Не только у кукушонка выдалась беспокойная ночь. Беда накрыла весь Гадючий Яр, да и саму старую Жабу, вырастившую его на своей спине.

На лодке, что по глупости провел по протокам староста, в самом деле приплыло пять человек. И пятый покинул остров прежде, чем яростная колдовка призвала возмездие на головы незваных гостей.

Пятый носил имя Петро. В отряд его взяли последним, потому гоняли почем зря и сваливали на парня тяжелую работу. К примеру, в одиночку пересечь на лодчонке озеро, добраться до большого берега и показать ожидающим там бойцам дорогу, открытую чужакам добросердечным старостой. А перед рассветом привести их, оружных и готовых к бою, в спящую деревню. А уж пустить стрелы, поджечь соломенные крыши, разворошить сундуки с приданым да намотать на руки косы пригожих девиц – это работа для старших, кто не первый раз с мечом соседа навещает, кто умеет лязгом железа говорить, а не языком молоть и, главное, кто сильнее.

Вышло так, что легкий корабль, покамест не нагруженный добычей, обогнал дневное светило и пристал к берегу прежде, чем продрали глаза самые ранние рыбаки. Когда Ирга, грязная, мокрая и дрожащая от холода, выбралась из трясины на погосте, незваные гости уже постучались в первую избу. Жил в той избе не наделенный большим умом, но крепкий Ладынь с женой и тремя детишками. И если за себя стоять он бы еще подумал, то семью в обиду не дал, костьми лег. А напуганная Палаша с ревущими погодками подняли такой крик, что в стороне не остался весь Гадючий Яр. И пошла битва. Жестокая, бесчестная и страшная.

Как налетает на рыбьи туши стая крикливых галд, так налетели и разбойники на одинокую деревеньку. Рубили, не разбирая, муж, жена али дите малое, зверь али человек. Не собирали бережно добро, чая защититься от голодной смерти, а жгли и ломали. В первой избе никого не оставили. Битва зажила своей жизнью – жизнью могучего зверя, шипящего, орущего, рычащего. Мужики спасали не скот, не монетки, припрятанные в подполе, не снедь. Лишь то, что всего дороже в целом мире, – родичей. Но мало кому довелось, выбравшись из горящей избы, скрыться. Голодная сеча настигала всех от мала до велика – ловила на железные когти, рвала стальными зубами и выла, выла, выла!

Обычно трусливый, Дан оборонял старую бабку с вилами наперевес:

– Ну?! Ходи! Ходи ко мне! Всех положу!

Его теснили к стене сарая, а Лая из-за его спины сыпала проклятьями да швыряла в недругов то поленцем, то камнем – что попадется. Одному угодила в бровь – руда залила половину бородатого лица, скрытого предрассветной тьмой. Лиходей страшно взвыл и кинулся вперед, играючи вывернул вилы из Дановой руки. Р-р-раз! И нет парня. Лишь безвольная туша раскинулась под ногами чужака.

– Матушка Жаба! Матушка! Услы-ы-ы-ышь! – заголосила старуха.

Упала на колени, принялась баюкать любимого внучка. Никогда боле не попросит Дан оладушков, никогда не скривится, отпробовав киселька, коли тот недостаточно сладок.

А разбойникам что? Отпихнули бабку и ринулись дальше – по засеянным огородам, по пушистым грядкам, по сочной зелени, по искореженным телам яровчан, не успевших или не пожелавших покинуть свои дома. Как быть?! Куда бежать?! И все, от мала до велика, бежали к дому старосты. Кто от страха и не разбирая дороги, кто трезво рассудив, что в большом доме и стены крепче. Авось сдюжат, отобьются всем миром! Со всеми вместе, защищая жену с сыном, бежал и Василек. Бежал, самую малость медля, чтобы Звенигласка со спеленутым Соколком не отстала и не оступилась, бежал, тщетно защищая тех, с кем плечо к плечу рос и рыбачил, бежал, размахивая острым крюком на цепи, каким притягивали друг к дружке лодки при надобности. А Петро, самый пугливый в отряде разбойников, мог бы поклясться, что глаза рыжего парня светились страшным изумрудным светом в темноте.

Ирга не застала битву. Она дошла до деревни позже, когда бой уже отхлынул от берега и поутих. Кто-то из душегубов, ослушавшись приказа, ворошил лари, теперь уже ничейные, выворачивал их узорчатое нутро, топтал бисерные пояса и выковыривал, как рыбьи глаза, монетки и камни, показавшиеся драгоценными. Те же, кто явился не наживы ради, а веселья для, вместе с командиром стерегли запертые на засов ворота в дом Первака. Могли, конечно, и так поджечь двор – пустить стрелу с промасленной тряпицей; могли и ворота вышибить, найдись бревно потолще. Но медлили, дожидаясь остальных, хозяйничающих в избах. Яровчане же – скулящие бабы, напуганные дети и мужики, те, кого не положили сразу, – дрожали внутри и возносили молитву матушке Жабе. Авось убережет!

Тот из разбойников, что носил меч богаче прочих и алый плащ с золотой пряжкой, стукнул рукоятью в ворота:

– Эй, староста! Что сидишь? Разве так хороший хозяин гостей встречает?

– Хорошему гостю хороший хозяин рад, – был ответ. Отвечала Шулла. – А тех, кто оружным явился, старая Жаба сама со спины стряхнет!

– Да, староста… – разочарованно протянул разбойник. Он носил имя Пан. – Передали мне, что в твоем доме баба верховодит, да не хотел я верить.

Петро зашептал что-то на ухо командиру, тот деловито кивнул:

– Вот что. Сроку вам до рассвета. Либо ворота откроете да встретите нас достойно, либо, уж не обессудь, гости сами войдут да возьмут, что пожелают. – И добавил вполголоса, чтобы только свои слышали: – Хотя что так, что эдак головы не сносишь.

Разбойники захохотали, а в ответ на их смех из-за ворот донесся плач Соколка.

Вот что увидала Ирга.

Но увидала все это колдовка странно: не своими глазами, а глазами десятков гибких и быстрых существ, замерших в траве, спрятавшихся в сырых тенях, – змеиными глазами. А гадюк в Гадючьем Яре жило немало… Лишь благодаря им, тихим и внимательным, пересекла она деревню, ни разу не попавшись чужакам, и добралась до старостиного двора. Подкралась с той стороны, где стоял глухой тын, подпертый трясиной. Здесь, дабы добыча не утекла, тоже устроились двое – мужики рослые, крепкие, но скучающие. Командира они побаивались и приказам его следовали, но всего больше жалели, что не делят добро с товарищами вместе, а мокнут здесь, лишенные развлечений. Что же, колдовка не так давно четверых положила. Уж с двумя как-нибудь справится.

Она вышла из темноты, не таясь. Улыбнулась одному, после другому.

– Добры молодцы! Пожалейте девку неразумную! – взмолилась она, потянув с плеча рукав. – Не хочу гибнуть с остальными вместе! Отпустите меня, что хотите в уплату требуйте!

Мужикам бы поднять шум да отвести рыжуху к Пану. Но командир был строг, а друзья повеселились куда как лучше, чем братья Нару и Лынок. Разве можно себя не побаловать?

Лынок, высокий, гладко выбритый, мог бы показаться Ирге красивым, не встреть она его в такой час. Брат его был приземистее и грубее, словно из теста слепленный, но смотрел так же – влажно и голодно.

– А ты, девка, никак заплутала? Твои все вон, у старостиной жены под юбкой прячутся, – прыснул Лынок. – Не успела?

– Да она нас увидала и решила задержаться! – подхватил Нару.

– Вольнó вам шутить, добры молодцы, – попеняла Ирга. – Не хочу я умирать со всеми вместе… Не губите, молю! Отпустите меня по болоту прочь, а уж я вас отблагодарю!

Рубаха скользнула вниз, обнажая грудь, – у мужиков ум за разум зашел: все мысли перепутались да закипели вместе с кровью.

– Пан услышит – головы нам снимет! – прошипел Нару.

– А мы тихохонько! – ответил Лынок, скидывая телогрею и стеля ее на мокрую землю. – Мы же тихохонько, верно, девка?

Ирга потупилась. Тут бы смущенно зарумяниться, но от злости рыжуха вечно бледнела… Она ответила:

– Как прикажете, добры молодцы… Только не губите…

Лынок приглашающе похлопал по телогрее, и Ирга подошла, опустилась меж мужчинами. Грудь ее, мягкая, высокая, белела во мраке. Хоть и боялся больше брата, а первым полез целоваться Нару. Грубо и больно смял девкино бедро, поспешил задрать юбку. Ирга распахнула рот, позволяя целовать себя глубже…

Не зря волхва гнала колдовку из темного беспамятства, где в единое целое соединились разумы всех змей на острове. Страшным было то место, пропитанное животным неистовством. Но все ж, побывав в нем, Ирга унесла с собою знания, каковые старуха стремилась от нее скрыть. Колдовка подозвала звериное нутро, как осторожного кота, впустила в свою голову… и ощутила, как человечьи зубы сменяются пропитанными ядом змеиными.

– Ай! Кусается, курва! – пожаловался Нару.

– Это я случайно! – оправдалась девка и сама кинулась целовать второго брата.

Ох и быстр яд змеевицы! Прежде чем Лынок завершил поцелуй, Нару свалился. Ни единого звука не издал, а на губах, измазанных ядовитой белесой пеной, навсегда застыла улыбка. Лынок рванулся… Но яд, бегущий по жилам, не остановить. Он лег рядом с братом. Так и остался с бесстыдно приспущенными портками. Найдут товарищи – на смех подымут и не станут оплакивать.

Подкопав бревнышко частокола, во двор Ирга скользнула ужом. А уж как плакала, как обнимала брата, как баюкала Соколка и целовала Звенигласку, радуясь, что семья уцелела, того не стала бы рассказывать никому. Но рассвет близок, а с ним вместе приближалась битва, что яровчанам было не пережить.

Ирга спросила:

– Где Змеелов?

– Ему в болоте гнить самое место… – прошипел Вас.

– Ты его?!.

– Куда мне… – Вас махнул рукой. – Стоило бы там и утопить, когда я увидал, как он тебя… – Брат понизил голос: – Я, как хвост разглядел, ополоумел… А после – раз! – и нет тебя… Думал, убью супостата…

– Так что же, убил?!

– Да дурак я сердобольный! Морду набил и сюда приволок. Судить. Сказал нашим, что он тебя… Только про хвост умолчал. Что же это выходит, Ирга?.. – Василек крепко обнял сестру и прошептал: – Костыля в самом деле ты в Тень отправила?

В другое время Василек куда как больше гневался бы на сестру. Но нынче, сам отведав вражеской крови в битве, едва на ногах стоя, он разве что дивиться мог, да и то самую малость. Быть может, Костыль вовремя утек в Тень: не застал злодейства, настигшего Гадючий Яр.

– Не я. Но Змеелов того не знал. Так где он?

Василек перевел дух и украдкой смахнул каплю пота, выступившую на виске. Все ж сестра не убийца! Счастье, что не знал про пожар и сторожей…

– Да в пристройке… Мы ему маленько кости помяли. Уж не знаю, жив ли. Да и на что он тебе сдался?

– А на то, – Ирга отстранилась и скрестила руки на груди, – что если кто нас от душегубов и избавит, то только он. Так что молись Жабе, Вас, чтоб вы ему не все нутро отбили!

* * *

Маленько Ирга все же слукавила. А впрочем, лукавство, как видно, было у нее в крови – от отца. В самом деле, кто лучше сможет избавить от разбойников, чем колдун, привыкший драться и охотиться, знающий, по его же словам, как любую беду отвадить? Но того больше Ирге хотелось поговорить со Змееловом. Станет ли убеждать его, что колдун ошибся и зазря едва не погубил кукушонка? Навряд. Ведь Змеелов оказался прав: после четырех убитых последовало еще двое. Значит, смерти на том не кончатся. Хотелось иного: взглянуть в его глаза – слепой и зрячий – и молвить…

Ирга помялась на пороге пристройки. В прошлый раз, когда она вошла сюда, четверо купцов отправились на тот свет. А и поделом! Нынче же она шла не забирать жизни, а спасать.

Колдовка толкнула дверь.

Он висел у стены. Веревка, одним концом закинутая на балку под потолком, вторым врезалась в его запястья до черных синяков, но Змеелову не было до того дела. Он не искал удобного положения, не пытался встать или хоть маленько уменьшить боль. Он будто нарочно множил ее, поднимая низко опущенную голову для того лишь, чтобы удариться затылком о дерево. Найдись силы – проломил бы череп. Но сил у Змеелова уже не было. Ни колдовских, ни каких-либо еще. Он висел у стены так, словно не суда ожидал и не казни даже. Ожидал он лишь смерти.

Тихонько скрипнули петли. Ирга вздрогнула и шмыгнула внутрь, прикрыв за собою створку. Едва просочившийся в сарай свет снова померк, но змеевица и без него видела и лежаки, на которых еще несколько дней назад спали разбойники, и бадейку с чистой водой в углу, и колдуна, и шрам на его груди против сердца. Она медленно пошла вперед. Змеелов и не подумал поднять веки. Верно, витал где-то там, где проще свалиться в безумие, чем сохранять ясность рассудка. Ирга тоже побывала там…

Змеелов шагнул на берег Жабьего острова, будучи покрытым многими шрамами, а Гадючий Яр наградил его новыми: ожогами от пожара, синяками и сломанными ребрами от крепких кулаков Василька. А может, после и еще кто добавил, вспоминая былые обиды…

Ирга приблизилась к колдуну. Змеевица – и ее добыча. Во рту стало горько: снова выступил яд. Быстрый язык ощупал заострившиеся зубы, но змеевица приказала им исчезнуть. Мать, рыжая красавица Бойга, убила предателя, и кто бы посмел ее в том обвинить? Убить того, кто Ирге сердце из груди вырвал да растоптал, – это ли не благо?

Она ласково коснулась его щеки, стирая грязь и запекшуюся руду. Как жалок, как слаб он был… Неужто тот самый колдун, в чью сторону яровчане дышать боялись? Ноздри Змеелова встрепенулись, на висках и шее забились жилы; он втянул воздух и открыл глаза.

– Я мнила тебя пылающим костром, – сказала Ирга, – а ты лишь дымящиеся угли.

– Ир… га…

Сколько он не пил? Ночь? Больше? Губы колдуна обложило жесткой коркой, она лопнула и закровила, стоило ему заговорить.

– Я, любый мой. Почто ж ты меня предал? Почто бросил?

Можно убить его быстро. А можно пустить кровь и смотреть, как гаснет свет в глазах – в зрячем и слепом.

Колдун нашел в себе силы искривить рот:

– Что смотришь? Думаешь, сразу меня убить или помучить?

– Думала по роже тебе дать, – неожиданно ответила Ирга, – да места живого не нашла.

Поймала его лицо в чашу ладоней и крепко прижалась губами к губам. Когда она отстранилась, Змеелов протянул с ненавистью, замешенной на восхищении:

– Колдовка…

Ирга поправила:

– Змеевица. – И добавила: – А ты… дурак!

– Знаю, – хмыкнул он. – Как ты спаслась?

Змеевица подбоченилась:

– Я родилась на Жабьем острове. И уж из болота выбираться обучена.

Большими уверенными шагами она пересекла сарайчик, скинула крышку с бадейки и набрала воды в пригоршни. Вернулась и поднесла ладони ко рту Змеелова:

– Пей.

– Чего ради?

– Чтобы ты, дурень, не подох!

Он хотел возразить, но водица остудила горящие от ссадин губы, а колдовство, чистое, сладкое колдовство, что давало Змеелову силы все дни на острове, пощекотало теплыми лучами, и он сдался. Когда его губы прильнули к опустевшим горстям, Ирга сказала:

– Принесу еще.

– Нет! – Нежданный порыв смутил колдуна, но он все же попросил: – Постой так… Еще…

И снова уткнулся лицом в ее руки, как верный пес.

Ирга отняла ладони и молвила:

– Я зла на тебя не держу.

– А стоило бы.

– Да… Но не буду. И не скажу, что ты ошибся. Потому что после тех четверых я в самом деле убила снова. И убью еще, чтобы защитить родных. Матушка тоже защищала меня. От слез и обиды. От целого мира. От всего, от чего должна мать уберечь свое дите. Жаль только, что попался ей Костыль. Уж он-то мне точно навредить не мог.

– Матушка… – прошептал Змеелов. Откинул голову назад, ударившись о стену так громко, что пошел гул. – Конечно, это была не ты, а твоя мать. Ну я дурак…

– Дурак и есть, – согласилась Ирга. – Но пожалеть себя и позже можно. А нынче времени не осталось. Ты говорил, что любую беду отвадить можешь, – так докажи. На острове чужаки. Все выжившие схоронились у старосты, но с рассветом перебьют и их. Хочешь искупить вину? Тогда придумай, как нам победить.

Змеелов изломил брови, и на миг Ирге почудилось, что не было меж ними ни запретной близости, ни предательства. Одна лишь глупая ошибка, что через день забудется. Колдун фыркнул:

– Кто сказал, что я собираюсь искупать вину?

– Я сказала! – отрезала Ирга. – Потому что иначе прямо тут тебя придушу! Ну? Поможешь или нет?

Колдун напоказ вздохнул:

– С вами спорить себе дороже…

– Со змеевицами? Колдовками?

– Да с бабами.

* * *

Пока Ирга говорила со Змееловом, у Василька с Перваком тоже вышел непростой разговор. Признаться, когда разбойники на пороге, всего меньше старосту заботили разборки местных, а колдуна, что уж греха таить, он уже мысленно считал частью Гадючьего Яра. Но и оставить без внимания случившееся нельзя. Отозвав Василя в сторонку, Первак поймал его за ухо, как нашкодившего пацана, и прошипел:

– Это мне что еще такое?! Ты разве не клялся, что своими глазами видел, как колдун сестру твою утопил?! И что же?! Пришла живая и здоровая!

– Не потонула потому что, – отбрехался Василек. – Ай! Больно! Пусти ухо!

– Мы из-за твоего навета едва человека насмерть не забили, а ты тут шутки шутишь?! Отвечай, чем колдун тебе не угодил!

Неясно, как бы дело кончилось, но тут вмешался сам колдун. Опираясь на Иргино плечо и сильно хромая, он вышел из пристройки и направился к старосте.

– Рожей не вышел, вот мне все ее подправить и норовят, – пошутил он.

– А ты вообще не лезь, не про тебя… Ой! – Первак запнулся и посерьезнел, а после поклонился и виновато попросил: – Не серчай, колдун. Мы, яровчане, на расправу скорые, а ты особо ни с кем добр не был. Вот и…

Змеелов отмахнулся:

– То дело прошлое. Лучше скажи, что за гости к нам пожаловали, чего хотят и чем оружны.

Колдун слушал Первака серьезно, не перебивая и насупив брови. Однако без толку: разглядели яровчане мало, а что разглядели, то со страху додумали, вражды ни с кем не водили, а чего ждать от разбойников, не знали. Одно было ясно: выступать с битвой смерти подобно. Мужики, кто мог дать отпор неприятелю, либо полегли на берегу, либо доковыляли до старосты раненые, а от баб и детей толку чуть… И в обратном колдуна не смогли убедить ни рвущийся за ворота Василек, ни бабка Лая, готовая до последнего вздоха мстить за любимого внучка.

Наконец Змеелов сказал:

– Наперво я пойду один. Поглядим, до чего договориться сможем. Небось колдуна они среди вас не ждали.

И, не тратя время попусту, развернулся да пошел. Так легко и просто, будто к окошку – проверить, не сбежала ли со двора курица. Ирга догнала его на полпути, поймала за рукав.

– Мы будем колдовать? – спросила она.

Змеелов поглядел на нее странно и не ответил.

– Я говорила с волхвой, – не унималась Ирга, – я теперь многое умею! Хочу – ядом плююсь, хочу – змеиными глазами гляжу. А если покумекать…

Она лепетала и лепетала, а колдун мрачнел. Наконец разомкнул узкие губы:

– Нет. Ты останешься здесь и никогда, слышишь! – Он сжал плечи Ирги. – Никогда больше никого не убьешь!

Змеевица сощурилась:

– Враги явились на мой остров. В мой дом. Думаешь, в стороне стоять стану? Я просила у тебя помощи, совета, быть может. А ты что удумал?

– Тебя спасти.

Колдовка резко вывернулась из его ладоней.

– А может, меня и не надо спасать! – крикнула она. – Может, тебя самого… Куда ты один пойдешь?! Проиграешь ведь!

Змеелов искривил рот и на миг поглядел в небо, пока еще затянутое плащом Хозяйки Тени. Серебряные звезды на нем побледнели: то души умерших отворачивались, не желая глядеть на творящееся пред ними бесчинство.

– Небесные пряхи умеют шутить, – сказал Змеелов. И, помолчав, добавил: – Я уже проиграл. Проиграл тебе, ляг… маленькая змеевица.

«И хотя бы уйду достойно», – мог бы досказать он. Мог, но не стал. Потому что рыжая колдовка ершиста и упряма донельзя. Потому что наверняка помешает ему и придумает, как еще победить врагов. И потому, что Змеелов слишком слаб, чтобы воспретить ей.

Он коснулся кончиками пальцев ее щеки. Невидимые простому глазу, но ощутимые для колдуна змеиные чешуйки оцарапали кожу. И как это раньше он их не заметил? Не хотел? Пальцы скользнули к подбородку и погладили шею. Да уж, колдун, змеелов из тебя не вышел! Он прильнул к ее губам, в последний раз напитываясь силой и теплом. А Ирга, та, кого он едва не лишил семьи и дома, едва в мрачное Безлюдье не отправил, ответила на поцелуй.

Змеелов оторвал себя от рыжего кукушонка и зашагал к частоколу, стараясь хромать как можно незаметнее. Прислонился лбом к воротам и долго стоял, то ли прислушиваясь, то ли магича. Наконец попросту гаркнул:

– Эй, кто там? Старшего кликните.

Из-за ворот раздался смех:

– А тебе зачем? Рассвет близок, скоро так и эдак с Паном повстречаешься.

Новый взрыв шуток и хохота Змеелов переждал. Ответил, лишь когда стало тихо:

– Вы ведь на нашу землю как торговцы явились. Ну так давайте торговаться. Змеелов найдет, чем заплатить.

На сей раз никто не смеялся. Одно дело – напасть на спящую рыбацкую деревеньку, совсем иное, если в деревеньке живет колдун, да не абы какой.

– Ладно уж. Будет тебе старший.

Ясно, пришлось подождать. Не для того Пан стращал всех без разбору – и своих, и чужих, чтобы по первому зову бежать к какому-то колдуну, будь он хоть сотню раз Змееловом, о котором враки сказывают. Но все ж любопытство победило, и Пан приблизился к воротам. Он сел на землю, оперся спиной о пропитанное утренним холодом дерево, подогнул одну ногу: рассветом любуется, только и всего. Но меч Пан взял тоже. Отстегнул ножны и положил рядом, чтобы, случись что, не пришлось тянуться. И тогда только заговорил:

– Колдун, значит.

Змеелов стоял по другую сторону ворот, не позволяя себе сесть. Мало сил в нем осталось: сядет – не подымется.

– Выходит, что так, – ответил он.

– Змеелов? Неужто тот самый, про которого бабы врут?

– Чего про меня врут, того не ведаю. Но навряд сильно приукрасили. Тебя-то как величают?

– Паном. И обыкновенно сразу после низко кланяются.

– Целую землю, – хмыкнул колдун, не шелохнувшись.

Пан не был глуп. Глупцы в старших ходят редко и недолго. Горд без меры и падок на золото. Но того больше Пан любил хорошую битву, когда правого и виноватого выбирают не люди и не боги, а одна лишь сверкающая сталь. Упускать эдакое веселие он не собирался ни за какую плату. Однако поторговаться с самим Змееловом кто ж откажется?

– И ты, стало быть, за этих… деревенских.

Змеелов подумал и ответил:

– Я, стало быть, за них. Я один из них.

Пан опустил ладонь на рукоять меча, погладил засаленную кожаную оплетку:

– Давно ли?

– Недавно, – честно ответил Змеелов. – Потому предлагаю тебе разойтись миром. В Гадючьем Яре есть колдун, стало быть, твоих людей поляжет немерено, даже если наши полягут все. Стоит ли оно того?

Пан подкрутил усы и поправил на высоком лбу тесьму, удерживающую волосы, чтобы не лезли в глаза в битве.

– А кто сказал, что я радею за своих людей? Полягут эти – наберу новых. Не трать силы почем зря. А того лучше переметнись к нам. Авось и тебе достанется монета звонкая да девка красная. Что, Змеелов, сказывай, присмотрел себе девку на острове? Небось потому себя яровчанином и мнишь?

На это Змеелов не нашел, что ответить. Потому что Пан был неглуп, и он был прав. Вот только сама девка навряд позволит еще раз косы ей расплести после того, что меж ними случилось. Сотворить для нее хоть что-нито хорошее, чтобы в памяти остались не только страшное заклятье с изумрудным колдовским кругом, и сгинуть – это ли не благо?

Пан протянул:

– Вот оно что… Слушай, колдун. От четверых людей, что я отправил в Гадючий Яр, вестей нет. Думается, как и их самих. Сказать по правде, невелика потеря, но и оставить их без отмщения я не могу. Так что, если ты пришел обещать мне ярмо или откуп, зря стараешься. Яровчане от нас только кровью откупятся. Забирай свою бабу и давай к нам. Вот мое слово: ее никто не тронет. Остальных – положим.

Все силы, что вернулись к Змеелову на острове благодаря колдовке, сгинули в пожаре да Безлюдье. Колдун умирал, как умирал, впервые ступив на Жабий берег. И, верно, стоило послушать Пана, чтобы спасти хотя бы лягушонка…

– Слову твоему верить можно?

Мозолистые пальцы Пана сомкнулись на рукояти меча: капкан захлопнулся.

– А как же!

Вот только капканы выставили оба: и разбойник, и колдун.

– Тогда не лучше ли выйти грудь на грудь? – предложил Змеелов. – Рассказали мне, как твои люди вели себя в деревне. И сейчас я послушал достаточно. Ты ведь не наживы ради привел сюда корабль. Только ради битвы. И я предлагаю тебе битву, каковой боле ты не найдешь нигде. Предлагаю сразиться со мной, один против одного. Без колдовства.

Давненько Змеелов не брал в руки меча… С тех самых пор, как рассек надвое женщину, что называл женою. И всего меньше желал вновь ощутить тяжесть стали в руках.

Зато Пан меч не выпускал столько, сколько себя помнил. И от боя отказываться не привык.

– Добро. Победишь меня – уберемся восвояси. Нет…

– Я не проиграю, – перебил Змеелов. И шепотом добавил: – Не тебе.