Как люди болеют, Ирга видала не раз. Видала, как мучаются падучей и как умирают. Но тому, что творилось со Змееловом, названия не было.

Сначала тело его извивалось в страшных судорогах, обозначились жилы, и казалось, что под бледной кожей ползает нечто живое. После из его рта, ушей и ноздрей полилась вязкая жижа, которую можно было бы принять за руду, не будь она черной и не плавай в ней зеленые искры. Когда колдуна прошибал холодный пот, Ирга обтирала ему лицо мокрой тряпицей. На помощь позвать было некого: всякий, найди он Змеелова таким, поспешил бы избавиться от незваного гостя. Потому Ирга бессильно и зло ругалась:

– Ну давай, помри мне еще! Нашел время…

Рубашка колдуна вся стала мокрой и грязной. Отбросив смущение, Ирга стянула липкую ткань с измученного тела.

– Да уж… – выдохнула она.

Колдун был безнадежно болен. Тонкая, слишком сухая кожа плотно обтягивала кости, живот провалился так сильно, что казалось, требухи в нем не было вовсе, холодный пот снова и снова выступал на висках, а седины в волосах, кажется, прибавилось со вчерашнего дня. Грудь и плечи полосовали бессчетные следы от когтей и зубов. Иные свежие, едва запеклись, иные старые, опознать которые удавалось лишь по огрубевшей коже. А напротив сердца шрам был такой, получив какие люди обыкновенно не выживают. Но то люди, а Змеелов – колдун. Всего страшнее был слепой глаз. От брови до скулы его перечеркивал уродливый рубец. Сам же глаз, белый в обычное время, сиял зеленым огнем. Ирга хотела прикрыть его чем-нибудь, но вместо того зачем-то подняла веко и заглянула, как до того глядела в глаза покойнику.

Змея обвивала его тугими кольцами, но в том не было жажды убийства. Напротив, объятия были ласковы и бережны. Она не душила, а обнимала. И сам Змеелов походил на себя не больше, чем полный силы лебедь на уродливого птенца. Он был красив, тот Змеелов, которого Ирга видела впервые. Волосы черны как вороново крыло, глаза – бедовые темные глаза – полны огня и страсти, оба зрячие, а под кожей перекатывались крепкие мышцы. Но сил этих мышц не хватало, чтобы высвободиться из объятий змеевицы.

– Ты будеш-ш-ш-шь мой. Мой, слыш-ш-ш-шиш-ш-шь? Я не отпущ-щ-щ-щу тебя!

Вокруг не было болота. Не было густого леса, поля или дороги. Змеевица обнимала его там, где всего меньше ожидаешь встретить чудище, – в богато убранной комнате, на мягкой перине. И лицо… лицо ее было красивее всех лиц, что когда-либо Ирга встречала! Она никак не могла разглядеть его получше, подалась вперед, а змеевица вдруг вытянулась струной и сорвалась с места, как выпущенная стрела. Прямо на Иргу.

Колдовка отшатнулась, тяжело дыша. Змеелов все так же лежал на полу, но его тело больше не танцевало корчами. Он был худ и с проседью в волосах. Он был тем, кем стал после встречи со змеевицей. Ирга на коленях подползла к нему и взяла за руку.

* * *

Едва колдун пришел в себя, тотчас же выказал недовольство:

– Нет уж, такие ученицы мне и даром не нужны, и с приплатой! Я велел пожрать приготовить!

– А потом завалился на пол и чуть не подох! – отбрехалась Ирга, втайне радуясь, что к Змеелову возвращается его прежнее расположение духа.

– Вот тебе первый урок: если я что-то приказываю, выполняй немедля!

– Тогда тебе тоже урок: когда тебя спасают, надо говорить спасибо!

– Когда это случится, непременно скажу! А теперь делай то, ради чего вас, баб, на свет рождают! Растопи печь да свари чего-нибудь пожирнее.

Колдуна трясло, и девка сочла за благо и впрямь протопить избу. Не ровен час, замерзнет насмерть в середине лета, вот смеху-то будет! Она буркнула:

– Гадючий край сырой… Приезжие часто хворают.

Змеелов как-то странно усмехнулся, в углу его рта надулся черный пузырь. Мужчина вытер его запястьем и тут только заметил, что сидит без рубахи.

– Что, воспользовалась моей беспомощностью, чтобы надругаться? – неловко пошутил он.

Ирга фыркнула:

– Над чем там надругиваться! Кожа да кости!

Но сжалилась, подошла и протянула руку: подымайся, мол. Змеелов покачал головой и предпочел опереться спиной о стену, подтянул к себе ноги и со стоном уперся лбом в колени:

– Моя хвороба не от вашего острова…

– Что?

Пришлось отнять лицо от коленей и раздельно повторить:

– Моя хвороба не от вашего острова. Меня убивает колдовство.

Ирга так рот и разинула:

– Быть не может! У колдунов здоровье крепкое, их ни стужей, ни заразой не взять!

– Не взять… – пробормотал Змеелов и добавил: – Вот только я не колдун.

Полуголый, тощий, бледный, съежившийся, он не вызывал ужаса. Скорее жалость. И, что уж, жажду накормить поскорее. Поэтому Ирга не стала боле спорить и в самом деле взялась за готовку. К тому ж в кухне она была ловка, сколько себя помнила, и привычное дело успокаивало. Одна беда: посередь избы все так же лежал на столе покойник. И хоть теперь искореженное тело укрывал балахон Змеелова, спокойнее не становилось. Не рискнув снять с Костыля плащ (ну как снова схватит?!), Ирга сбегала на женскую половину. Там, улыбаясь во сне, лежала несчастная Блажа. Отчего-то на глаза навернулись слезы, и девка зло утерла их грубым льняным рукавом. Она поправила подушку вдовы и шепнула:

– Не бойся, одна не останешься…

Одеяло, хоть оно Блаже навряд было нужно, она забрать не решилась. Нашла потрепанный тулуп и вынесла колдуну его:

– На, не мерзни.

Тот не стал возмущаться, что одежа женская. Да и заметил то навряд. Одарил Иргу неприязненным взглядом, но взял.

– А теперь сказывай, – велела она.

– О чем?

– Все видали, как ты магичил. Я сама видала. Кто же ты после этого, коли не колдун?

Нож легко застучал по дощечке: настругал морковку, нарезал лук, покрошил репу… Ирга любила этот звук, от него делалось спокойно. Успокаивал он, кажется, и Змеелова. Тот молчал долго, раздумывая над вопросом. Наконец со смешком ответил:

– Кто же? Пожалуй, дурень.

Ирга вздохнула. Из этого каждое слово раскаленными щипцами вытаскивать придется, не иначе. Она покидала овощи в чугунок, сдобрила крупой, какая побыстрее сварится, добавила жирную рыбу. Благо закрома у покойного Костыля не пустовали. Как знать, может, и правда хорошим женихом был бы? Отправив чугунок греться, Ирга одернула рукава и села на пол подле Змеелова:

– Ну?

– Ты, лягушонок, знаешь, кто такие колдовки и колдуны?

– Будешь звать меня лягушонком – травану.

– А?

– Меня Иргой зовут.

– Хорошо, лягушонок. Пусть тебя зовут Иргой. Отвечай на вопрос.

Всего больше хотелось дать поганцу затрещину, но тот едва оклемался благодаря запаху съестного, так что Ирга повременила.

– Ну, как… Те, которые магичить умеют.

– А как так получается, что одни могут магичить, а другие нет, знаешь?

Когда запах стал особенно густым, живот у мужика громко, требовательно заурчал.

– Ну скоро там? Кипит уже все!

– Не кипевши – не сварится, – рассеянно отозвалась Ирга, а сама задумалась. И правда, как? – Наверное, боги так велят…

– Боги… Ну, может, и боги. Дело вот в чем: есть на свете Лю́дье – и есть Безлюдье. Они живут отдельно друг от друга, как земля и вода.

– Земля и вода на берегу встречаются.

– Вот-вот. Людье с Безлюдьем тоже, случается, сталкиваются. И тогда из-за границы может вырваться чудище.

– Как змеевица?

– Да. Может вырваться змеевица. Прикинуться человеком. – Голос Змеелова стал глухим и хриплым, похожим на карканье одинокого ворона. – Детей завести… Может, да… А может из-за границы ветром повеять. Как от воды ночью. И те, кого коснется дыхание Безлюдья, становятся его частью. Оно всегда отзовется и всегда даст им сил, чтобы ворожить.

Змеелов обнял колдовку за плечи и заговорщицки склонился к ее лицу. Скулы над впалыми щеками, казалось, способны кожу прорезать, а который глаз пугал больше: лихорадочно блестящий зрячий или белесый слепой, девка затруднилась бы ответить. Колдун помолчал и растянул тонкие губы в ядовитой усмешке:

– Если, конечно, найдется тот, кто научит правильно просить.

Ладонь, что покоилась у Ирги на плече, ласково поглаживала, как бы уговаривая. Измученное лицо Змеелова было совсем близко. Как же отличалось оно от того, что показалось в видении! Мужчина исхудал, да, но изменилось в нем и еще что-то. Что-то, чему девка пока названия не дала бы. Котелок в печи вспенился и забурлил.

– Сдается мне, ты сильно недоговариваешь! – крикнула Ирга на бегу, торопясь спасти похлебку. Вынула чугунок из устья и наставила освободившийся ухват на колдуна. – Ты не колдун, но колдуешь. А я колдовка, но знать не знаю, как магичить.

Змеелов плотнее запахнул тулупчик. В избе от печи стало невыносимо жарко, Ирга все посматривала на дверь: распахнуть ли? А этот кутается!

– Я не колдун. Я заплатил Безлюдью, чтобы получить свою силу.

Ирга растерянно опустила ухват:

– Чем можно расплатиться с Безлюдьем?

Змеелов молча указал на слепой глаз. После вытянул костлявую ногу, на которую прихрамывал. И наконец провел рукой вдоль тела сверху вниз:

– Я таким не родился. Безлюдье жрет меня каждый раз, когда я беру у него. Поэтому дай наконец еды, а то я в самом деле подохну!

Ирга метнулась к печи так быстро, как будто от этого зависела чужая жизнь. Смех смехом, но выходит, что так оно и было… Обжигаясь, наложила полную мису похлебки. Крупа осталась недоваренной, но кому теперь до этого дело? Поскорее подала. Колдун сначала даже ложку не взял, хлебнул прямо через край и не поморщился, несмотря на то что вар был – чистый кипяток. Облизнулся и причмокнул, но заметил:

– Несóлено.

Ирга всплеснула руками. За разговорами в самом деле запамятовала! Дернулась…

– Не суетись. Сойдет.

Миса опустела прежде, чем Ирга успела снова усесться рядом. Змеелов вернул посуду и потребовал:

– Добавки.

Теперь у него нашлись силы подняться и, кажется, ненадолго появился румянец на щеках. Вторую порцию он уже ел как человек, а не как зверь, – за столом. Впрочем, на том же столе лежал покойник, так что это еще как посмотреть.

Ирга докумекала:

– Поэтому ты так хотел, чтобы в мертвый глаз заглянула я. Тебя за каждое колдовство Безлюдье жрет…

– А тебя нет, потому что ты такой уродилась, – закончил Змеелов. – Я обучу тебя, если будешь делать, что велю.

– Если ты поймаешь змеевицу?

Он передернул плечами:

– Я так и эдак ее поймаю. Но если ты мне поможешь, смогу поймать еще одну, а не сдохнуть в вашем Гадючьем Яре.

– Тогда… – Пересилив себя, Ирга приблизилась к столу и отвернула край балахона, прячущего мертвеца; лицо Костыля будто бы искривила мука и… усталость. Ирга вскинула взгляд на Змеелова. – Тогда у меня тоже условие.

– Не зарывайся, лягушонок. Я обучу тебя – этого достаточно.

– Ты обучишь меня так или иначе, потому что тебе нужна помощь. А я не стану помогать, если не сделаешь по-моему.

Густые брови колдуна взметнулись вверх. Он отставил вновь опустевшую посудину, заложил руки за голову и отклонился назад. Иргу он рассматривал с неподдельным интересом.

– А ты хитрая, да? Не лягушонок, а целая лягушка!

Ирга ответила ему такой же гримасой и не проронила ни слова.

– Ладно. Чего ты хочешь?

Кажется, покойник с облегчением выдохнул. Или то была новоявленная колдовка?

– Костыль дураком был, конечно. Но он не был плохим человеком. Его нужно похоронить честь по чести.

Змеелов рассмеялся:

– Всего-то? Я уж решил, что дельное попросишь! Хорони, мне-то что! Я его со всех сторон осмотрел. Больше он мне не нужен.

Ирга сдержала разочарованный стон. Стало быть, продешевила? Но не выдала себя и добавила:

– А когда закончим с ним, снимешь с Блажи заклятие. И вести себя в Яре будешь прилично!

– Ну, ты уж не перебарщивай, – фыркнул колдун. – Прилично ты сама не умеешь.

Ирга несмело улыбнулась. Чего уж, тут Змеелов прав.

* * *

Верно говорят старики: у колдунов ни чести, ни совести, все Безлюдью отдали! Торгуясь со Змееловом, Ирга и подумать не могла, что уговорить его на уступки будет куда как проще, чем опосля соблюсти то, о чем условились.

Словом, волочь покойника на себе Змеелов отказался напрочь. Такого колдовства, чтобы труп долетел по воздуху, не знал (а если и знал, то не признавался), да и вообще помогать девке не спешил.

По-хорошему, стоило бы собрать людей и устроить похороны, как боги завещали. Но друзей у Костыля, окромя Васа, не было, а тех, кто просто поглазеть явился бы да посудачить, Ирга сама бы метлой погнала. Василька позвать, конечно, стоило. Но девка так злилась на брата, что всего меньше желала с ним говорить. Хотя тот, конечно, помог бы, и теперь колдовке не пришлось бы толкать перед собой по узким мосткам груженую тележку об одном колесе. В тележке, накрытый тряпицей, лежал Костыль. Похороны выходили так себе.

– Ты никак переломишься, если за оглобли возьмешься? – пропыхтела девка. – Обещал же честь по чести…

– Ничего я не обещал, – зевнул Змеелов, глазея на окрестности. – Я согласился, что надо похоронить. А коли тебе надо, ты и хорони.

В прошлый раз он по этой дороге шел ночью, больше беспокоясь о том, чтобы не свалиться с мостков в трясину, так что нынче видел Гадючий Яр во всей красе впервые. И Яр был хорош! Дикой, нелюдимой, но все же манящей красотой. Болото не просто накрывало его мшистым изумрудным одеялом, оно не просто цвело и не просто прятало от людских глаз зверье и птиц. Нет, так могло вести себя болото в любой другой части Срединного царства, где успел побывать Змеелов. В Гадючьем Яре же болото дышало. Оно жило своей жизнью, позволяя яровчанам ютиться неподалеку. И не обернется ли эта жизнь смертью для жителей острова, одним богам ведомо.

Дощечки ходили ходуном под подошвами. Ирга, выросшая в этом краю, держалась на них легко, хромой колдун же отставал, выбирая местечко поустойчивее, чтобы пристроить сапог, и поглядывал на гибкий стан колдовки. Девка не то придуривалась, не то в самом деле не понимала, насколько хороша. Тяжелые медные косы лежали на плечах. Когда Ирга наклонялась, они соскальзывали вперед, и рыжуха зло отбрасывала их за спину. Ночью она и в самом деле походила на лягушонка: мокрая, в тине, в грязной рубахе, каковую девка в здравом уме нипочем не надела бы на праздник. Но и тогда от нее сложно было отвести взгляд, такой яростью она пылала! Нынче же…

Трухлявая дощечка вздыбилась аккурат под каблуком, и Змеелов выругался:

– Аргх!.. Паскуда гнилая!

Ирга резко обернулась:

– Что сказал?

– Сказал, что остров ваш протух насквозь! Еще помогать вам… Как будто оно мне надо!

Ирга поставила тележку и укрепила оглобли, чтоб не соскользнули. Воротилась к выскочившей дощечке:

– Вроде это я тебе помогаю.

Она жестом отогнала колдуна, подобрала подол сарафана. Змеелов невольно уставился на голые колени. А девка бережно вынула ржавый гвоздь и вернула дощечку на место.

– Ты помогаешь мне, а я взамен спасаю весь ваш остров, – покривил душой колдун. – Что делаешь?

В отверстие, что осталось от гвоздя, Ирга воткнула ветку подлиннее, а на конец повязала красную нитку, моток которой нашелся в поясной суме.

– Мужики пойдут смотреть – заметят и поправят.

Змеелов плюнул на доски:

– А потом другая сгниет. Или та же самая через месяц.

– И мы снова починим. А если не починить, то привезем еще дерева и поменяем.

– Куда как проще собраться всем миром и переселиться на Большую землю. А Яр ваш пусть бы гнил с гадюками вместе.

Ирга поднялась и расправила юбки. Прищурилась:

– Вот-вот. Плевать ты хотел на Гадючий Яр. Ты не нам, а себе только помогаешь, верно? Я не вчера родилась. Что сталось бы с Костылем, не потребуй я его похоронить?

Колдун пожал плечами:

– Еще кто-нибудь сердобольный нашелся бы.

– А увидь его таким мать? Об этом ты подумал?

Отчего-то Змеелов вздрогнул и ответил резче, чем стоило:

– Ей до него уже дела нет.

С досады он и не заметил, как сам взялся за оглобли и толкнул тележку вперед. Вот же пытливая девка! Нет бы просто делать, что сказано, и помалкивать! Зачем-то он оправдался:

– Мне нужно знать о змеевице все. Каков у нее яд, как он смешивается с кровью, как немеет тело. Этот твой… – он усмехнулся, – жених… послужил благому делу.

Ирга вспыхнула:

– Не жених он мне! Я соврала! – Она догнала колдуна и пошла с ним в ногу. – Ты ведь понял, что я соврала? Костыль в самом деле меня помиловаться звал… прошлой ночью. Но я не…

– Да плевать мне, – перебил колдун. – Сама же сказала: плевать. На тебя. На покойника этого. На яровчан. Я ловлю змей, только и всего. Делай, что велено, и эта гадина больше никого не убьет.

– Сюда.

– А?

Ирга буркнула еще раз:

– Сюда поворачивай. Здесь мы оставляем мертвецов.

Змеелов на своем веку повидал многое и давно уже решил, что дивиться его не заставит ничто. Но Гадючий Яр, по одному раскрывающий свои секреты, и здесь огорошил.

Девка как ни в чем не бывало сошла с мостков прямо в мох, и тот заколыхался волнами под ее босыми ступнями.

– Ты тоже сапоги сними лучше, – велела она.

Змеелов отбрехался:

– А штаны не снять?

Ирга пожала плечами и взялась за работу. Еще в избе она привела покойника в подобающий вид: обтерла влажной тряпицей от крови и нечистот, одела да завернула в чистую выбеленную ткань, что хранилась на дне сундука у каждого яровчанина нарочно для такого вот дня. Случалось и так, что родным оборачивать мертвеца не приходилось. Так вышло со старушкой Айрой. При жизни она сотворила столько добра, что хватило и на посмертие: каждый из яровчан принес с собою белую ленту в благодарность, каждый повязал ее на покойницу, да так, что длинные края колыхались на ветру. Другие, кто не ждал большой благодарности от соседей, ткали или покупали себе полотно сами. Так уж вышло, что этот отрез берегла для себя Блажа, но сыну он пригодился раньше. Плотно запеленутый, Костыль походил на младенца. Младенцем он и был, возвращающимся в чрево острова, на котором когда-то родился.

Как и сам Гадючий Яр, Ирга удивляла Змеелова. Она не кривилась и не морщилась ни утром, готовя мертвеца к захоронению, обмывая его и закутывая тканью вспоротую грудь, ни сейчас, расправляя, насколько можно, искореженное тело. Будь у колдуна больше времени, он обучил бы ее по-настоящему. И лягушонок мог бы превратиться не в деревенскую колдовку, а в настоящее чудо, каковых в Срединных землях по пальцам сосчитать… Но времени у Змеелова не было.

– Там, где я вырос, покойников сжигают, – сказал он и с нажимом добавил: – И только так правильно!

– Поучи меня еще, как у меня дома людей хоронить, – зло отозвалась Ирга, и колдун одобрительно улыбнулся: да, колдовка вышла бы знатная!

– Ладно уж. Чем помочь?

Она взялась за ноги, он – за плечи покойника. Вместе Ирга и Змеелов перетащили его на мох. И тут-то вздыбившаяся дощечка показалась колдуну детской шуткой, не более. Под тонким одеялом мха была трясина. Будто пешком по воде пошел – уже приятного мало. Но куда хуже было то, что от той воды несло Безлюдьем. Лишь однажды колдун оказался так близко к миру нечисти. И в тот раз оставил в откуп глаз.

– Дай… Помоги… Мне… нужно что-то… Что-то, чтобы не было так больно…

Он не шел даже, а полз. Ран на теле мужчины хватало, но ни одна из них не кровоточила, как та, что он сам нанес себе. Та, что глазами было не углядеть.

Прежде он не держал меча. Да и ныне навряд понимал, что пальцы так и сжимают ледяную рукоять. Клинок царапал острием землю и оставлял за собой алые бусины слез.

Он пришел к Безлюдью, потому что больше не к кому было прийти. Не зря врут деды: из чащи, гор и болота нет возврата. А он и не собирался возвращаться. Уж точно не тем, кем вошел в темный лес.

– Ответь мне… – Он сначала хрипел и шептал, как безумный, а потом вскинул лицо к исцарапанному лохматыми ветками небу и закричал: – Ответь!

И Лес ответил. Лес отвечал всем, кто звал его, да не каждый слышал. Тот, кто пришел в чащу умирать, услышал.

– Дай мне… что-нибудь. Хоть что-то! – взмолился мужчина. – Больно! Я не могу… Не хочу… так.

Он в который раз заскреб ногтями по груди, но выдрать то, что так мучило его, не мог. Тьма наползала со всех сторон.

«О чем просишь, человек?»

А человек и сам не ведал. Остановить кровоточащее сердце? Заглушить крик, что так и стоял в ушах? Отсечь руку, что нанесла удар? Забыть то, что разделило жизнь на до и после?

Он встал на колени. Пальцы бессильно разжались, выпуская рукоять, и лезвие сверкнуло в свете ярких, каких не бывает в Людье, звезд.

– Я хочу убить всех их. Чтобы больше никто… Чтобы никому не пришлось сотворить то, что сделал я. Дай мне… силу. Силу, чтобы убить всех змеевиц. Сделай меня Змееловом.

Чаща качнулась ему навстречу. Кивая? Жалея? А может, чая обнять?

Мужчина снова взялся за меч и поднес его к лицу:

– Я готов платить.

– Вы никак ополоумели?!

Колдун отскочил обратно на мостки прежде, чем договорил. Наваждение пропало: теперь болото казалось самым обыкновенным. А Ирга стояла босыми ступнями на мху, глядела на него как на полоумного и ведать не ведала, что за сила таится за тонкой мягкой границей под ее ногами.

– А ты ходи осторожно, чтобы мох не надорвать. Тогда не провалишься, – спокойно велела она. – Без сапог оно сподручнее, потому их и впрямь лучше снять.

Тот, кто взял имя Змеелов, уже и не помнил, когда смеялся в последний раз. Оттого каркающий звук, что раздался из горла, удивил его самого.

– Сапоги… Сапоги? Лягушонок, вы все здесь безумцы, а еще меня боялись. Вы хороните людей… в Безлюдье!

Ирга облизала губы и неуверенно поправила:

– В болоте…

– Вот дуреха… Всего тоньше грань между Людьем и Безлюдьем в лесах, горах и болотах. И вы оставляете своих мертвецов на корм последнему! А после дивитесь, что у вас всякая дрянь заводится! Да на этом острове поганом все кишеть должно нечистью!

Верхняя губа у девки по-звериному вздернулась. Она зашипела:

– Слушай, ты! – Подбежала к колдуну и пихнула его в грудь. – Если не нравится наш остров, так и вали отсюда на все четыре стороны! Но нравы наши судить не моги! Ты здесь не родился, и ты здесь не вырос! И твоего мнения, как нам обходиться с мертвыми, никто не спрашивал! Так хоронили наших дедов и прадедов. Так бабку мою хоронили, так что закрой рот свой грязный!

Всего лучше было бы обездвижить нахалку да так здесь и бросить. Пусть бы сама поглядела, что делает болото с покойниками, когда люди отворачиваются. Змеелов затруднился бы сказать, что остановило его. Наверняка то, что колдовать лишний раз значило снова подвергнуть себя мучениям. Да, иного ответа и быть не могло.

– Ты знать не знаешь, что такое Безлюдье. И что за твари могут вырваться с той стороны. Охота поспорить со мной? Что же, спорь. Но сперва погляди, что защищаешь!

Брезгливо морщась, он подошел к краю мостков и ногой отпихнул труп Костыля подальше. Ирга задохнулась от возмущения, а колдун бросил:

– Это всего-навсего тело. Дух его давно уже увела Хозяйка Тени, а это – туша, которой ты решила подкормить нечистых.

Он прижал колдовку спиной к своей груди и стиснул локти, чтобы не убегла со страху. Пятерней провел перед глазами, как бы срывая пелену:

– Любуйся! Смотри, не отворачивайся!

Они охнули одновременно. Колдун – от привычной боли, которой сопровождалось колдовство, да, пожалуй, еще от отвращения. Его взору предстало Безлюдье, прячущееся за обманчивой красотой Гадючьего Яра. Пропало дышащее жизнью болото, солнце не поливало золотом изумрудную зелень, не подглядывали из воды лягушки и не порхали с ветки на ветку любопытные птицы. Безлюдье полнилось смертью и отчаянием. Черная гночевица пузырилась и дышала смрадом там, где только что лежал мшистый ковер. Там, куда колдун по неосторожности ступил. Из бурлящего густого киселя торчали нагие уродливые деревья. Кора их сочилась кровью. А небо, низкое, душащее сизыми тучами, тяжелое, грозило вот-вот обрушиться на головы. Таково было Безлюдье… для Змеелова.

Ирга тоже ахнула. Но увиденное ею было совсем иным. Свет заливал болото. Не солнечный даже, а свет самого небесного купола, синего, как чистые глаза Звенигласки. Птичий стрекот размножился, и ему вторила еще одна песнь – песнь Безлюдья. Смех водяниц, бормотание лесовчат, перекрикивание ягодцев и свист ветрянок – все сливалось в единую трель. А болото… Болото явилось Ирге золотым озером. На поверхности его лежало тело. Здесь, на границе, покойник будто бы наконец распрямился и расслабился. Окончены земные страдания и мучения, которым подверг Костыля проклятый колдун. Золотое озеро укачивало его на волнах, баюкало и утешало. Тело заворочалось, как живое. То открывало для него свои объятия Безлюдье, тысячей невидимых рук обвивая мертвеца.

– Ну? Нравится? – выдохнул Змеелов над самым ухом.

Завороженная, Ирга и забыла, что тот сжимает ей локти. А от красоты, что творилась вокруг, становилось все равно, что колдун до боли притискивает ее к своей костлявой груди. Она выдохнула:

– Да-а-а…

И сразу поняла, что Змеелов ждал иного ответа. Он развернул ее к себе лицом и встряхнул:

– Ты что, дура, незрячая? Неужто не видишь?!

То, что творило с мертвецом его Безлюдье, всяко было не для девичьих глаз. Трясина рвала тело на куски, обгладывала до костей. А всего страшнее было то, что норовила откусить кусок и от мостков, на которых, как на спасительном плоту, стояли колдун и колдовка.

– Да ты сам на второй глаз ослеп! Оглянись! – улыбнулась Ирга.

На том месте, где тело погрузилось в золотое озеро, вода никак не успокаивалась. Она закрутилась воронкой и достала до самого дна, наверняка таящего еще множество тайн. И оттуда, из глубины, выросло дерево. В Людье деревья были черными и нагими, здесь же на каждом звенела листва. Дерево Костыля вышло поплоше многих, и уж точно ему далеко было до величественного дуба, что отмечал могилу Айры. Но все же несчастной Блаже, приди она в себя хоть на мгновение, не было бы стыдно за сына.

В изумлении Змеелов открыл рот:

– Ты что же, видишь… иное?

Волшебство развеялось, стоило повернуться к брезгливой гримасе колдуна. Мир стал прежним, и Ирга с ним вместе привычно насупилась:

– Я-то все правильно видела. А вот что ты разглядел своим единственным глазом, не знаю.

– Оно обмануло тебя! – Кажется, догадка немало порадовала Змеелова. – Ты не знакома с Безлюдьем, и оно показалось тебе красивым! Оно обмануло тебя, чтобы заманить!

– Зачем меня заманивать? Я ведь и так здесь.

– Я… – Колдун не на шутку растерялся. – Я узнаю это позднее.

Ирга потерла саднящие локти: кажется, на них в самом деле останутся синяки, так крепко ворожей прижимал ее к себе.

– Или, – сказала она, – Безлюдье врало тебе, а мне показалось настоящим.

– Зачем ему мне врать?

– Не знаю. – Она легкомысленно пожала плечами. – Может, потому что ты дурак? На вот.

Из сумы девка достала тряпицу. Развернула. Внутри нашлось два куска хлеба и копченая рыба. Следом отыскался и бурдючок с клюквенной настойкой. Ее Ирга перво-наперво плеснула в мох, а половину хлеба протянула колдуну:

– Ну, бери, что замер?

После сделки с Безлюдьем Змеелов не привык отказываться от еды, ведь теперь точно знал, что она способна спасти жизнь. Но все же подозрительно спросил:

– Зачем это?

Ирга пригубила настойку:

– Помянуть…

* * *

Всего больше Василек сызмальства ненавидел сидеть без дела. Айра нарадоваться не могла и все хвалилась подружкам, какой помощник растет и какой с годами выйдет добрый жених. Другой на его месте стал бы горделив без меры, а Вас только злился. Может, оттого, что кудахчущие старухи норовили то одобрительно за щеку ущипнуть, то свою внучку за него, десятилетку, сосватать. А может, оттого, что, стоило присесть, в голове мошкарой начинали зудеть мысли. И от мыслей тех делалось так горько и пакостно, что хоть на стену лезь!

Матери Василь почти что не помнил. Странное дело, ведь они с сестрой одногодки, но Ирга и колыбельные ее не забыла, и вечно печальную улыбку, и глаза – зеленые, как листва весенняя. А Василь вот забыл… Да и хотел ли вспоминать?

Спокойно делалось, только когда сестра садилась рядом. Только тогда малец мог отложить лопату, косу, стамеску или топор – чем были заняты руки – и перевести дух. Обыкновенно он клонил голову Ирге на колени и слушал. А она уж то враки сочиняла, то песни пела, то просто рассказывала, что за день довелось узнать интересного. Василю было все едино, ведь от одного Иргиного голоса тревоги засыпали, а с ними вместе и сам Василек.

Все переменилось, когда появилась Звенигласка. Сначала песни сестры вроде стали веселее. И немудрено: нелюдимую рыжуху сторонились другие девки, а кому на свете легко живется без подруг? Но день ото дня Иргины песни делались печальнее, и однажды, когда брат сел рядом, она фыркнула и вышла из избы. От волнения Василек проворочался полночи, и тогда для него впервые спела Звенигласка… Пела она для него и теперь. Но легче не делалось. Да и песнь полнилась тревогой: ятрова переживала за Иргу не меньше.

Они сидели на скамье у забора и раздумывали, как быть. Закончив песню, Звенигласка осторожно погладила муженька по ладони, но та, отнятая колдуном, ничего не ощутила.

– Любый мой… – жалобно позвала молодка.

Василь только головой мотнул. Привычно изгнать мысли работой он не мог: как без рук-то?! Оставалось лишь ждать, пока проклятье испарится само собой. Ему-то, Васу, еще повезло. Ржану пришлось куда как хуже, а кузнец Буян так и вовсе только моргать мог. Спрашивать, как теперь быть, староста Первак собрался у волхвы, едва только сможет взяться за весла. А до того велел колдуну не перечить и на рожон не лезть. А как не лезть, если он родную сестру у Василя забрал?!

– Она ведь не со страху со Змееловом осталась, – робко начала Звенигласка. – И называть себя гостем он тоже не заставлял…

– Откуда мне знать, на что его колдунства еще способны? Ирга с ним добрых полночи просидела, может, он ей в голову залез!

С прошлой ночи Звенигласка не сомкнула глаз. Волосы ее растрепались, а синие очи глядели бестолково. Василь хотел бы ласково убрать выбившиеся пряди за уши, но не мог и этого. Он через силу улыбнулся:

– Шла бы ты поспать.

Звенигласка замотала головой:

– Как спать, когда такое творится?!

– Не о тебе пекусь, а о сыне, – пошутил Василь.

Звенигласка привычно нашла ладонью живот, словно тот мог куда-то деться.

– Он тоже за Иргу волнуется, – шепнула она.

Василь прижался лицом к чреву жены. Почудилось или в самом деле донеслось быстрое биение крошечного сердца? Он выдавил:

– Ему – точно не надо. Эту беду я от нашего дома отведу сам. И Иргу верну.

Пальцы Звенигласки зарылись в рыжие волосы. Она неуверенно перебрала кудри.

– Только прежде… Ты прежде спроси, хочет ли она сама домой, – едва слышно закончила она.

Закончила – и вскочила так резво, что Василь решил: рожает!

– Ирга, серденько!

К их двору в самом деле шла рыжая колдовка. И кабы шла одна, Вас решил бы: беда миновала. Но в отдалении за нею следовал колдун. И, будто зная, о ком только что думал тяжкую думу Василь, глядел прямо на него.

Ирга остановилась у калитки, не пожелав входить во двор. Василь же, с трудом поборов желание броситься сестре навстречу, встал с другой стороны забора.

Рисуясь, Ирга потянулась и положила ладони на зубцы, поверх них – подбородок. Гляди, мол, у меня-то все члены работают! Она кивнула на висящие вдоль тела руки брата и сказала:

– К вечеру отойдут.

– Знаю, – кивнул тот. – Что пришла?

– А что, нельзя?

Василек маленько посторонился, чтобы, возникни у сестры такое желание, она легко могла бы открыть калитку:

– Коли домой, так заходи, не медли. А коли посмеяться явилась…

– Что?

– …так смейся! – прорычал Василь.

Ирга вцепилась в забор до побелевших пальцев, едва не перепрыгнула. Но вдруг, словно водой ее окатили, выдохнула и тихо произнесла:

– Мы Костыля похоронили. Как подобает. И… за Блажей я пригляжу.

Василь потупился:

– Спасибо… Он… правда тебя обидел?

Ирга пожала плечами:

– Пьяный дурак. Что с него взять.

– А… этот?

Василь неприязненно покосился на Змеелова. Тот в ответ осклабился и приветственно царапнул ногтями воздух.

Ирга зачем-то потерла локоть.

– Этот… сам обиженный, – буркнула она. – Скотина он порядочная, но авось и правда найдет, кто Костыля убил.

– Ну так и пусть бы искал! Ты тут при чем?

– Я помогаю.

– Голову он тебе задурил! Или того хуже – заколдовал.

Звенигласка весь последний месяц ходила тяжело и медленно. Она, переваливаясь с ноги на ногу, только подоспела.

– Ирга, серденько! Пойдем скорее домой! – позвала она и потянула подругу за рукав.

Ирга отступила назад:

– Я только два слова сказать пришла. Больше не потревожу.

– Ирга, ну что ты?!

В синих очах Звенигласки стояли слезы.

– Никто меня не заколдовывал. И никто не неволил. Коли не оставите нас со Змееловом в покое, я сама вас заколдую!

А Василь возьми да и… засмейся! Смешного-то в сказанном не было нисколько, да только Василька было уже не остановить.

– Заколдуешь? Ты? Ирга, право слово, с тебя уже весь Гадючий Яр животы надрывает! Так ты вдобавок еще и колдовкой заделаться решила?!

Звенигласка переводила испуганный взгляд с брата на сестру и обратно. Она гладила мужа по плечам, но тот все никак не мог сдержать хохота. У Ирги же лицо застыло недвижимой маской.

Змеелов не остался в стороне. Когда он приблизился, Звенигласка двумя руками закрыла живот, еще и сама за мужа спряталась: так страшен он был. Но колдун не наградил никого проклятьем. Он не стал даже разговаривать ни с Васильком, ни со Звениглаской. Он обнял Иргу, пальцами поймал ее подбородок и заставил приподнять лицо. А потом накрыл губы мягким поцелуем.

– Пойдем домой, – сказал он.

Ирга ответила на поцелуй.

Когда они оба отошли, Василь все не мог согнать с лица улыбку. Нервный смех раз за разом вырывался из груди, и казалось, что он повредился рассудком, как случилось некогда с несчастной Блажей.

– Любый мой…

Василек посмотрел на жену и сказал:

– Ну и дурак же я.