Они вышли на Медячок аккурат с рассветом. Пан – рослый, мышцатый, румяный, с русыми кудрями, стянутыми в хвост и перехваченными тесьмой поперек лба. И Змеелов – хворь ходячая: хромой, кривой, тощий, покрытый ссадинами да ожогами. Пан не сразу и понял, что качающийся от ветра калека и есть его противник:

– Колдун, ты?! Шутишь никак! Да с тобой драться – курам на смех!

Но Змеелов покрепче ухватил рукоять кривого меча, пожалованного старостой, – единственного дельного оружия, что нашлось у яровчан.

– Сначала победи, потом хвались. И повтори при всех, что уберетесь с острова. Если не отрекаешься от своего слова, – добавил Змеелов, повысив голос.

Пан заскрипел зубами:

– Ты не сдохни только раньше, чем я тебя приложу! Что ж, люди, слушайте. Если этот кощей меня убьет… Да что уж! Если хоть поцарапает, сражаясь честно и не ворожа, то Гадючьему Яру жить!

Поразвлечься зрелищем собрались едва ли не все лиходеи: сгрудились вокруг Медячка, теснились и толкались, выбивая себе лучший вид. В ответ на речь Пана несогласно загудели, но слово командира – закон. Пусть даже все остальные законы, людские и божеские, они отринули.

Дневное светило облило золотым светом травы, расплескало лучи по утоптанной земле, поцеловало острую сталь и отразилось в зеленых глазах колдовки, неотрывно следящей за действом и до белых костяшек стиснувшей руку брата. По другую руку от Ирги стояла Звенигласка – решительная и строгая. Соколка она доверила Шулле, потому то и дело озиралась и порывалась укачивать воздух. Лишь они трое с колдуном вместе вышли за тын: семья. Остальные яровчане выглядывали из-за ограды, не рискуя покинуть мнимую защиту старостиного двора, или прильнули к щелям меж бревен. Колдовку же Змеелов не переспорил и лишь велел ей держаться поближе к частоколу и не отпускать рук брата и ятрови.

– Задумал что-то… – попеняла рыжуха.

Он не отпирался:

– Всегда что-то задумываю.

После перекинулся с Васильком парой слов наедине и больше к Ирге не подходил.

Перед тем как поднять оружие, Змеелов повернулся к кукушатам. Коротко кивнул и… улыбнулся. Ирга улыбнулась в ответ и одними губами произнесла: «Возвращайся».

Змеелов не ответил.

Высоко в светлеющем небе встретились два хозяина этих земель: среброкрылый олуп и когтистый вожак галд. Столкнулись грудь в грудь, истыкали облака вырванными перьями, разошлись. Покружили, присматриваясь один к другому, – и снова в бой! А на земле птичьему крику вторил лязг мечей. Еще круг – и новый удар. Бескровный, звонкий, жуткий в утренней тишине.

– Ты меч-то в руках держал когда-нибудь, колдун? – насмехался Пан.

Змеелов тихо ответил:

– Да. В руках – держал.

В самом деле, был он не лучшим мечником. К чему колдуну меч? Но за свою землю кровь пустит и обычно мирный олуп, и мужчина, отрекшийся от стали много лет назад.

Сначала Пан примеривался, ожидая хитрости от противника. Сил вкладывал в удары едва-едва, только припугнуть, не ранить. Но Змеелов выпады принимал неумело, а отбивал из рук вон плохо, дважды и вовсе рукоять едва не вывернулась из жмени. И Пан осмелел. Заходил то справа, то слева и уже не бился – рисовался на радость соратникам! Те подались вперед, ближе, ближе! Не упустить, как старший в очередной раз влупит яровчанину, как шлепнет клинком плашмя поперек спины – унизительно и дерзко. Колдун сражался как умел. А умел он дурно…

– Где ж ты эдакий меч добыл? – насмехался Пан. – Попросил бы, мы бы тебе хороший дали, а не погнутый!

От этих слов Первак, тоже неотрывно следящий за битвой, запунцовел. Кривой шляховский меч в самом деле для рукопашной не годился. То ли дело рубить сплеча, сидя в седле! Самому старосте изведать радость битвы не довелось, но дед сказывал… И староста берег оружие, как умел, в память о далеком предке. Но что толку от того колдуну, обливающемуся пóтом на Медячке?

– Не гневил бы ты добрую сталь, – сощурился против восходящего солнца Змеелов. – Лишь боги свидетели, скольким она сняла головы.

Пан играючи крутанулся и вжикнул клинком снизу вверх. Старенький кривой меч заплакал, зажаловался хозяину, стальная крошка брызнула во все стороны.

– Ты ведать не ведаешь, что такое гнев стали, – сплюнул на священную землю Пан. – Дай-ка я покажу.

Новый удар, уже нешуточный, обрушился на Змеелова, и кривой меч зарылся в землю. Ирга вздрогнула, но сдержала крик. Змеелов хитер, он не вышел бы драться, не просчитав все наперед. Зря только с нею не поделился, уж тогда бы они вдвоем…

– С-с-с… Ирга!

Опомнившись, рыжуха ослабила хватку, и Василек, которому она едва пальцы не отжала, перевел дух.

– Он справится. Он же Змеелов! – ободрил брат.

Ирга кивнула, не вслушиваясь в слова. Все ее существо было на Медячке вместе с колдуном. С тем самым, что едва жизни ее не лишил, что расплел косу, а после обманул, что отворачивался, наверняка пряча отвращение во взгляде… Что стал дороже всех в целом мире! С ним вместе она припадала на больную ногу, с ним валилась наземь и наново поднималась, с ним цедила ругательства сквозь зубы, с ним скалилась, отвечая противнику усмешкой на издевку.

– Нет, колдун, это не дело. – Пан предплечьем поправил повязку на лбу, почти незаметно сползшую. – Ты мне обещал хорошую битву, а сам возишься, что щеня у мамкиной титьки! Быть может, твоя баба пляшет бодрее тебя? – Он повернулся к Ирге. – Ты, рыжуха! Верно, за тебя он сражается? Или все же за синеглазку?

Ирга стиснула зубы, безмолвно выдавая себя, и Пан удовлетворенно кивнул:

– За тебя…

Стоило Пану обратить взор на лягушонка, в Змеелова будто силы вдохнули. Он взвился, развернулся и прыгнул, замахиваясь.

Но где среброкрылому олупу победить галда, коли у одного лишь отчаянный крик, а у другого стальные когти? Пан утек в сторону, как лесной кот. Так ловко, как и не ждешь от воина широкоплечего да мышцатого. Однако ж смог. Разбойники восторженно загудели, взяли в тиски Медячок, почти вылезая на поле брани. Кривой шляховский меч сверкнул на солнце и улетел высоко в небо, царапнул посветлевший свод, сделал дугу и понесся обратно к земле. Прежде чем острие его вонзилось в землю, Пан обошел Змеелова, завалил наземь и легко коснулся клинком шеи. Будь у колдуна сердце, верно, оно забилось бы птичкой… Но рассекать нить, что отмерили Змеелову небесные пряхи, Пан не спешил. Все ж дюже он любил веселый бой.

– Не развлек ты меня, – покачал головой разбойник. – Верно, стоило не тебя звать на битву, а бабу твою. Что, рыжуха, пошла бы?

Ирга ответила тихо, и слова драли пересохшее горло, а губы трескались, больше напоминая змеиные, чем человечьи. Но никто того не разглядел.

– Если убьешь его, я вскрою тебе горло и заставлю глотать собственную кровь.

Пан одобрительно кивнул:

– Вот каков должен быть боец, колдун. – И вновь обратился к кукушонку: – А если не убью? Что выпучилась? Спрашиваю, что сделаешь, если отпущу задохлика?

Взгляды Змеелова и Ирги встретились. Его – предупреждающий. Ее – отчаянный. Верно, стоило все же рассказать рыжухе, какую хитрость задумал Змеелов. Потому что по всему выходило, что не было у него никакой задумки… Ирга облизала пересохшие губы:

– Все.

Не будь у колдуна уже вдоволь седых волос, после этих слов их бы прибавилось.

Пан же надавил на меч, и из крошечной пока раны на шее поверженного проступила черная руда.

– Тогда выходи сюда и покажи, как тебе дорог этот дохляк. Хоть нормального мужика попробуешь. – Пан легонько хлопнул себя ладонью промеж ног. – А я не понравлюсь, так мои парни подмогнут! Найдешь, из кого выбрать!

Лиходеи загоготали, а всех громче и старательнее смеялся Петро, силясь заслужить одобрение старшего.

Что же, у змеевицы имелся подарочек для тех, кто жаждет ее ласки. Унижения ей до конца жизни хватит, ну да к насмешкам она уже привыкла. К тому ж выпусти Ирга клыки пред всей деревней, навряд жить ей придется долго.

– Ладно, – сказала она. – Ладно.

Но выйти вперед не успела: Василек вцепился в одну руку, Звенигласка в другую.

– Сдурела?!

– Серденько, одумайся!

Улучив мгновение, Змеелов подался вперед. Клинок вспорол ему шею сбоку, хлынула кровь, но колдун, обрезая пальцы, подтянул к себе кривой шляховский меч. Ударил по клинку противника, качаясь, встал в полный рост и ударил снова. Пан растерялся, оступился, пропустил, когда лезвия в очередной раз столкнулись, а одна ошибка повлекла за собою следующую. Змеелов коротко выдохнул и саданул врага под коленом. Ткань портков разошлась, окрасилась алым. Пан вскрикнул и лег, а Змеелов приставил меч к его груди и, свободной рукой зажимая рану, крикнул:

– Все! Я пустил ему кровь! Сдержи слово, Пан! Убирайтесь прочь!

Руда – черная и алая – с лихвой напоила мирную землю Медячка. Русые волосы лиходея прилипли ко взмокшему лбу, перечеркнули исказившиеся черты. Не бывать проигрышу из-за эдакой глупости! Он гаркнул:

– Он колдовал! Змеелов колдовал! Он первым нарушил слово!

Бойцы кинулись к командиру – выслужиться перед старшим и добить колдуна. А кто из них двоих обманщик, то никто выяснять не стал. Змеелов успел бы из мести пронзить грудь чужака, но заместо того отбросил шляховский меч в сторону, ведь вовсе не клинок был настоящим его оружием. Сделалось ясно, какую уловку напоследок приберег Змеелов. Он растянул губы в улыбке – и жуткой же она была! Такой, что Пан, позабыв об увечье, шарахнулся и на локтях отполз подальше. Но некуда бежать! Добыча попала в силки!

Змеелов отнял окровавленную руку от шеи и, встав на одно колено, опустил ее на землю.

«Мое колдовство отнимает жизнь; твое дарует», – сказал он как-то кукушонку.

Ходят враки, что рожден он самим туманом. Что мертвый глаз его видит Безлюдье, а сердце, скованное железом, не гонит по телу горячую руду. Что ходит он по свету неприкаянный, и во всяком селе, где заночует, скоро сбивают похоронные короба. Все оттого, что едва коснется кого, так тот падает замертво.

Самая жизнь покидала всех и все, до чего дотягивалось заклятье Змеелова. Иссыхали травы, навечно замирали бабочки и жуки. И разбойники, ринувшиеся к командиру, падали, лишенные возможности шевелиться. Но Змеелов продолжал ворожить, отнимая у лиходеев не только движение, но и жар из руды, воздух из легких, свет из глаз. Змеелов колдовал в последний раз, и колдовал он страшно.

Ирга вцепилась в ладони Васа и Звенигласки. Вот отчего нельзя приближаться к Медячку! Вот отчего нельзя отнимать руки от беззащитных брата с ятровой! Сила кукушонка, доставшаяся от отца, от рождения была противна Змеелововой. И лишь она могла противостоять колдуну.

Сначала умер Пан. Пропал румянец со щек, увяли осенними листьями мышцы, сморщилась побелевшая кожа. Затем пропал блеск из глаз. С главарем рядом лег Петро, так и не переживший свое первое сражение. Споткнулся и завалился навзничь третий боец, за ним четвертый и пятый. Как выпитые пауком мухи, усыхали тела тех, кто покусился на Гадючий Яр. Они корчились и хватали за лодыжки своих же, как когда-то, повинуясь заклятью, мертвый Костыль схватил Иргу. Но если паук насыщается страданиями жертв и набивает брюхо, то Змеелов слабел. Глаза его ввалились, как у покойника, тени под ними стали глубоки, что глазницы в черепе. Краска ушла из тонких губ, обнажились зубы, заострились скулы.

– Он умрет, – поняла Ирга.

Но Василек ее ужаса не разделил. Лишь виновато опустил голову.

– Ты знал?! Знал!

Брат переступил с ноги на ногу. Змеелов в самом деле открыл ему правду перед битвой. И это не Ирга его – это Василек держал сестру крепко-крепко, чтобы не вырвалась и не помешала. Потому что Змеелов собрался избавить Гадючий Яр от чужаков. От всех. И от себя тоже.

Ирга рванулась, но Василь удержал ее. Когда она рванулась вновь, перехватил поперек пояса и поволок к воротам:

– Тебе его не спасти. Все. Все…

Звенигласка семенила следом, придерживая колдовку за локоть. Василька она осуждала, а Змеелова за задуманную глупость и вовсе приложила бы сковородой, но… что, если в самом деле нет иного способа спастись? Как еще яровчанам отогнать беду, если из оружия один затупившийся меч, а из мужиков, чудом не покалеченных, пятеро против нескольких десятков разбойников?

– Пусти! – визжала Ирга. – Пусти! Убью!

Лицо ее исказил оборот – уже не понять, бабу несет Василь али гибкую змею.

– Он ведь умрет!

Староста приоткрыл ворота, чтобы впустить кукушат, а Василек поставил Иргу на землю и гаркнул:

– Может, ему того и надо, не думала?!

Ирга рот разинула. А что, если взаправду? Змеелов, тот самый, о ком враки ходят, проиграл змеевице. Гибель не лучше ли, чем позор? Ведь никогда боле он не поцелует ее, безлюдную тварь. Ведь не только он ее… Выходит, что и Ирга предала колдуна, раз уже обжегшегося? Выходит, Змеелов не собирался возвращаться с этой битвы.

Лишь богам известно, какие еще тяжкие думы пронеслись у Ирги в голове. Выручила Звенигласка. Она все стояла подле кукушат тихо-тихо, как мышка, и глядела то на одного, то на другого. А потом закусила губу и что есть силы толкнула Василька в просвет меж створками ворот, а сама преградила ему путь.

– Мужики не ведают, что им надо, пока мы не скажем! – крикнула она через плечо. – Иди, серденько!

И Ирга пошла. Нет, побежала к лю́бому что есть духу.

Пересохшая земля захрустела под ступнями, просела под весом тела, когда девка бросилась на колени. Она обняла колдуна со спины, обвила руками впалую грудь и горячо зашептала:

– Остановись! Хватит!

Колдун как не слышал, лишь где-то в горле зародился рык. Верно, гнал ее, предательницу, прочь. Ирга вцепилась в его истончившиеся запястья – пальцев легко хватило, чтобы обхватить их. Потянула вверх.

Два колдовства встретились – жизнь и смерть, облобызались, как давние знакомые. Кожа кукушонка, и без того светлая, стала совсем уж мертвецки белой, покрылась морщинами.

– Не губи себя! – взмолилась Ирга.

Змеелов ответил:

– Не жалей меня, лягушонок. Я уже погиб. Но твой дом устоит.

От злости на белой коже колдовки расцвела черная чешуя, рот наполнился горечью яда.

– Он устоит так или иначе, – прошипела она. – Я так сказала!

Хороши у девки ноги! Длинные, стройные! Змеелов любовался ими, когда думал, что Ирга не замечает… Что же, хвост вышел не хуже! Аспидный, будто разрисованный угольком, сверкающий в лучах дневного светила. Бабы, кто до сих пор не смог оторваться от зрелища, в ужасе завизжали, Первак выругался, а Шулла удовлетворенно кивнула: она-то давно докумекала, что к чему. Может, еще раньше, чем кукушата. Губы Ирги потрескались – не так сладки теперь будут ее поцелуи, а на щеках, висках и лбу, подобно шлему, расцвели чешуйки. Раздвоенный язык скользнул по губам, а зелень очей сменилась потусторонним желтым светом: Ирга нырнула во тьму. Туда, где обитали все змеи острова, от волхвы и красавицы Бойги, утратившей человеческий разум, до гадюк, прячущихся в зарослях клюквы на болоте.

– Ирга! Ирга!!!

Не осталось больше Ирги. Сгинул яровчанский перестарок.

Змеелов отнял руки от земли, заключил девку в объятия, но поздно: то не девка уже, а змеевица. Нет… Хозяйка змей! Желтые глаза слепо таращились на него, не узнавая. Змеевица легко хлестнула хвостом, отбрасывая колдуна в сторону.

После начался крик. Кричали все разом – и яровчане, оставшиеся за воротами и спешащие запереть их покрепче, и разбойники. Иные – от страха, впервые встретив безлюдное чудище, иные – подбадривая себя и замахиваясь мечами. Были и те, кто лежал без движения. Скованные ворожбой, но еще живые, они молили спасти их или добить, лишь бы не мучиться. Существо, что прежде звалось Иргой, не отказывало в их мольбе…

Не безымянные злодеи покусились на Гадючий Яр. У каждого за плечами имелась целая жизнь, с горестями и радостями. Шидло, развеселый парень с выбитыми передними зубами, не от большой охоты пошел в разбойники. Был он среди тех, кто оголодал в неурожайный год и кого толкнула на лихую дорожку недоля. Он слег быстро: змеевица и не заметила, как саданула ему, подкравшемуся сзади, хвостом по виску. Дурман был другой – молчаливый и хмурый. Этот резал людей не без радости. Еще мальцом наблюдал он, как батька разделывает поросей, а после, загнанный тумаками в дальний угол, мечтал, как точно так же разделает батьку. Его змеевица подпустила ближе и плюнула в рожу ядом, а когда ослепленный Дурман закатался по земле, добила укусом, быстрым, как нож, вонзающийся свинье меж ребрами. Сивого Проса она задрала когтями. Он ведь и сам любил пускать людям кровь…

Змеелов глядел на нее – и не видел. А и до того рассмотрел ли? Пред взором так и стояла Асса. Ирга плясала так же, как плясала она. Гибкая, быстрая, невозможно красивая… И смертоносная. Убивала так же, как убивала она. Или все же иначе?

– Щур, убереги! Защити! Спаси-и-и-и! – крикнул Рыван, тот из разбойников, что много повидал за жизнь и быстро догадывался, когда пора сложить оружие.

Хороший отряд набрал Пан! Они умели слаженно биться, дышать и… бежать. Когда от Медячка попятился первый, остальные последовали за ним. И закачался частокол вокруг старостиного двора! Все ж не от лихих людей его ставили! Уж точно не от тех, кто живот свой спасает, обезумев от ужаса. В самом деле, не выйди к Пану Змеелов, разбойники снесли бы ворота на раз. Так, как снесли, убегая от змеевицы.

Почитай, каждый яровчанин тем утром получил поцелуй блестящей стали. Кому едва руду остановили, кто хромал не меньше того колдуна, кому попросту рожу замесили, как тесто. Но когда недруги хлынули в ворота, отсиживаться никто не стал. Калечные выстроились рядом с уцелевшими: старостой, вооружившимся сохой, кузнецом Буяном, Ржаном и Васильком. Многие видели, что и кукушонку знатно досталось, когда всем миром бежали к Первакову дому, однако нынче он стоял крепко, словно ни царапины на нем не было. Косули[11], мотыги, серпы и топоры – все пошло в дело. Василек сжимал цеп; им же, раскрутив молотило, встретил недобрых гостей.

– Убирайтесь с нашего острова! Прочь! – крикнул он и ринулся в толпу.

Сколько да чьей пролилось крови, никто уже не считал. Рубились как в последний раз; да он и стал для многих последним. Звенигласка, выросшая в лесном краю, меткая, соорудила из пояса пращу и швыряла камни да черепки в ворогов. Шулла согнала ревущих детей в сарай и заслонила вход. На локте она держала Соколка: раз уж доверили ей эдакую ценность, выпускать не след. А в правой руке – топор.

– Ну, подходи, родимыя! Всех уважу!

Желающие мигом нашлись: любо разбойникам не с мужиками силою мериться, а супротив бабы встать. Ну да и Шулла не из тех была, кого легко пересилить. Наступали на нее сразу двое – побратимы Нерынь и Рабынь. Вознамерились укрыться в сарае, покуда битва не схлынет. Одного Шулла приложила обухом, во второго целилась коленом, да тот оказался дюже шустрым, увернулся. Пришлось метать топор. Ать! И нет сына рабыни, привезенной из далеких южных земель. Зато побратим его, Нерынь, улучил мгновение, ударил Шуллу промеж глаз. Та свалилась, подумав: «Лишь бы Соколка не задавить». Но когда старостина жена прижалась щекой к земле, а Нерынь замахнулся отрубить ей голову, что-то хрустнуло. Поодаль, вытаращив глаза, стояла Звенигласка. Рука ее, сжимающая самодельную пращу, так и не опустилась. Нерынь потянулся к затылку, куда прилетел увесистый камень, но лишь промолвил:

– Змея… – и повалился вперед лицом.

Шулла вскочила, поудобнее перехватила Соколка.

– Может, и змея, – сплюнула она на покойника, – зато наша!

Шуллиному мужу тоже пришлось несладко. Что уж греха таить, в том, что лиходеи нашли дорогу в Гадючий Яр, лишь старосты вина была, и он о том ни на удар сердца не забывал. Потому бился всех злее да в первом ряду. Все ж осталась в нем прадедова шляшенская кровь! Не исчезла, а лишь спалá доселе! Как дошло до дела, Первак оказался бойцом каких поискать – неумелым, но свирепым. Он крутился со своею сохой, то колол, то бил, то резал. И никто не мог приблизиться к нему меньше, чем на длину рассохи[12].

– На! На, получи угощение, на! – приговаривал староста. Все, кто видел его в тот день, могли поклясться, что таким счастливым Первак бывал, лишь когда особенно хорошо подходило тесто для пирогов.

Однако ж не только свои разглядели в старосте бойца. Противники тоже докумекали, что Первак мертвым на пороге ляжет, а в свою избу злодеев не впустит. И тот из них, кто лучше прочих обращался с луком, натянул тетиву…

– Первак!!!

Василек заметил, кинулся наперерез, вопя, упреждая. Куда там! Ор стоял такой, что в ушах звенело!

Вжих!

Изменила удача Васильку… Никого боле не задела стрела, не вильнула под случайным ударом, не ушла в землю. Целился наконечник Перваку в спину, а вошел плавно и ласково под сердце кукушонку. Василек напоследок взмахнул цепом и рухнул как подкошенный. Тут только Первак обернулся. Закричал беспомощно и дико, отпихнул разбойника, походя пожелавшего добить Василька.

Закричала и Звенигласка. Уронила руки; из ладоней выскользнули камешки, заготовленные для броска. И прямо сквозь битву, не глядя по сторонам, пошла к лю́бому.

* * *

Почуяв, что добыча ускользает, змеевица припала к земле и зашипела. Не уйти чужакам! С нею вместе зашипела каждая змея на Гадючьем Яре, а обитало их на острове видимо-невидимо!

«Златоглазые сестрицы! Откликнитесь на зов, ходите до меня! Выбирайтесь из-под колод, выползайте на жаркий слепящий свет, травите, душите, гоните ворогов прочь!» – безмолвно призвала Ирга.

Старая Жаба, вырастившая на своей спине целый остров, услышала молитву и пошевелилась. Вспучилось болото, собирая в морщины деревянные мостки, накренились деревья в Лихоборе, вздрогнула, задышала нора волхвицы. Змеи выползли из нор. И потекли к деревеньке, где уже смешались свои и чужие, друзья и враги.

* * *

Звенигласка сидела подле раненого Василька, ловила сочащуюся из раны кровь. Вас разомкнул побелевшие губы:

– Спасайся… Мне-то уже все едино…

– Нет, хоть[13] моя! С тобой лягу, не покину, не проси!

Горючие слезы ослепили ее, а если бы и видела ползущих мимо змей, Звенигласка с места бы не сдвинулась.

– Змеи… – прохрипел Василек.

И верно: яровчан гадюки не трогали, но чужаков…

– Пусть! – прокричала Звенигласка. – Пусть ужалят, пусть убьют! Я с тобой в Тень отправлюсь!

Холодные гибкие тела скользили мимо них черным ручьем. Звенигласка опустила в тот ручей ладонь и зажмурилась. Пальцы пощекотал раздвоенный язык, но ядовитые клыки не пронзили кожу. Звенигласка неверяще подняла руку к глазам, а Василек, прежде чем испустить дух, счастливо вздохнул:

– Наша… Теперь – наша…

* * *

Те немногие разбойники, кто успел прорваться в старостину избу, может, от змеевицы и спрятались, но не от вездесущих гадюк. Змеи просачивались меж досок в полу, заползали под одежу, выжидали у печи и лавок тех, кто мнил уберечься на высоте. И резкими бросками перекусывали нити жизни злодеев. Никого не пропустили, ни одного не оставили без ядовитого поцелуя.

Мало-помалу гадючий поток иссяк, обнажая тела чужаков. Яровчане опасливо перекликались, выясняя, кто уцелел, и стягивались к Медячку, где творилась своя битва. Змеелов баюкал в объятиях змеевицу – не то обнимал, не то душил. Она извивалась, пытаясь вонзить в него ядовитые зубы, а он держал ее за шею и челюсть, не позволяя раскрыть рта.

– Не уходи, не уходи, Ирга! Сердце мое…

В желтых очах едва тлел изумрудный огонек. Быть может, его пламень разгорится вновь? Колдун развернул ее к себе и, заглянув в глаза, прильнул к узким, измазанным ядом губам.

Прогнившие деревянные мостки покачивались на черной живой реке. Той рекой было несметное число змей и змеевиц, бывших когда-то людьми, но лишившихся рассудка. Мостки тонули в этой реке и разваливались под ногами. Один неверный шаг – и ухнешь во тьму, не выберешься… А впереди, закрыв глаза и раскинув руки в стороны, стояла она.

– Ирга!

Она вздрогнула и сказала:

– Нет.

А после бросилась бежать. Змеелов помчался за нею. По мокрым доскам, по неверной опоре, проваливаясь и оскальзываясь.

– Ирга! И-и-ирга-а-а!

Он бежал, задыхаясь, царапая ногтями шрам против сердца, а тот горел и ныл, словно только что колдуна проткнули раскаленным прутом.

– Вернись ко мне!

Она остановилась. Но не потому, что он докричался. Ирга остановилась там, где мостки ныряли вниз, во тьму. Нырнуть ли за ними вослед? Она стала на последней дощечке, качнулась из стороны в сторону. Змеелов взмолился:

– Не надо…

Она обернулась через плечо:

– Почему?

– Потому что я прошу тебя. Вернись.

– К чему мне возвращаться? К брату? Так у него жена есть. И сын. В деревню? Они видели меня змеей и боле не приблизятся.

– Но и кукушонком не назовут, – неловко пошутил колдун.

Ирга согласилась:

– Не назовут. Некого будет называть. Я отправлюсь туда, где мне место. Матушка поет, слышишь?

Она опустилась на колени, всматриваясь в черную муть. Из нее на Иргу глядела змеевица.

– Не к ним, – с усилием произнес колдун. – Не к ним. Вернись… ко мне.

Ирга кончиками пальцев коснулась отражения. Оно не пропало в водовороте ряби, лишь по-кошачьи сощурилось, как если бы было живым.

– К тебе… Ты убил меня, – укорила она.

– И надеялся умереть с тобой вместе!

Он сделал еще шаг, но мостки предательски просели. Черная муть облизала Ирге колени.

– Ты ненавидишь меня, – шепнула змеевица.

– Я себя ненавижу! За то, что был слеп, оставаясь зрячим! За то, что на тебя глядел – и не видел… Не понимал! Позволь исправить все…

– Нечего исправлять. Я убила тех людей и о том не жалею. Я как она, да? Как Асса?

– Нет. И никогда не была. А я был глупцом, что не видел этого. Ты, ты видела правильно! И Безлюдье, и… все вокруг. А я смотрел лишь в собственное прогнившее нутро! Вернись со мной. Иргой или змеевицей – мне все едино. Вернись, я буду любить тебя!

Ирга поднялась во весь рост.

– Не будешь, – горько усмехнулась она, занося ногу для последнего шага. – У тебя же нет сердца, колдун.

Змеелов стиснул зубы:

– Нет… Но будет. – Он запрокинул голову и закричал так громко, как только мог. Впалая грудь отозвалась резью. – Где ты?! Ты слышишь меня, верно?! Ты везде на этом острове, пропитанном Безлюдьем! Услышь же меня и прими последнюю жертву! Я сам назначил цену, когда купил у тебя колдовство, – пусть так же будет и теперь. Забери всю мою силу.

Ладони вспыхнули зеленым огнем. Змеелов поднял их, задержав на мгновение, а после приложил к векам.

– Забери всю мою силу и имя! Верни мне сердце!

Запахло горелым мясом.

– Нет!

Ирга вскрикнула и кинулась к колдуну, силясь отнять его руки от лица. Отражение ее осталось на месте.

– Остановись!

Тот, кто больше не звался Змееловом, выдавил:

– Я смогу любить тебя так, как ты заслуживаешь.

Ирге почудилось, что и она тоже ослепла: все погрузилось во тьму, а следом засияло ярко-ярко. Свет сочился из груди колдуна, подсвечивал ребра и тонкую кожу, покрытую шрамами. Свет исходил от красного, как раскаленный уголь, сердца.