь. Верно Залава сказала: я дочь кукушки. Стало быть, и учить меня, что доброе, а что злое, некому.

Безлюдье рычало в мертвых пастях оживших тварей, зеленое пламя извивалось в колдовском танце, но всего страшнее было то, что на стенах не осталось ни одной тени. Все подчинились магичке, все рвали и выли, отзываясь на ее боль. Лиса вцепилась в ногу Шулле беззубой пастью, стиснула челюсти; медведь поставил тяжелую лапу на грудь Залаве, а та уже и кричать не могла от ужаса. Глубоко в груди у зверя зародилось рычание. Много ли надо, чтобы отвернуть голову языкастой бабе? Сильно ли потребуется сдавить, чтобы размозжить ей кости?

Ирга смотрела на творящееся безумство и гадала лишь о том, чего хочется больше: убить сразу или погонять врагинь по деревне, упиваясь их криками?

– А как же Айра?!

Упрек Шуллы раздался будто бы издалека. Ирга с усилием опустила взгляд: гордая жена старосты, умная и хитрая Шулла, стояла пред нею на коленях, двумя руками вцепившись в заляпанный подол сарафана. Шулла не плакала, как другие. Она смотрела твердо.

– Как же Айра? – повторила она. – Мать тебя не научила, где добро, а где зло, но Айра-то пыталась! Что бы она сказала на такое?

Шкуры остановились. Замерли, как выпотрошенные чучела, и только тени, прячущиеся под шерстью, продолжали беспокойно метаться, отчего казалось, что мертвые звери глубоко и часто дышат.

Что сказала бы Айра? Да не стала бы она ничего говорить! Старушка за косу притащила бы Иргу домой и там уже отчитала по всей строгости. Но Айра мертва. А Ирга – нет.

Колдовка мотнула головой, сбрасывая наваждение.

– Живите, – сказала она. – Пока…

И ушла, не оглядываясь.