Шесть лет спустя.

Змейка была загляденЬе! Аспидная, с золотыми лентами по угольной чешуе. И длиннющая, каких поискать! Чешуйки ее переливались на редком в такую пору солнце. Весна едва содрала белое мясо с сырых костей Лихобора, а зима, скаля гниющие желтоватые зубы, отползла в болотистые овраги, но воздух уже пах не морозом, а теплой сыростью. А теперь еще и дневное светило растолкало неповоротливые тучи, дабы пробудившиеся после спячки полозы и гады, утопницы и лесовчата, да и сами яровчане наконец погрелись в его пшеничных лучах.

Весенело…

Соколок гадюки не боялся нисколечки, но мимо скользнул бочком: не спугнуть бы, не обидеть. Оставил влажные следы босых ног на крыльце, потянул тяжелую для мальца дверь:

– Ирга!

В избе стоял теплый и ласковый дух печева: поворот года к лету встречали в каждом дворе. Хозяюшка трудилась в кухне: пироги следовало начинить мелко порубленной требушкой с жареным луком. Богатое лакомство после нескольких месяцев на опостылевшей рыбе!

Некогда соседи в шутку прозвали рыжуху перестарком. Еще величали иначе – кукушонком. Нынче же язык бы не повернулся сказать дурное про эдакую красавицу. Округлившаяся, румяная, испачкавшаяся в муке, Ирга ходила степенно, а двигалась неспешно: мешал обтянутый поневой живот. Когда-то она посмеивалась над ятровой, мол, переваливается, аки утка, с ноги на ногу. И на – сама оказалась на месте Звенигласки. Какой уж теперь перестарок! Самая что ни на есть молодуха! Хотя, сказать по правде, маленько все же Ирга скучала по своему прозванию. Быть может, потому, что к кукушонку то и дело наведывалась гостья?

– А что это за лялечка? Не узнаю! Чья? – привычно пошутила рыжуха, раскрывая объятия.

Не дожидаясь, пока тетка повернется да неуклюже приблизится, Соколок сам прошлепал к столу, вскарабкался на лавку, скорей отщипнул кусок от вспухшего теста – ажно из квашни высунулось, приманивает! – и покорно подставил чело для поцелуя.

– Я уже не лялечка, – чинно ответствовал он, торопясь проглотить лакомство.

Ирга пригладила упрямо встопорщившиеся пшеничные вихры – в мать, коснулась губами темени:

– И как же величать тебя прикажешь, братучадушко?

– Сокол Васильевич, – ответствовал малец, важно надувая щеки. – А коли угостишь чем, еще и добрую весть скажу!

Ирга шутливо нахмурилась:

– А мамке передам, что ты торговаться удумал? И добавлю, что опять босым по улице носишься!

– А то ты сама часто в обувке!

Ирга пошевелила пальцами босых ног. В самом деле, привычку натягивать сапожки она так и не заимела, хотя теперь-то у нее не один на двоих со Звениглаской сундук с нарядами, а собственных два. Имелись там и сапожки, и онучи с поршнями, и копытца, и лапоточки – чего душа пожелает! А уж сколько бисерных уборов да цветастых сарафанов – не перечесть! Баловал зазнобушку неулыбчивый муж, с ней лишь ласков был. И уж старался изо всех сил, чтобы никто не сказал, дескать, пригрела Ирга слепца, а сама хозяйство тащит. Нет, тот, кто раньше звался Змееловом, был не таков! Слепцом он видел поболе зрячих, а уж зелья, вары да снадобья готовил такие, что за них на Большой земле платили золотом. Но жена все одно ходила босая – смех да и только!

– Ну, хитрец! – восхитилась Ирга. – И в кого только?

Соколок выпятил грудь:

– Знамо в кого! В батю! Медку-то дашь?

– Затрещину бы тебе…

Но кашник[14] с угощением Ирга таки достала, стараясь над ним поменьше дышать. Обида у нее на мужа была страшная: от любимого лакомства рыжуху отворотило с того самого дня, как колдовка ощутила под сердцем тяжесть. А варить такое зелье, чтобы не плохело от одного вида меда, супружник отказывался.

– Перетерпишь, – говорил твердо и поджимал тонкие губы, дескать, кончен разговор. А после сцеживал улыбку в кулак.

– Ладно уж… Да смотри все не ешь! А то Звенигласка нас с тобой за чубы-то оттаскает, не поглядит, кто ей родня. Весть-то хоть стоящая?

Ложку Соколок не взял, сунул в кашник ладонь и ну облизывать!

– А ты сама погляди! Гостья у тебя во дворе, на завалинке греется.

– Что ж сразу не сказал?! Проснулась никак?!

Ирга всплеснула руками, кинулась к двери, вернулась. Суетливо достала молока из погреба, налила в блюдце и, стараясь не расплескать, выскочила на улицу. Босая, ясно.

Змейка дождалась. Отчего бы не дождаться? Почитай, пятый год ей с поклоном угощение подносят. Своим звериным умишком она, конечно, не понимала, отчего так, но рыжую хозяюшку берегла и зорко следила, чтобы какой нечистик не цапнул, заигравшись, за пятку, чтобы крысы не плодились в подполе да не портили припасы и чтобы лихой человек не подошел. Отчего-то последнее Иргу кручинило, и она подолгу глядела змейке в бусинки глаз, беззвучно внушая, что жалить никого нельзя. Змейка качала гладкой головой, но слушалась и за то получала молоко.

– Ну, здравствуй, красавица Бойга, – поздоровалась Ирга. – Хорошо ли спалось под снегом, ладно ли лежалось?

Змейка не ответила, да Ирга и сама знала, что не осталось в ней ничего ни от любящей матери, ни от жестокой змеевицы. Знала, но все равно всякий раз выносила блюдце молока.

Вскоре поспели пироги. Соколок помогал укладывать: десять в корзину, один за пазуху, а Ирга делала вид, будто не замечает. Корзину, пыхтя от натуги, малец тоже поволок сам.

– Ты на сносях, тебе негоже, – нахмурился он.

Ирга только хмыкнула. Ишь чего удумали! Малец нагляделся, как оберегает Иргу муж, и ну так же! Воды не принеси, белье к мосткам не таскай… Эдак скоро ей и вовсе воспретят с перины подыматься, тьфу!

Стоило вспомнить милого, как тот в самом деле явился. Забегавшийся: успел с утра на лодчонке до большого берега, отвез снадобье от легочной хвори на ярмарку – и обратно. С собой зельевар обыкновенно брал младшего кузнецова брата. Раньше парнишка жил у родни за озером, но после беды, что проредила яровчанских мужиков шесть лет назад, вернулся в родной Жабий край и как мог помогал брату. Помогать было в чем: самого Буяна лиходеи укоротили на полноги, однако кузнец не жаловался и любимое дело родичу не уступил. Потому паренек приноровился ходить след в след за бывшим колдуном: ну как секреты снадобий раскроет? Змеелов секретов не таил и прочь ученика не гнал. А что тоже в помощи не нуждался, и так всем ясно.

Зельевар принюхался и безошибочно протянул руку к корзине:

– Дай.

– Вот еще! – Соколок показал язык и уцепился за Иргину юбку. Ревнивец!

Рыжуха только руками развела:

– Надолго оставил одну, сердце мое. Видишь, уже новый защитник появился.

– Увел, стало быть.

Густые брови сошлись на переносице, и изуродованный шрамами лик Змеелова стал особенно страшен. Но белесые глаза в кружеве ожога светились насмешкой.

– Увел! – кивнул Соколок. – Без присмотру не оставляй потому что.

Змеелов одобрительно растрепал пшеничные вихры, едва приглаженные Иргой:

– Ну как же без присмотру? С ней ты.

Они неспешно шли по Гадючьему Яру и кивали в ответ на уважительные поклоны. А что бы им и не быть уважительными! Змеелов, живота не пожалевший на защиту деревни, колдовка, что умеет говорить со змеями да сама змеей обращаться, коли ее разозлить. Поначалу их побаивались, но слишком многое свалилось на Гадючий Яр, чтобы тревожиться еще и о соседях. Со временем забылось и то, как страшно ворожил Змеелов, и то, как остры клыки у змеевицы.

Ирга оступилась, но чутье, как водится, не подвело колдуна: подставил руку, аккурат чтобы зазнобушка оперлась.

– И как ты все видишь? – в который раз подивилась рыжуха.

А он ответил:

– Сердцем. Цела?

Колдовка таинственно улыбнулась и прижала мужнину ладонь к животу. Шепнула:

– Толкается!

Многие невзгоды оставили следы на лице и теле колдуна. Шрамы и ноющие в непогоду кости, некогда сломанные, ожоги и слепота, хромота, ставшая с годами почти незаметной, но не пропавшая. Он все так же был худ и ел за четверых, особливо когда готовила Ирга, но калекой назвать его язык не повернулся бы ни у кого. Ибо ел Змеелов за четверых, но работал за десятерых; был седым, да умным; хромым, да быстрым; слепым… но наконец-то прозревшим. И нынче, глядя, как разглаживаются морщины на его напряженном лице, Ирга думала, что красивее мужчины не встречала.

А тот, кто звался уже не Змееловом, а Ясенником, не думал вовсе: у него под ладонью толкалась дочь.

* * *

В недобрый час Медячок знатно напился горячей руды, потому, едва выходив раненых и отправив в Тень погибших, местные долго кружили посолонь с дымящимися лучинами и мели крапивой, дабы очистить и попросить прощения у священной земли. И ныне там, где когда-то торжествовала смерть, славили жизнь.

На Встречу, как водится, собрался весь Жабий остров. На длинных выскобленных столах теснились кушанья: каждая хозяюшка норовила показать мастерство. Девки нарядились кто во что горазд, нарумянили щеки – невестились, зная, что на праздники староста нарочно приглашает в Гадючий Яр молодцев да ставит условие: коли с кем-то залюбишься, то остаешься на острове, пока иного невеста не пожелает. Так мало-помалу вновь заселялись опустевшие избы, поднимались проломленные крыши, а матушка Жаба сыто раздувала бока. Но всех больше празднику радовались дети! Они носились по двору старосты, не застав или уже позабыв, что творилось на этом самом месте. С ними вместе носилась безумная Блажа. Рассудок ее так и не прояснился, однако, возясь с ребятней, она и сама мало-помалу взрослела, заделавшись наконец нянькой и помощницей для уставших матерей. За то в каждом доме ее привечали, случалось, и спорили, у кого нынче Блаже гостить. А работы ей хватало! Словно винясь за то, что не сумела отвадить злодеев от своих людей, старая Жаба каждый год благословляла баб трудом. Ирга только дивиться успевала: Залава, казалось бы, едва разродилась, а уже вновь любовно поглаживала живот, Шулла, хоть и не молода, а туда же, в который раз обещала Перваку сына. И конечно, Звенигласка.

– Лялечки мои!

Ирга опустилась на колени, а мальчишки-погодки, пока еще не такие взрослые, как Соколок, и дозволяющие звать себя лялечками, облепили тетку. Старший брат тут же недовольно зашикал:

– Ну куда, куда налетели, галды!

Некогда Ирга звала его Бедой и корила за то, что сыновец родного дома ее лишил. Нынче же Соколок, вдумчивый и строгий, все больше прятался у тетки от шумной ребятни и перенимал повадки Змеелова-Ясенника, словно тот был ему отцом. У невестушки поначалу глаза оттого на мокром месте были, но чуть погодя, народив второго и третьего, выгоду она смекнула. Вот и нынче едва поспевала за двумя сыновьями, что уж про третьего говорить.

– Серденько, заждались тебя!

Звенигласка будто и не изменилась за эти годы. Роды ничуть не состарили ее и не согнули спины, а глаза, огромные и синие, как озера, были все так же по-детски наивны.

– Мамка, на!

Корзину Соколок отнес к общему столу, но из-за пазухи вынул три загодя припрятанных пирога: братьям и мамке.

– Опять небось не поела, – буркнул он.

Звенигласка задумалась о чем-то и рассеянно улыбнулась:

– И верно, запамятовала. Пока за этими мальками уследишь…

Сын деловито кивнул и последний пирог понес Блаже.

Яровчане подковой выстроились меж Медячком и распахнутыми настежь воротами старостиного двора, оставив посеред малость места. Ирга подобралась, словно это ей предстояло держать слово на Встрече весны. Первак, стоящий по правую руку от нее, шепнул:

– Что, боязно?

– С чего это?

– А то я не вижу! Не боись, я всему его научил!

– Ну-ка цыц! – оборвала обоих Шулла.

А Ясенец сжал руку жены.

Пискнула жалейка с одного края подковы, ей отозвалась свирель с другого; девки тоненько затянули песню, а бабы подхватили. И из ворот, в белом балахоне, подметающем землю, вышел… Василек. Он изо всех сил хмурился, но нет-нет, а срывался на улыбку: дело-то серьезное, да. Но радостное! Новый староста занял нарочно для него оставленное место и вскинул руки к небу, открыл рот, чтобы пересказать длинную и сложную речь, переданную Перваком вместе с нелегкой ношей… и закрыл. Белозубо улыбнулся, ударил себя по бедру и гаркнул:

– А ну, бабы, пой! Довольно мы на Жабьем острове плакали, пора и повеселиться! – Из складок балахона серебряной стрекозой вынырнул нож. Василек прижал его к раскрытой ладони. – Так заведено, что староста поит священную землю своей кровью.

– Да твоей она уже хлебнула! – весело отозвался кузнец Буян.

Василек кивнул, полоснул лезвием по коже. Рубиновая капля сорвалась и упала наземь.

– Так и пусть все раны Гадючьего Яра затягиваются так же, как мои!

Он повыше поднял руку, являя чудо, которое, конечно же, никого не удивило. Одно дело – когда мертвец восстает, хрипит и вынимает стрелу из страшной раны, а та затягивается на глазах; совсем другое – когда всем ясно, чего ждать. Сколько себя помнил, Василек был везуч и крепок здоровьем. Но лишь шесть лет назад узнал, насколько же сильна змеиная кровь и какие раны она может зарастить.

Взгляды кукушат встретились. Ирга улыбнулась Васильку, а брат – Ирге.

Конец

Ноябрь 2024 года