Он нутром чуял, что колдовка сидит рядом. И внутренним чутьем же знал, что она не отошла от него за день ни разу. Потому спросил, не открывая глаз:

– Что ты натворила?

Она отозвалась спокойно. Так, как могла бы отозваться та, другая. Его первая…

– Баня старая. Все равно перестраивать.

Некого винить. Лишь себя самого. Он показал ей Безлюдье. Он научил ее, как обходиться с колдовством. Он создал Ассу из глупой девчонки.

– Это ведь была ты.

Змеелов поднял веки и вперился зрячим глазом в дощатый потолок, не в силах перевести взгляд на колдовку. Вдруг она посмотрит на него так же – высокомерно и с жалостью. Так, как смотрела Асса даже тогда, когда клинок рассек надвое ее гибкое змеиное тело.

– И что с того?

Знала. И что спросит, и что укорит. Знала и ждала, заранее заготовив ответ. Ни о чем не жалела.

– Ты убила людей.

– Я извела бешеных псов. Смерть лучше они не заслужили. Ты знаешь, что они сделали?

Колдун натужно покачал головой. Вся сила Безлюдья, что сумел он накопить за последние дни, излилась в пожар, но ее не хватило унять пламя. Ирга была сильна. Ирга родилась колдовкой, а он, Змеелов, выторговал то, что никогда ему не принадлежало. Ему не тягаться с нею. Пожелай Ирга убить снова – он ничего не сумеет сделать.

– Тогда и я не скажу. Тайна не моя, но я когда-то дала слово ее не открывать. И тебе придется поверить, что те, кто сгорел там, не были достойны иного.

Колдун пошевелился, проверяя, слушается ли тело. Кожа на груди и руках сошла клочьями – намертво припеклась к полыхающим бревнам. Перевязь больше доставляла боль, чем лечила. Но он ухватился за стену и приподнялся. Ирга сидела на полу подле него. Она тоже не глядела на Змеелова.

– Я верю, – сказал он. – Попроси – и я убил бы их для тебя.

– Тогда почему судишь?!

– Потому что их убил бы я. А не ты.

– Я и сама справилась недурно.

Колдун уронил лицо в ладони.

– То-то и оно, – прошептал он. – То-то и оно…

Не то что каждое движение – даже слово и дыхание причиняли боль. Но боль телесная ничто в сравнении с той, что царапала грудь колдуна изнутри. Он поднялся, усилием воли подавив стон.

– Куда собрался? – сразу взбеленилась колдовка.

Он отрезал:

– Не твоего ума дело.

Отрезал – и мигом пожалел о грубости, но заставил себя не оборачиваться, не глядеть на обиженно изломившиеся брови и губы, которые так хотелось поцеловать. Когда Змеелов вышел из избы, она не стала его останавливать. Лишь наблюдала в окно, как тот ломает об колено дворовую метлу, сооружая нечто навроде клюки. Калечная нога не желала слушаться, пришлось вместо нее унизительно и по-стариковски опираться на палку. Стоило бы хоть обуться, одеться как подобает. Он-то, хворый, не обладал здоровьем яровчан. Того и гляди от сырости сляжет еще и с легочной болезнью! Но отчего-то подумал об этом колдун уже за забором и как-то мельком, равнодушно. К чему уж о здоровье печься? Теперь…

Яровчане, невесть когда успевшие стать если не друзьями, так хотя бы соседями, любопытно косились на него, посмеивались, но не останавливали и не стыдили. Ну, идет мужик по своим делам и идет. Может, надобно ему именно босыми ногами по земле шлепать; местные и сами обувкой до поздней осени пренебрегали. А что заместо рубахи тугая перевязь, так его это дело, колдуново. Дотошная старуха, соседка кукушат, оставила грядки и высунулась из калитки. Звали ее Лаей, и Ирга отзывалась о бабке со смесью досады и нежности: вроде и в печенках сидит, но своя, родная. Старуха не выказывала страха перед колдуном с самого его появления, и день за днем все заразились этим ее беззлобным ехидством.

– Колдун, эй, колдун! Бледный, как мертвяк! – Смолчать Лая не смогла бы, умоляй ее сама матушка Жаба. Есть вещи, неподвластные даже богам. – Куды тащис-ся? Случилось что?

Колдун отмахнулся. Имейся силы, он ускорил бы шаг, но чего нет, того нет. Поэтому услышал и второй вопрос, в котором промелькнуло беспокойство:

– Может, помочь чем?

Отвечать Змеелов не стал. Навряд хоть кто-то в Гадючьем Яре мог ему помочь. А того единственного, кто мог, он просить хотел всего меньше.

Деревенская тропка становилась у́же и мокрее. Колдун скользил на ней, неловко, непривычно опираясь на палку. Казалось, сам остров заставляет его повернуть назад: клонящееся к горизонту дневное светило делало тени густыми и жуткими, просыпались болотные твари. По тропинке сновали змеи, и колдун уже не разбирал, ужи или ядовитые гадины. Наконец тропинка сменилась мостками. Впереди был погост.

Чуднóе место – болото. Полное жизни, птичьего клекота, разнотравья днем, ночью оно умирало. Да что там ночью! Стоило солнцу скрыться за облаками, болото окутывал мрак. И вот уже клекот сменялся скрежетом догнивающих стволов, веселое журчание родников – тошнотворной отрыжкой тухлой влаги, а на смену деловитым разговорам жаб приходила песня Безлюдья. Диво! Одно и то же болото, а будто разные миры…

Мостки проседали под босыми ступнями, и черная вонючая водица накрывала их саваном. Доски скрипели, грозя провалиться и навсегда похоронить колдуна. Насытившись дождем после бури, болото разлилось, вспухло, как чирей. Вот-вот рванет, расплескивая по округе вонючую гниль! Но Змеелов шел вперед. Признаться, он и под ноги-то не глядел, втайне надеясь, что сила, ему неподвластная, разверзнет твердь и поглотит одинокого ссутулившегося путника. И тогда не придется вновь принимать решение. Такое же страшное, как тогда, в первый раз.

Погост был именно таким, каким колдун запомнил его. Тихий, обманчиво спокойный, манящий… Мягкий мох по обеим сторонам мостков медленно поднимался и опускался – дышал. Черные шипы голых деревьев, на ветвях которых испокон веков не росло ни листика, пронзали тело болота, соединяя Людье с Безлюдьем.

– Ну, здравствуй, – с кривой усмешкой произнес колдун. – Здравствуй – и будь ты проклято.

В лесах, пещерах и болотах граница меж мирами всего тоньше. Но здесь, на Жабьем острове, именующемся Гадючий Яр, Безлюдье подошло к миру живых вплотную. Где, если не здесь, с ним говорить?

Колдун ступил в бархатистый мох, и тот заколыхался под ногами. Обломок метлы сослужил еще службу: острым краем Змеелов начертал круг, отгораживаясь им от Людья. Первый – едва касаясь пушистого изумрудного покрывала. И произнес:

– Как день сменяется ночью, как в воду стекает суша, как вместо лета приходит осень, так и я иду в Безлюдье, не оглядываясь.

Когда-то давно, когда у Змеелова не было магии, он не знал заклятья. Оно было ему ни к чему: достало лишь отчаянного желания покинуть один мир и оказаться в другом. Теперь колдун получил силу и знания, вот только счастья они ему не принесли.

Второй круг он прочертил с нажимом, царапая зыбкую поверхность мха, и казалось, что там, внизу, вслед за костылем движется нечто. Живое… А впрочем, болото и было живым, как и сам остров.

– Не оглядываясь, не боясь, не закрывая очей. Иду в своем праве, иду, зная дорогу.

Третий раз был последним. Острый край вспорол мшистое покрывало, и из прорех потек мертвенный зеленый свет. Безлюдье отозвалось.

– Иду туда и иду оттуда. Слово мое крепко, воля моя сильна.

Он выпрямился, отбросил палку и раскинул руки в стороны. Имейся у колдуна сердце, он считал бы время его ударами. Но сердца у колдуна не было.

Когда выбегает на неверный лед заигравшийся ребенок, когда неопытный возница выгоняет лошадей на едва подернувшееся белизной озеро, случается так: лед проседает неслышно, но осязаемо. Следом звучит треск. А после плеск воды и крик тонущего. Здесь же все случилось иначе: ни треска, ни плеска, ни звука. Колдун стоял, недвижимый… а через мгновение провалился в черное чрево Безлюдья, именуемого на Жабьем острове болотом.

* * *

Грудь пекло. Безлюдный воздух, густой и ядовитый, не предназначен для людей, но колдуну пришлось еще хуже: он очутился в воде. В прошлый раз он пробился к Безлюдью через лес, в лес оно его и вывело, нынче же окунуло в озеро. В насмешку?

Змеелов загребал руками и только радовался краем угасающего сознания, что не натянул сапоги: плыть было малость легче. Наконец черное озеро сменилось черным воздухом. Лишь зеленые огни, порхающие над водной гладью, указывали путь. Перевязь мешала двигаться, ожоги ныли, но колдун благодарил их за эту боль: если болит, стало быть, он еще жив. Если можно назвать жизнью его существование.

Берег тоже был черным. Как и травы, и виднеющийся вдалеке лес, и небо. Он перевернулся на спину, тяжело вздымая грудь. Прорвался! А ведь до последнего не верил и, может, даже надеялся, что не сладит с заклятьем.

Изумрудные огни, так похожие на глаза Ирги с хитро вздернутыми уголками, поднимались от воды в небо и там становились неотличимы от звезд. Звезд?!

Змеелов ажно сел, чтобы быть поближе к небу. Когда он попал сюда впервые, звезд в Безлюдье не было. И теплого ночного ветра, касающегося щек, тоже. А еще не журчал ручей и не квакали вдалеке лягушки. Безлюдье было мертво, как был мертв и он сам. Нынче же…

– Морок, – процедил колдун сквозь зубы. – Проклятый морок.

Поднялся и, боле не рассматривая подернувшееся синевой небо, побрел к чаще. Остановился, приложил ладони ко рту и крикнул:

– Где ты? Отзовись!

Лес загудел, зашуршал тысячей крыльев неведомых существ, засмеялись колокольцами русалки. Но той, кого искал Змеелов, слышно не было.

Он брел и брел, и уже начинало казаться, что лес никогда не приблизится и не позволит чужаку войти. В отчаянии Змеелов рявкнул:

– Ты здесь, я знаю! Ты всегда одной ногой здесь! Покажись, ты… – Он прикусил язык, сдерживая неуместное ругательство. Просить ведь пришел, а никак не угрожать. – Хозяйка Безлюдья! Покажись! – И тихо добавил: – Прошу тебя…

Тонкие и гибкие девичьи фигурки одна за одной отделились от громады леса, завели хоровод. Мертвянки. Те, кому не нашлось места в Тени, но и среди живых ходить недостало силы. Танцуя там, где миры просачиваются друг в друга, как плесень в избу, они заманивали случайных путников, околдовывали и жрали. Змеелова их танец не мог обмануть, однако кожа мертвянок сияла в лунном свете и… В лунном?!

Колдун запрокинул голову: в небе над ним в самом деле висело надкусанное ночное светило. Серебристые лучи его отражались в росе на траве, до того казавшейся черной. Он бы еще долго недоверчиво пялился то вверх, то вниз, но из раздумий Змеелова вырвал голосок. Звонкий, веселый и маленько насмешливый.

– А разве у Людья есть хозяева?

Та, кого он искал, стояла позади. Всего меньше она походила на всесильную госпожу Безлюдья: баба как баба. Волосы цвета дубового корня, с ветвями и перьями, то ли застрявшими, то ли нарочно вплетенными в косы; платье почти такое, какие носят в Срединных землях, разве что передник вышит не защитными символами, а диковинными рунами, значение которых было сокрыто даже от Змеелова. Но если приглядеться, становилось видно, что руки у бабы не простые, а будто бы наполовину птичьи, заместо ногтей когти, а глаза… Глаза были всего страшнее: звериные, желтые. Земля под ногами покачнулась, на миг Змеелов оторвал взгляд от той, что явилась ему, а когда снова поглядел, бабы не было. Развернулся – громада леса уже не темнела вдалеке, а стояла прямо перед ним. Нет, не перед! Сам колдун стоял посередь леса. Могучего, таинственного, молчаливого. Каждое дерево в нем было старше мира, каждый листок пережил многие поколения таких, как Змеелов. Колдун развернулся вдругорядь… Хозяйка стояла на месте как ни в чем не бывало и продолжала насмешничать:

– Есть, спрашиваю, хозяева у Людья?

– Нет, – процедил колдун.

– Тогда с чего быть хозяйке у Безлюдья? Я не владею им, лишь стерегу. И тебе то известно. А что одной ногой…

Она усмехнулась тепло и грустно одновременно и, не смущаясь, задрала юбку. Одна нога ниже колена у Хозяйки была деревянная.

– В самом деле, одной ногой я всегда здесь, – сказала она. – Потому что за все надо платить. Так зачем ты тут? Неужто силы, что я подарила, мало?

– Тебе ли не знать, чего та сила мне стоила? Так что уж чем-чем, а подарком звать ее не моги.

Хозяйка легкомысленно пожала плечами:

– Цену не я назначала. Вини лишь самого себя.

– Только себя я и виню, – согласился колдун. И заговорил дальше размеренно, делая усилие, чтобы не сорваться на крик или рык. А хотелось! Ох, как хотелось! Ведь то, что воскрешал он в памяти, колдун надеялся навсегда похоронить. – Когда я потревожил Безлюдье в прошлый раз, я приполз к тебе на коленях. Мне нечего было дать взамен, нечем оплатить твою услугу, потому что я лишился всего, что имел. Но ты нашла, что забрать у меня. Сегодня я пришел к тебе снова, и все, чем могу заплатить, ты сама же мне и дала.

Хозяйка вскинула брови.

– Вот как, – задумчиво протянула она. – Я нашла?! Но говори, останавливать тебя не стану.

– Поэтому я не торгуюсь. Я прошу… Умоляю тебя о помощи. Забери все колдовство, что я имею, забери жизнь. Но… – Змеелов осекся и замолчал.

Сверчки завели песнь, русалки очертили их хороводом и снова скрылись в чаще, рябая неясыть пролетела над головой Хозяйки, едва коснувшись ее волос крылом, и села на ветвь нависшего над ними дуба. И лишь тогда Змеелов подобрал слова:

– Я отдал сердце Безлюдью. Оно больше не бьется и не способно любить. Но если бы я мог, я полюбил бы… ее. И я отдам все те крохи, что у меня остались, целый век буду платить долг, но… исправь ее.

– Исправить? – Хозяйка обошла Змеелова по кругу. Там, где ее босые ноги с острыми звериными когтями касались травы, в воздух поднимались золотые искры. – А разве та, о ком ты говоришь, сломана, чтобы я ее исправляла?

– Она убила человека. Нескольких людей. Тебе ли не знать, как сладок вкус крови…

– О том, сладок он или горек, ты получше меня судить можешь, – покачала головой Хозяйка. Желтые глаза ее сверкнули недобро.

– Она не остановится! Раз убив, продолжит! Потому что…

– Потому что Асса не смогла остановиться? – перебила его Хозяйка. – Всех по ней судишь?

– Да! – Змеелов рванулся к женщине со звериными глазами, но тут же отшатнулся. – Помоги ей! Помоги, и я заплачу́!

– Сам сказал: тебе платить нечем. Все, что имеешь, тебе дало Безлюдье.

– Тогда прикажи – и я исполню твою волю! Слугой стану! Кого хочешь убью!

Хозяйка показала зубы: не улыбнулась – оскалилась. Скинув вязаный платок, она подняла руки кверху. Прямо сквозь кожу пробились черные перья, покрыли плечи до самых локтей. Грозна стала Хозяйка! Не насмешливая девка – беспощадная богиня! Стала той, кем была с самого начала.

– Чинят то, что сломано!

Голос ее всего больше напоминал карканье ворона на погосте. Хозяйка взмахнула руками-крыльями, и земля снова покачнулась. Лес пропал, зато озеро, из которого выбрался Змеелов, подобралось к самым пяткам.

– Не Иргу тебе нужно спасать! Ох, не ее…

Она снова взмахнула крыльями, и порыв ветра толкнул колдуна назад. Тот ухватился за воздух, бессильно закричал.

– Вернешься, когда поймешь! – услышал он на прощание. Но были ли то слова Хозяйки Безлюдья или вспышка измученного разума, Змеелов не ведал.

Брызги перемешались с зелеными огнями, небо и вода поменялись местами, в распахнутый рот полилась вонючая болотная жижа. Безлюдье схлынуло, как прибой, вновь оставив колдуна с зияющей раной в груди, которую нечем было наполнить, кроме отчаяния.

* * *

Домой… Колдун сам себе подивился: когда это он стал мысленно называть облюбованную избу домом? Уж точно не тогда, когда велел занести внутрь покойника, и не тогда, когда прогнал прочь явившихся его бить селян. То и другое случалось с ним прежде, а вот ершистая и храбрая девка не выказывала желания жить с ним под одной крышей ни в одном из других селений, где Змеелов охотился.

Ирга… Она сделала чужую избу домом. Поладила с безумной, протопила печь, вымела из углов сор и разобрала хлам, давненько напрашивавшийся на костер. А уж как хороши были блинцы и расстегаи! Да что уж, просто воды из ее рук принять – и то благо…

– Тьфу ты! – выругался Змеелов.

Как так вышло, что простая мысль снова привела его к меднокосой девке?!

Так или иначе, а домой он вернулся далеко за полночь. И немало порадовался, обнаружив, что окно тускло светилось лучиной: его ждали. Правда, едва заслышав, как скрипнула калитка, лягушонок задула огонек и нырнула под одеяло: обижалась. И правильно, в сущности, делала.

Обыкновенно Ирга дожидалась его у окна. Вязала, шила или занималась какой мелкой работой по дому. Тихонько, чтобы не разбудить безумную Блажу. Но на сей раз рыжуха лежала, повернувшись носом к стене, и тихонько посапывала. Женскую половину, принадлежащую безумной хозяйке дома, она так и не заняла – спала на широкой лавке подле печи. Колдун же забрал себе мужскую половину и кровать, прежде принадлежавшую Костылю. Он кинул взгляд на эту кровать… А потом вдруг снова перевел его на Иргу. Она лежала, тесно прижавшись к стене, и казалось, что на ложе слишком много места для нее одной. Змеелов прикусил щеку.

«Размечтался!» – мысленно усмехнулся он.

Твердо прошел мимо, а потом взял и вернулся к постели колдовки. Лег рядом, обняв ее всем телом.

Вот сейчас как рассмеется ему в лицо. Седой дурак!

Девка вроде напряглась… Но продолжила прикидываться. Спит, дескать.

Осмелев, он положил руку ей на пояс поверх одеяла. Выждал несколько мгновений и потянул ткань. Рубаха Ирги задралась до середины бедра. Ну как устоять?! Едва касаясь, он провел ладонью от ее колена вверх. Теперь точно не выдержит и выдаст себя, погонит наглеца прочь. Ее легкое дыхание затихло, а после возобновилось, но иначе. Теперь колдовка дышала глубоко и осторожно. Змеелов знал, когда девки так дышат. Знал – и уже ни за что не смог бы остановиться.

Он прижался к ней теснее. Гибкое тело, податливое, целиком в его власти. Пока она притворялась спящей, она не спорила, не кололась, не давала ему отпор. И он позволял ей прикидываться, а себе позволял сладкое безволие. Ладонь скользнула под рубаху, губы прильнули к шее чуть ниже уха. От колдовки пахло лесом и сыростью.

Он коснулся ее. Так невесомо, что можно было обмануться и представить, будто не гибкие пальцы, а сквозняк рисует диковинный узор. Она пахла желанием. Невыносимым, болезненным, мучительным. Она пахла его желанием, а он пытал сам себя, не позволяя ему воплотиться.

Он придавил ее к стене: попалась! Не вырвешься! И вместе с тем понимал, что в ловушке оказалась вовсе не девка. Он злился на нее, хотел наказать за то, что сам себя скрутил по рукам и ногам, и мучил ее как умел: томил сладкой пыткой, заставлял признать поражение.

– Ох!

Она хотела повернуться, но он не пустил.

– Дай…

Змеелов издевательски ухмыльнулся:

– Что?

Она завозилась, то ли избегая его ласк, то ли, напротив, силясь вернуть былой напор.

– Пусти! – зло потребовала Ирга.

Попалась! Теперь-то он знал, чего хочет колдовка, и намерен был сделать все наоборот. Она попыталась оттолкнуть его, и тогда Змеелов заломил ей руку, самую малость, чтобы не дергалась, и коленом заставил развести бедра.

– Пусти немедля!

– Ш-ш-ш, лягушонок, – горячо прошептал он, – весь дом перебудишь.

– Выпусти меня! – потребовала она снова, но уже тише.

Ну как Блажа в самом деле проснется и помешает им? К чему лукавить? Не хотели этого ни Змеелов, ни Ирга.

– Еще звук – и говорить мы с тобой будем иначе, – пригрозил он, возвращая ладонь туда, где, сказать по правде, колдовка всего больше желала ее ощутить.

– Я тебе лицо съем! – прошипела она. – Немедля!.. Неме… Ох… Не…

Пришлось отпустить заломленную руку и закрыть ей ладонью рот. В глазах у Змеелова потемнело. Не существовало никогда ни змеевицы, ни Гадючьего Яра, ни погибших купцов, ни самого колдуна. Было только ее тело – гибкое, податливое, горячее. Судорога скручивала ее, от стыда горели бедра и щеки. Она кусалась и лизала его ладонь, как верная псица, и Змеелов сам корчился от удовольствия.

– Послушная колдовка… Моя… – торжествующе прошептал он.

Ирга вспыхнула. Она рванулась – в этот единственный раз по-настоящему. Хотела крикнуть нечто обидное и злое, нечто, что поставит поганого колдуна на место. Но в этот самый миг он одним махом развернул ее к себе, накрыл рот своим и сделал такое, что Ирга не смогла бы, да и не захотела бы описать.

Она все-таки закричала, а крик, хоть и приглушенный поцелуем, все же разбудил Блажу. Но безумная женщина не подала виду. Проснувшись, она уставилась в потолок, а на рябой глади путаного сознания вдруг проступило четкое и чудесное воспоминание. Она улыбнулась ему и повернулась на бок, прикрыв голову подушкой.