Грести Змеелов не спешил, да и в целом выглядел смурнее некуда. Он сидел на носу лодки, напротив Ирги, скрестив руки на груди, и молча буравил ее укоризненным взглядом. Сама же колдовка от волнения тарахтела без умолку.

– Если так подумать, то это вовсе и неплохо, что нас к волхве отправили, – рассуждала она. – Оно, может, и вовсе стоило наперво к ней наведаться, а потом уже, по волховкиному совету, змеевицу искать. Волхва мудра и, сказывают, старше самого острова. Хотя как это она может быть старше? Из норы она никогда не выходит, а пищу и питье приносим ей мы, стало быть, без яровчан и волхвы быть не может. А если еще подумать…

Колдун громко издевательски хмыкнул.

– Что?

– Подумать она решила… Теперь! Вчера думать надо было!

Досада Змеелова была понятна. День назад мстилось, что найти ядовитую тварь труда не составит, а от яровчанской колдовки будет только помощь. Теперь же оказалось, что девка отдаляет его от цели.

А случилась вот что. Едва узнав, чем закончились вечерки, Первак стремглав помчался к волхве. Попросить у нее совета он собирался и так, но повременил, пока отойдет после драки с колдуном рука. Не плыть же на лодке одноруким, утопницам на потеху? Иргу стоило бы запереть в погребе, покуда не станет ясно, хочет ли колдовка кому-то навредить, но тут, как обычно, влезла Шулла: упросила не трогать, дескать, девка сама не ведала, что творит. Когда же староста добрался до волхвы, та (все бабы одинаковы!) возьми да и встань на сторону Перваковой жены! Она потребовала колдовку к себе лично, а прочим яровчанам запретила лезть или хотя бы сопровождать девку.

– А колдун? – заикнулся было Первак.

– А колдун сам ко мне придет, – ответила волхва.

И оказалась права! Змеелов долго грязно ругался сначала с Иргой, а после, во дворе, со старостой. Но, как дошло до дела, добровольно сел в суденышко к провинившейся рыжухе. И теперь вместо того, чтобы ловить ползающую где-то поблизости тварь, они огибали остров в Костылевой лодке. Поначалу староста с несколькими рыбаками держались рядом – достаточно близко, чтобы напоминать колдунам, дескать, не на прогулку вышли, судьба ваша решается, но и достаточно далеко, чтобы не нарушать запрет волхвы. У пояса Первака выразительно поблескивал бесполезный на воде кривой меч. В той же лодке плыл и Василек. Хоть с сестрой они оставались в ссоре, но отпустить ее без присмотра по столь важному поручению он не мог. Однако слово волхвы крепко, пойти против ее воли никак было не можно. Потому, проводив суденышко до середины пути, Первак приказал поворачивать. Лишь напоследок погрозил колдунам кулаком, а Ирга в ответ весело помахала.

Дальше вдоль чавкающего берега, за треснувший холм и по протоке в сторону Лихобора, где в глубокой норе жила волхва, Ирге и Змеелову предстояло добираться вдвоем. Ну, либо покинуть Гадючий Яр и никогда не возвращаться, на что втайне Первак и надеялся.

В Гадючьем Яре грести умели все, но ясно, что девичьи руки уставали куда как быстрее, чем мозолистые лапы рыбаков. Ирга подняла весла – отдышаться. Колдун все так же буравил ее осуждающим взглядом.

– Ну и сидел бы дома! – пробурчала она. – Как будто я без тебя дорогу не нашла бы…

– Я тебя один раз уже от себя отпустил.

– Ну и ничего же не стряслось! Все живы-здоровы, а что Залава заикается, так невелика беда.

Ирга сощурилась на низко висящее дневное светило. Оно то натягивало на свое округлое тело облака, то снова раскрывалось: жарко. И казалось, что солнце одобрительно подмигивает колдовке, наказавшей наконец обидчиков. Ирга ни о чем не жалела.

– Ты в самом деле не понимаешь, что натворила?

Ирга понимала. Самой себе она могла признаться, что знатно перетрухнула, когда злость схлынула, что, пострадай кто из сосельчан, пусть даже та самая Залава, нипочем себе не простила бы. А попадись под горячую руку Шулла?! Но то себе! Змеелову же она ни за что не рассказала бы, какая тяжесть лежит на сердце.

– Ну, шуганула маленько. Невелика беда!

А колдун сидел как поленом по темени стукнутый. Спать он не ложился, а едва рассвело, пошел по избам, где жили девки с вечерок. И только убедившись, что ни одна не покалечилась, позволил себе короткий отдых, но там уже и староста подоспел.

– Дура ты. Выпустить такую силищу! А если бы не сладила?!

– Что же, значит, учитель попался плохой, – обиделась Ирга, – который косу дал, а за какой край ее держать, не объяснил!

Глубокая морщина меж бровей Змеелова обозначилась четче обычного.

– И это правда, – медленно кивнул он. – То моя вина.

– Потому, значит, ты за мной увязался? Чтобы виноватым не остаться?

– А почему бы еще?

И верно, почему? Ирга зло отпихнула от себя рукояти весел, а он продолжил так тихо, что за плеском воды не сразу и расслышишь:

– Однажды я уже отвернулся, когда стоило глядеть не моргая.

– Расскажи!

– Нет.

– Тогда расскажи что-нибудь еще!

– Что?

Ирга подалась вперед, уперев локти в колени:

– Где ты родился, к примеру.

– Не твоего ума дело.

– Как родители назвали? Не Змееловом же!

– Как назвали – так больше не зовут.

– Какие края повидал?

– Все.

Ирга поджала губы. Змеелов глядел на нее прямо и в самом деле не моргал. Но – кукушонок могла бы в том поклясться – едва заметно улыбался.

– Почему во враках сказывают, будто, стоит тебе девки коснуться, она навек в перестарках останется? Проклятье какое?

Тут уж улыбка стала заметна по-настоящему. И до того по-мальчишески задорной она оказалась, что Ирга не сдержалась и улыбнулась в ответ.

– Потому что надо уметь девки так коснуться, чтобы после она абы за кого замуж сама не захотела. Показать?

Ирга рот разинула, не веря своим ушам. Это что же, ей колдун только что непотребство предложил? И поспешно, пока тот в самом деле не перешел к делу, задала следующий вопрос:

– Как ты узнал, что в Яре есть змеевица? Всяко ведь в путь отправился, еще когда Костыль был жив!

Змеелов поскучнел:

– Сны.

Сказал как отрезал, а Ирга задумалась. Ей ведь тоже снились змеи…

– Пророческие?

– Иных у колдунов не бывает.

Лодку все сильнее относило течением от берега, и колдун, отвыкший тратить время попусту, потянулся за веслами:

– Дай!

Суденышко заходило ходуном, едва не начерпав бортами воды. Едва поднявшись, Змеелов покачнулся и снова сел, а со второй попытки и вовсе завалился. Прямо на девку.

От непривычной тяжести стало жарко. Ирга уставилась на мужчину, то ли со страхом ожидая, что тот сделает дальше, то ли и вовсе прося. Лицо его вроде выглядело не таким уставшим, как при первой встрече, а глубокие тени под глазами посветлели. До румянца было далеко, но яровчанские харчи, способные поднять из болота мертвеца, восстанавливали и Змеелова. Сердце заколотилось так громко, что заглушало плеск воды и далекие перекрикивания рыбаков. И как быть: ударить нахала, засмеяться неуклюжести или смутиться, как любая другая девка, – Ирга не знала. Так и лежала, растерянно пялясь на шрам, перечеркивающий белесый слепой глаз. И пока рыжуха, вопреки своему обыкновению, помалкивала, Змеелов осторожно, словно птичьего крыла касаясь, убрал с ее щеки выбившиеся медные пряди. И сразу, словно очнувшись от наваждения, скатился с нее на дно лодки. Рявкнул:

– Не умеешь грести – не берись! Того и гляди до Большой земли течением донесет. Кто потом обратно нас повезет? Ты?

Вот тогда-то Ирга и покраснела. Правда, уже от злости.

– Не нравится – сам за весла садись!

– А я и сажусь! От тебя потому что проку никакого.

– От тебя не больше. Сама бы добралась, небось не потонула бы!

– Угу, чтобы ты еще что натворила? Право слово, от тебя больше вреда, чем пользы! Стоило тебя змеевице подсунуть, она от такого подарочка сама бы голову под меч подставила!

– А может, и стоило! – не подумав, отбрехалась Ирга. – Покамест ты ее даже найти не смог, а я отбиться сумела!

Ой, верно говорят, что болтливых девок сама Хозяйка Тени с собой не берет! Ирга прикусила язык, да поздно.

– Ну-ка повтори.

– Я не подумав…

– Повтори, что сказала. Ты отбилась от змеевицы? Ты ее видела?

Ирга сглотнула, но в пересохшем горле не нашлось ни капли влаги.

– Дай воды, – попросила она.

Змеелов отвязал от пояса флягу, вынул пробку, но, когда Ирга протянула руку, сам приложился к горлышку. Пил он долго и с наслаждением, глядя на девку поверх тары. Напившись, плеснул остатки воды за шиворот и облизнулся:

– Ну?

– Козел!

– Меня обзывали куда как хуже. Ты видела змеевицу?

– Видела. Думаю, что видела…

– Где?

– Вчера. Когда на вечерки шла. Зверье забеспокоилось, а я… Только тень, честное слово! Это могла быть мышь летучая или крыса. Или еж… – жалобно закончила рыжуха.

Много мог сказать Змеелов. Ругани от него Ирга ждала, к тому, что потребует повернуть судно немедля, была готова. Но то, что сказал колдун, стало нежданным, пожалуй, и для него самого.

– Одна больше не ходишь. А теперь сказывай по порядку.

* * *

Золотые монеты чешуек, сверкающие в черной пушистой траве, гибкая плеть тела, шелест на границе слуха, ощутимый только кожей, а никак не ушами… Оказалось, что вспоминать едва ли не страшнее, чем стоять там, в сырой темноте, и ждать, с какой стороны бросится гадюка.

Ирга склонилась к борту лодки, положила подбородок на сцепленные ладони и рассматривала свое отражение в зеленоватой рябой воде. Сам того не замечая, Змеелов греб все быстрее, и казалось, что отражение торопится за Иргой, хочет сказать что-то, упредить, но не поспевает.

– Надо было… Да что уж… – только и бурчал колдун. Живой глаз его вспыхнул жизнью, в мертвом тлели изумрудные искры. – Еще! Что еще помнишь? У чьего дома то было? Железа испугалась или просто исчезла?

Озеро баюкало суденышко в объятиях, высокая трава водяница гладила выпуклое дно, стрекозы неслись вослед, лягушки освобождали дорогу острому носу. Остался позади треснувший холм. Испокон веков не было того, кто не задержался бы тут и не прыснул бы, сравнив северный берег с задом необъятной жабы. В этой части Гадючьего Яра суша, словно задранная волками корова, разваливалась на множество островков. Какие-то казались обманчиво надежными, но яровчане нипочем не сунулись бы к ним, зная, что лодка тут же увязнет, а следом за нею пропадет и неумелый гребец. Протоки сходились и расходились, путались, подобно нитям на полотне неумелой ткачихи. Воздух над густеющей водой дрожал и темнел, напоминая о близости болот. Змеелов не замечал всего этого. Не замечал он также быстро появившихся, а после лопнувших мозолей на ладонях. Он всецело был уже там, в селении. Охотился за гадиной, снова ускользнувшей из-под носа.

– Стой, подожди!

Куда там! Колдун до того разошелся, что не уследил, как дно чиркнуло по чему-то твердому и… живому?

А и лучше бы по живому! Куда как хуже, когда ненароком потревожишь мертвянок – водяных дев, вечно одиноких, вечно голодных, вечно чающих, но не умеющих согреть остывшую в омутах плоть.

Лодка резко провернулась, Ирга едва не свалилась за борт. Спасла лишь многолетняя привычка: девка шарахнулась к противоположному борту. Но беда на том не миновала. Напротив, она только подбиралась. Поднималась с затянутого илом дна, протирала выпученные рыбьи глаза, искала, кто нарушил ее мертвый сон.

Повсюду окрест Гадючьего Яра озеро было илистым и темным. Разглядеть в воде не то что рыбину, а и даже останки огромного змея, что, по слухам, когда-то обитал в этом месте, никак было нельзя. Но протока, куда они угодили по недогляду колдуна, оказалась прозрачна, как слеза. Водица чистейшая, звонкая. Не болото – река! Разве что узкая. Но всего страннее было не это, а то, что Ирга, выросшая на острове и помнящая каждый поворот, протоку не узнавала. Не узнавала она и берегá, то готовые сомкнуться и стиснуть широкими грудями лодку, то расходящиеся далеко-далеко – не рассмотреть.

Когда зазвучала песня, ни Ирга, ни Змеелов не уследили. Колдун вскинулся, готовый творить заклятие, да так и замер с поднятыми руками и остекленевшим взглядом. Что-то в жалельной остановило его. Что-то, что потопило не одну лодку и не одному путнику раньше срока перерезало нить жизни.

Для Ирги звучала своя музыка. Не то веселая, не то печальная – сразу не разберешь. Она то плакала скрипучим деревцем на погосте, то звенела чистым родником.

– Кто там?

Девка перегнулась через борт. Всего важнее стало найти того, чей голос пиявками пробрался в уши.

В воде отразилось нечто давно утерянное. Нечто, чего Ирге не хватало, как духа натопленной избы в промозглый осенний день. В воде отразился брат. Василек, совсем юный, смешливый, с торчащими в разные стороны, непослушными рыжими вихрами. Он сидел на песчаном берегу, подвернув до колен штанины старых замызганных портков, и, по обыкновению, был занят: разделывал свежепойманную рыбу. Кишки и головы кидал обратно в воду, где их тут же собирали вечно голодные быстрокрылые галды – птицы шумные и вредные, но обитающие лишь у самого берега, где всегда можно выпросить угощения у рыбаков. Василь поднял голову и прикрыл глаза козырьком ладони, махнул сестре: ходи сюда!

Ирга потянулась к брату. Упали в воду и сразу отяжелели медные косы. Водяница простерла навстречу прозрачные бледные руки, но Ирга не заметила ни страшной улыбки, широкой, от уха до уха, ни черной глубины, из которой манила ее мертвянка. Смотрела – и видела лишь Василька. Счастливого, каким он был в далеком детстве, еще до смерти Айры, залитого золотым солнечным светом.

– Ирга-а-а!

– Я здесь! Здесь! Иду!

Яркий свет слепил, а вода, чистая, искрящаяся, холодила щеки. Василек отбросил нож и рыбину, ополоснул руки в озере – по воде пошли бурые круги.

– Скорее!

Василек засмеялся, указывая на что-то, прячущееся в слепящем солнечном свете. На… кого-то. Раскаленное колесо дневного светила мешало рассмотреть лицо. Лишь силуэт женский; косу, стекающую с плеча закатным заревом; кику бисерную, с золотой парчовой лентой.

– Мама!

Василек побежал в воду, брызги порскнули в стороны мелкими рыбешками. Ирга рванулась за ним:

– Подожди! Подождите! Мама! Я сейчас!

Она наклонилась сильнее и… бултых!

Стоило телу скрыться на глубине, как от манящей прозрачности воды не осталось и следа. Одна черная и густая, окрашенная Безлюдьем жижа.

А для Змеелова меж тем тянули иную песнь. Горестной она была, страшной. Полной стыда и вины.

– Тебе нет места там, наверху. Лишь чернота и холод, омут и боль ждут тебя. Ты – пустой сосуд, выжженный изнутри. На что надеешься ты, старик, оставаясь под солнцем? Твои волосы поседели, а тело иссыхает, подобно расплющенной телегой лягушке! Ты противишься неотвратимому, тогда как должен быть здесь, со мной. Сдайся, протяни руку, позволь забвению освободить твой разум!

Та, чью личину надела для него утопница, была прекрасна при жизни, и посмертие тоже не изуродовало ее. Водяные девы хитры, что звери! Не зубы с когтями их главное оружие, не песни и уговоры. Всего страшнее то, что мертвянки, подобно водной глади, отражают то, что на душе у попавшейся им добычи. Утопница отражала все: налиты́е влажные губы, гибкий стан, голос, многажды звавший его по имени, и… тонкую алую нить от основания шеи до середины груди. Стоило мертвянке двинуться – нить ширилась, плакала рудой. Змеелов точно помнил, откуда взялась эта нить. А мертвянка будто нарочно двигалась, заставляя с замиранием сердца ждать, когда алая улыбка шрама станет настолько широка, что тело снова развалится на две части. Так же, как это было тогда…

– Ты погубишь ее. Ты сделаешь это снова, так же как было со мной.

Колдун до крови закусил щеку:

– Она не ты.

– Все мы поцелованы Безлюдьем. Все мы одинаковы.

– Она. Не. Ты. Я не позволю ей стать тобой!

– Она уже как я. Потому ведь тебя так тянет к ней?

Горло у колдуна перехватило, когда облик стал зыбким и сменился. Теперь на обнаженных плечах утопницы лежали тяжелые медные косы. Быстрый язык пробежался по тонким губам.

– Я стану ею, коли пожелаешь. Ну же, любый! Не томи! Водица холодна, никто не согреет…

Узкая ладонь скользнула по груди, погладила живот и нырнула меж крепко сжатых бедер.

– Ну же, любый! Согреешь?

Одно выдавало водяницу – глаза. Рыбьи, выпученные. Мертвые.

– Хочешь, твоей стану? Хочешь, знаю ведь! Ну так приди же ко мне. Приди и возьми. Возьми, молю тебя!

Ох, как томительно-сладко было искушение! Как нежен голос и речи – сироп!

Ирга никогда не сказала бы так. Она посмеялась бы над разинувшим рот колдуном, ядовито уколола бы его, ершисто встопорщилась. Гордячка! Она не молила бы – она бы приказала. Такова яровчанская колдовка. Забвение отступило ровно настолько, чтобы Змеелов ощутил, как качнулась лодка, за борт которой свалилась Ирга. Настолько, чтобы на миг плеск воды заглушил манящую песню.

Он вскинул руки и шевельнул губами, вспоминая отгоняющий нечистиков заговор. Изумрудное пламя объяло ладони. Безлюдное пламя, страшное. Имеющее власть над тварями из-за невидимой грани и сжигающее колдуна, владеющего им без права.

Змеелов нехорошо ухмыльнулся:

– Что же, люба моя, дозвалась. Встречай.

И сиганул в воду.

Почернело. Хоть второй глаз выколи – не видать ни зги. Только зеленые лепестки колдовского огня лизали ладони и малость разгоняли тьму. Мертвянки – одна, вторая, третья – острыми зубами впились ему в плечи и бедра, а Змеелов бил их распухшие мертвые хари. Грудь сдавило – не вдохнуть, но острая боль от укусов трезвила его. Так случалось всякий раз, как доходило до боя. В пылу сражения иной приходил в смятение, кричал и устраивал переполох. У Змеелова не так. Стоило пролиться руде – и сознание его прояснялось, а лишние мысли исчезали. Лишь одна цель оставалась пред ним – победа. И нынче победить значило вытащить из омута рыжую колдовку. Потому что лучше было сгинуть вовсе, чем снова остаться одному.

– Любый мой!

Та, что приняла образ колдовки, кинулась к нему, раскрывая объятия, а Змеелов встретил ее ударом в грудину. Мертвая плоть не выдержала: ладони прошли насквозь, сломанные ребра разворотили спину. Морок слетел, сквозь черты Ирги проступила уродливая гримаса утопницы. Тварь опустилась на дно, а на ее месте возникла… другая Ирга? Змеелов ринулся к ней, но та вдруг показала мелкие острые зубы, и колдун увернулся за миг до того, как они вонзились бы в шею. А рядом, крестообразно раскинув руки, повисла в воде третья рыжая колдовка. Подле нее – четвертая. Мертвянки принимали облик тонущей девки. Поди отличи, которая настоящая!

Змеелов закричал от бессилия. Тут бы и потонул, да колдовство прибавило воздуху в легких. Широко загребая, он рванул к одной… Передумав, к другой. Которая?! Мало отличить – успеть надобно! Ирга-то волшебных слов не знает, она захлебнется куда как быстрее.

А утопницы не умолкали:

– Ты не спасешь ее! Погубишь! Погубишь! Погубиш-ш-ш-шь!

Не вода обжигала ему горло, не она камнем давила на грудь. А вина. Тому не страшно потонуть в омуте, кто денно и нощно захлебывается собственной яростью. Ярость слепила его. Но ярость – советчик паршивый, и тогда Змеелов закрыл глаза. Утопницы тут же впились кто в руку, кто в колено, вода окрасилась рудой. Но зато слепец прозрел!

С закрытыми глазами он видел их настоящими – комьями голода и одиночества, льнущими к теплу. Одни тянулись к колдуну, другие – к колдовке.

Ирга горела пламенем посреди черного озера. Без всяких заклятий – ярче и сильнее, чем ладони Змеелова. И как он сразу не почуял ее?! Он встрепенулся, с усилием загреб густеющую воду.

Обыкновенно в Срединных землях время мерили ударами сердца, но сердце у колдуна не билось, и само время во владениях утопниц текло иначе. Казалось, он плыл вечность, раз за разом содрогаясь, но оставаясь на месте. Он плыл, а она умирала. Когда Змеелов, искусанный, израненный, оказался наконец с Иргой рядом, он прильнул к ее губам, словно сам нуждался в воздухе из чужих легких. Колдовство хлынуло изо рта в рот, Ирга открыла глаза, а зеленый безлюдский пламень на ладонях Змеелова вспыхнул так ярко, что мертвянки шарахнулись прочь, подобно крысам в опустевшем овине.

Ирга обвила его шею, и вместе они поднялись на поверхность. Лишь убаюканная озером лодка осталась мертвянкам на потеху, и те не преминули накинуться на нее. Мелкие острые зубы скребли по дереву, оставляя глубокие борозды, и, пока колдун с колдовкой доплыли до берега, от суденышка не осталось ничего.

Едва откашлявшись, Ирга выругалась.

– Обратно-то как добираться будем?! – перво-наперво спросила она.

Змеелов похлопал ее по спине, помогая выбить воду из легких. Фыркнул, скрывая обиду:

– Вот тебе и благодарность!

Девка же все негодовала: лодку упустить в Гадючьем Яре – стыдобища! Примерно такая же, как попасться на уловку мертвянок и вовремя не заткнуть уши. Бывалые-то рыбаки знай рыбу удят, пока подводные девки песни горланят! Воску в уши сунул и только следи, чтобы в стаи не собирались да слишком близко не подплывали. А коли какая настырная попалась, то можно и веслом по хребтине… Эх!

Ирга деловито отжала сначала одну косу, опосля вторую. На колдуна она старалась не глядеть. Наверняка ведь насмехаться будет! Откуда бы ей знать, что Змеелов и сам страху натерпелся, а что сидит весь такой суровый, так то лишь личина, как та, что натянули на себя мертвянки. Рыжуха вытерла нос мокрым рукавом и рявкнула:

– Спасибо!

– Это ты на меня кричишь?

– Это я тебя благодарю! Спасибо, понял?!

Змеелов вздернул угол рта, почти что улыбнувшись, и поднял руки кверху: такое извинение не принять опасно!

– Понял-понял. Больше не буду. Куда дальше-то к вашей волхве?

Ирга вздохнула. Чем ниже опускалось дневное светило к воде, тем больше туч наползало на его место, еще и туман сгущался. Приближалась непогода.

– Потому-то лодки и жалко, – призналась девка. – Волхва живет на опушке Лихобора, и по суше там пока ходил только один. Покойный батька Костыля.