Как и во всяком небольшом селении, в Гадючьем Яре на поминки старались собраться всем миром. А поразмыслив, иначе как гибелью пропажу купцов никто объяснить не мог: исчезли все пятеро, разом. Побросали вещи и, главное, корабль с товарами. День-другой мужиков поискали, даже пускали собак. Но те, словно сговорившись, вели ко двору, где было пепелище, и принимались скулить. Старая Лая, поддавшись любопытству, что родилось вперед нее, раскидала угли и нашла погнутые железные обереги. Такие, каких на Жабьем острове не водилось: для лихой удачи, счастья в битве и чтобы Хозяйка Тени слепла. Первак, конечно, строго-настрого запретил рассказывать об том, но уже к вечеру новость знал весь Жабий остров. Пришлось старосте сочинять, мол, перебрали дорогие гости с брагой, угорели в баньке, а там и красный петух не дремал, сам выскочил. Поверили немногие, да оно и врал Первак плохо. Однако пóмины назначили. К тому ж от торгашей осталась уйма добра, и у каждого из яровчан хоть раз, а проскользнула нехорошая мысль: надо поделить! Ждали, что скажет староста, а того важнее – Шулла.

Поминать чужаков там, где спишь, детей родишь и хлеб печешь, – последнее дело. Потому собрались за околицей. На траве расстелили большое белое полотно, на него ставили кушанья. Принесли кто чем богат. Кузнец с Залавой, уже обручившиеся, – сыру и творога. Им, к свадебке готовящимся, жадничать никак неможно. Старая Лая побурчала, мол, ныне молодежь не ведает, что важно, что нет, и сварила пророщенные зерна пшеницы с ягодами – кушанье для мертвых, не для живых. Староста… то есть жена его, конечно, напекла пирогов, а Первак все проверял, чтобы лежали румяными бочками наружу, – заглядение! Прочий люд, кто не желал хвастать, стыдился, что достатка в доме нет, или просто пожадничал, ставил кушания сразу в лукошках и корзинках, прикрытые. Их достанут позже, не разбирая, где чье, но обсуждать и гадать, кто всех меньше потратился, будут еще долго. Корзина Ирги тоже стояла на полотне. В ней, плотно завернутое в листья и присыпанное опилками, ждало своего часа особое угощение.

Старухи причитали, разминая голоса: скоро им предстояло исполнить плакальную. Лая нет-нет, а доставала из рукава флягу и прикладывалась к горлышку, и тогда товарки принимались голосить вдвое старательнее в ожидании своей очереди.

– Здравствуй, Ирга!

– И тебе не хворать. Язык как? Зажил?

Залава, долго мявшаяся и рассуждавшая, подходить ли к колдовке, сразу пожалела о содеянном, но деваться было некуда.

– Не болит, тебе за то спасибо.

– И за то, что заболел, – тоже, – фыркнула рыжуха.

Залава открыла было рот – привычно обозвать ершистого кукушонка, но захлопнула его.

«Это перестарка Иргу хулить было можно, с колдовкой связываться боится», – подумала рыжуха.

Но ошиблась. С другим подошла Залава.

– Я прежде много дурного о тебе говорила, – низко склонила голову она. – Немудрено, что теперь ты от меня только зла ждешь.

Ирга задрала нос:

– Ничего я от тебя не жду. Вот еще!

На это Залава не ответила тоже. Теперь-то ей ведомо, что такое типун на языке!

– Поделом мне. Но, когда беда случилась, ты ни меня, ни Буяна не бросила. И за то я век тебе благодарна буду!

Залава отошла на шажок, чтобы все разглядели, что делает, и низко поклонилась.

– В прошлый раз я тебе от отчаяния кланялась, – сказала она. – Нынче от благодарности. Тем, что мы с Буяном свадебку играем, я тебе обязана. И хочу, чтобы ты с нами гуляла и радовалась, когда срок придет. И еще… вот…

Заневестившись, яровчанки вплетали в косы цветные ленты. Не забыла обычай и Залава. Одну из лент – белую – она вынула из волос и протянула Ирге:

– Пусть меж нами мир будет. Не держи зла.

Ирга поглядела на ленту, на полотно с яствами, такое же белоснежное, и к горлу у нее подкатила горечь.

– Зла не держу, – сказала она. – Но и ленты не приму. Я все правильно сделала и об том не жалею. Но… не по-доброму.

– Нелегко с тобой, Ирга. Одно слово…

Рыжуха посмотрела на нее уверенно и прямо и впервые, пожалуй, без злости. Она подсказала:

– Кукушонок?

Залава покачала головой:

– Колдовка.

Маленько в стороне стояли Василек с женой. Новоявленный отец с гордостью держал в охапке плетенку с младенцем, накрытую тонкой тряпицей, – чтоб не подглядел кто и не сглазил. Звенигласка не отходила от них ни на шаг, но брать сына сама не решалась. Она то протягивала к корзине руку – поправить накидку, то отдергивала ее, словно ожегшись. Но от Соколка уже не отворачивалась, хоть и стояла ровно на углях раскаленных. Немудрено! Каково наблюдать, как чествуют твоих мучителей, как возносят требы богам, дабы путь их в Тень был короток и чист? Ей бы плюнуть и уйти… Да нельзя! Спросят ведь тогда, что да как. Придется сказывать. И старосте, и Васильку. А что того хуже – самой вспоминать. И насильников, и колдовку, сжегшую их в бане заживо. Ну да ничего, пусть трясется да за мужа прячется. Ирга заместо Звенигласки плюнет на дорожку незваным гостям.

Молодых родителей к общему столу, тем паче поминальному, не пустили бы, да они и не рвались. Так, яств от своей избы занесли. Всякому ведь известно: вместе с поминальной пищей пропадают и невзгоды из семьи, потому каждый норовил хоть чем поделиться. Ирга махнула брату издали, тот кивнул в ответ. На том бы и кончили, да вскоре подошел к Васильку Змеелов. Что всего больше Иргу удивило, говорили они мирно и вроде даже друг дружке улыбнулись. Беда! Когда же Змеелов потянулся откинуть полог в люльке, а Вас напрягся, готовясь отказать, Ирга не выдержала и двинулась к ним.

– Что, колдун, дома не кормят, так ты побираться по чужим людям пошел? – фыркнула она.

Хотелось задеть его, уколоть побольнее, как уколол ее он там, возле бани. Небось сразу позабудет про змеевицу-Звенигласку и уж точно не станет рассматривать змееныша-Соколка. Вышло ладно: колдун сжал в тонкую линию губы и уставился на Иргу. Да так уставился, что девка сразу вспомнила его ласки прошлой ночью! Но не из робких была колдовка. Хочешь глядеть – гляди! Она расправила плечи и вскинула подбородок. Вот не зря забрала из дома брата нарядную одежу! Все пригодилось: и праздничный передник, и вышитые наручи, и очелье! Сарафан облегал тонкий стан, дневное светило рыжими лучами трогало бисерный узор. Сапожки вот только мешались. Привычная бегать босой, колдовка с трудом стояла на каблуках, а грубая кожа терла пятки. Но Змеелов глядел так жадно и голодно, словно одним видом ее мог насытиться, что оно того стоило.

– Дома… недокармливают, – ответил он почему-то хрипло.

Ирга облизала губы, глядя ему в глаза – слепой и зрячий.

– Вести себя научись как подобает сначала.

Звенигласка отчего-то покраснела и уткнулась в мужнину грудь, а Василек кашлянул и, глядя в сторону, предложил:

– Старухи брусничной всех обносят… И пирогами. Можно взять. Хотя ты ж брагу не пьешь… Ну, воды попроси – нальют.

– И сверху в чашку плюнут, – добавил колдун хмуро, но к старухам все ж отошел.

Ирга повернулась к брату:

– Ну а ты чего жену из дому вытащил? Она на ногах едва держится, а ты хвастаться явился? Не ты рожал, не тебе и гордиться!

Звенигласка вскинула на колдовку синие очи, в них влагой стояла благодарность.

Василек вспыхнул, обиженно покосился на жену:

– Что не сказала…

– Скажет она тебе, как же! Любит дурака, – усмехнулась Ирга.

А Звенигласка тихо согласилась:

– Люблю…

– Вот и идите любитесь отсюда подальше. Нечего тут… Еще сыновца мне простудите.

Колдовка порывисто обняла Звенигласку и ощутила, как у той колотится сердце. Глупая! Виду не подавала, но билась, что птичка в клетке, не умея ни сбежать с поминок, ни объяснить, отчего мучается. Ирга шепнула:

– Не уйдут они в Тень по чистому пути. Не позволю.

– Серденько!

– Тш-ш! Не волнуйся. Я им угощения принесла такого, что сама богиня побрезгует забрать эти души с собою.

* * *

Когда брат с женой скрылись из виду, Ирга растянула губы в улыбке. Теперь на них не подумают, и крик Звенигласки на торге с тем, что будет дальше, никто не свяжет. Добро.

Дальше помины шли своим чередом. А шли они так. Наперво старухи-плакальщицы, уже обнесшие брусничной присутствующих, вереницей приблизились к старосте. Поклонились. Подали бутыль с ароматной брагой. Староста принял угощение, но пить не стал. Сказал:

– Боги мудры и справедливы. В их воле дать улов, тепло и жизнь. В их же воле наслать густые туманы и отправить в Тень одного из нас. Нынче случилось так, что Хозяйка Тени потребовала к себе сразу пятерых.

Вереница старух охнула на разные голоса, будто слышат новость впервые, а не мусолили ее все минувшие дни. Староста же нахмурился и плеснул алого из бутыли на землю, себе под ноги. Мелкие брызги замарали белоснежное полотно, и Ирга скривилась: для эдаких мерзавцев не белый отрез надобно было нести, а черный. Дабы Хозяйка не разглядела в темноте, кого забирать. Но вслух она, конечно, ничего не сказала. Потому Первак продолжил:

– Супротив воли богов выступать не след. Лишь задобрить их и расчистить путь для душ усопших в нашей власти. Так пусть дорога в Тень будет светла и чиста, как это полотно, а небесный свод встретит новых жильцов сытостью такой же, какой мы их проводим. – Наконец староста опрокинул содержимое бутыли в кружку, нарочно для этого приготовленную. Налил до краев, не жалеючи, хоть Шулла и покачала сурово головой, выпил залпом, крякнул и скомандовал: – Ну, старухи, ваш черед!

Лая с товарками только того и ждали! Не у всякого найдется столько родни, чтобы слезами умыли душу усопшего на прощание, потому на поминки обыкновенно звали плакальщиц – баб, что голосить умели всех больше, а слезливые песни знали все наперечет. И старухи оправдали доверие! Залились так, словно любимых сыновей провожали! То ли запели, то ли заголосили – поди разбери. Царапали щеки, заламывали руки и потихоньку обходили поляну, выхватывая из толпы и втягивая в танок то одного, то другого яровчанина. И так до тех пор, пока каждый не присоединился к змее, приближающейся к белоснежному полотну. Ирга вступила последней. Она шла будто бы и не с яровчанами вместе, а маленько поодаль. Потому что кто-кто, а колдовка расчищать путь для душегубов не собиралась. Но заметил это лишь один Змеелов. Он стоял, скрестив руки на груди и хмурясь. Поминки он не покидал, но и в игрища ввязываться не спешил.

Наконец вереница окружила полотно, и люди один за другим сели в траву. Села и Ирга, сразу безошибочно найдя взглядом свою корзину.

– Да будут живые сыты, мертвые покорны, а Хозяйка Тени довольна, – сказал Первак. – Матушка Жаба! Твое слово!

Верно, чужаку случившееся дале могло показаться жутким. Все до единого яровчане закрыли глаза и набрали в груди воздуха. И на смену людскому пению пришло иное – жабье. Звук скрипучий, горловой, густой… Он словно брал начало не в людских глотках, а в самой земле. Да так оно, собственно, и было: земля с людом в тот миг стали едины. Со всеми, кроме двоих: колдуна, так и не присоединившегося к поминкам, и Ирги, не закрывшей глаза.

«И верно, матушка Жаба, – подумала колдовка, – твое слово. Ты сказала его, не пожелав пускать чужаков к острову, да мы, глупые, не расслышали и провели их сами. Теперь слышим. Я слышу. И исполню твою волю».

Она тихонько, чтобы никто из сидящих рядом не заметил, поднялась. Поймала удивленный взгляд Змеелова и приложила палец к губам. Тот не кивнул, но и шума поднимать не стал.

Шорох травы потонул в гуле, да никто и не рискнул бы поднять веки до окончания песни. Колдовка подошла к полотну и вынула особое угощение из своей корзины. Для такого случая она приберегла самого крупного сазана. И подготовила его как следует: подержала на солнце, чтоб подтух, не отрезала головы, но выколола глаза. Раздувшаяся, уродливая рыбина укоризненно пялилась на Иргу пустыми глазницами. Но колдовке было мало и того. Она швырнула сазана на саван, вынула нож и вспорола рыбине брюхо. Потемневшие внутренности залили белоснежную ткань, смрад поднялся в воздух. Теперь-то Хозяйка Тени побрезгует забирать провонявшие души! Теперь путь их в посмертие так же мерзок, каким был путь жизненный! Теперь Звенигласка не встретится со своими мучителями ни в одном из миров.

Староста Первак сморщился, почуяв запах, но священную песнь не прервал. А Ирга улыбнулась, довольная, и села на место.

Ох, какой поднялся крик, когда жабья молитва завершилась! Как ругались старухи, как понимающе переглядывались староста с Шуллой. Переглядывались, но молчали. А Ирга прижала ладонь ко рту, как сделали другие девки, чтобы не надышаться скверной, и кинулась прочь. И только отбежав за деревья, огибающие поляну за околицей, захохотала.

* * *

Колдовка задумала недоброе – это он понял сразу. А как Ирга стала прятать угощение для поминок да присыпать его опилками, понял, что именно. Но что колдуну яровчане и их обычаи? Ему и до погибших торгашей дела бы не было, кабы не одно: убила их Ирга. Убила… и порадовалась содеянному. Потому Змеелов не отходил от нее ни на шаг. Потому отправился на поминки, а когда все разбежались, за лягушонком вослед. Лишь прихватил с собой так и оставшуюся не распитой бутылку брусничной.

Дневное светило, сполна наглядевшись на людские глупости, собиралось вот-вот кувыркнуться за горизонт, и меж деревьев уже сделалось совсем темно. Дважды Змеелов упускал девку из виду и двигался дальше, доверяя лишь чутью. Когда Ирга растворилась в тенях и в третий раз, колдун остановился. Видно, не судьба догнать лягушонка. Вернуться домой и дождаться ее там. Всего лучше на лавке у стены, куда ляжет и сама рыжуха. А как вернется… Змеелов и сам не знал, чего хочет больше: поймать колдовку или прикинуться, что ничего дурного не случилось, и отправиться домой. Но слуха достиг плеск. И не прикинуться, что почудилось… Колдун пошел на звук к берегу. Там, в зарослях низких ив и раскидистого лопуха, спрятались заброшенные мостки. Почти целиком они потонули в камыше: не зная, не отыщешь. Ирга знала. Силясь стереть с себя рыбью вонь, она полоскала ладони в воде и подносила к лицу. Морщилась и полоскала снова. Наконец решила искупнуться целиком. Бережно сняла очелье и вышитые наручи, скинула сарафан и передник, избавилась от сапожек и предстала перед прячущимся колдуном такой, какой он воображал ее снова и снова с тех самых пор, как парил в бане.

Он рассматривал ее с жадным любопытством, каковое позволительно мальчишке, но уж точно не седовласому мужу. Смотрел – и будто вовсе впервые бабу увидал! Гибкая, плавная, тугая, как струна на гуслях, она острым клинком рассекала озеро, ныряя и вновь показываясь на поверхности. Мелькали то острые напряженные плечи, то мягкие, покрасневшие от вечерней прохлады бедра, то натянутые ступни. С Иргой рядом скользили длинные черные змеи. Она видела их, но не отгоняла и не суетилась: дело привычное. В воде гадюки не жалят, то всем известно, но колдун все одно брезгливо поджал губы.

Змеелов хотел окликнуть колдовку да добавить что-нибудь едкое, чтобы девка смутилась и спрятала наготу, но вдруг понял, что язык себе откусит, если посмеет. Она плыла, словно танцевала, и танец этот завораживал, как завораживает хищная красота дикого зверя. Не отрывая взгляда, колдун опустился на землю под ивой, прижался спиной к стволу.

– Седой дурак, – пробормотал он.

Пересохшее горло хрипело. Промочить бы его свежей ледяной водицей… Да хотя бы умыться, чтобы испарина на лбу не выдавала бесстыдное желание! Он брезгливо покосился на прихваченную бутыль с брагой, но не решился ни пошевелиться, ни даже моргнуть.

– Всемогущие боги… Остановите безумство. Остановите, потому что я… бессилен.

Девка почуяла его не иначе затылком. Замерла, погрузилась в воду целиком, а вынырнула уже лицом к берегу и глядя прямо на то место, где сидел колдун. Навряд она видела его: дневное светило почти опустилось за край неба, а ветви ивы гладили землю, надежно пряча наглеца. Но все ж рыжуха кончила плескаться и поплыла обратно к мосткам. Уперлась локтями в дерево, рывком вытащила тело, плеснула ногами, как бы прощаясь с озером. Вода брызнула во все стороны, капли поймали последние лучи солнца, а Ирга поднялась в полный рост.

«Богиня», – промелькнула в голове у Змеелова крамольная мысль.

А кто сумел бы подобрать иное слово? Дневное светило тонуло позади нее, разливая по озеру зарю, и тело, прекрасное, гибкое, невозможно желанное, купалось в этом свете. По ее коже скатывались капли влаги, и Змеелов подумал, что отдал бы руку, ногу, второй глаз, да целый мир бы отдал, чтобы собрать их губами.

Она наконец заметила его. Дернулась прикрыться, но узнала и, гордо расправив плечи, зашагала прямо к колдуну.

– Ты, – сказала она.

– Я, – кивнул он.

– Не стыдно подглядывать?

Она наклонилась за одежей, но колдун резким бездумным движением дернул край ткани на себя. Дернул прежде, чем успел решить для чего.

– Стыдно, – усмехнулся он. – Представить не можешь, до чего стыдно! – И резко, требовательно приказал: – Повернись.

Ирга вскинула брови то ли от возмущения, то ли от удивления:

– Не все рассмотрел?

– Не все.

Ей бы фыркнуть, послать его куда подальше и рвануть на себя платье… Но колдовка лукаво улыбнулась, выпустила край рубахи и выпрямилась. А после положила ладони на бедра и медленно, рисуясь, провернулась вокруг себя:

– Доволен?

Горло у колдуна свело судорогой.

– Нет. Еще.

Она повторила, на сей раз вскинув руки кверху. Дневное светило напоследок высунулось из-за горизонта – подглядывало. Бледные лучи робко скользнули по коже, а колдун готов был сам сбросить солнце с небосвода, дабы трижды светлый бог не смел касаться его Ирги.

– Что еще прикажешь?

Покорилась или насмешничает? По рыжухе не поймешь, когда уколет крепким словцом. Змеелов проглотил набежавшую в рот слюну:

– Сядь.

Ирга опустилась подле него на колени, послушно положила руки на бедра. Одна коса ее растрепалась, вторая же осталась туго заплетенной. Не дело. Змеелов подался вперед и разобрал медные пряди, осторожно разложил по спине, плечам… Осмелев, огладил грубыми, шершавыми ладонями грудь. Вот теперь точно засмеет!

Щеки ее алели. От холода? От смущения? Посмотри она ему в глаза, он одумался бы. Но Ирга прикрыла веки, и он наклонился к ее груди. Едва ощутимо поцеловал, а после укусил, наказывая ее и себя заодно за творимую глупость. А она запрокинула голову и облизнула губы.

– Ложись.

Она подчинилась.

Вода на ее теле была вкуснее нектара. Он языком собирал капли с ключиц, груди, живота. Бледная кожа покрылась мурашками – замерзла. Как не согреть? И он делал все, чтобы пламень, разгорающийся внутри у колдовки, не потух. Себя самого ломал на дрова, сжигал заживо, лишь бы ей было хорошо.

Когда-то он вырезал из груди и отдал Безлюдью кровоточащий кусок живой плоти, и ничто боле не заставляло его терзаться чувствами. Но в тот миг, в миг, когда Ирга закричала, Змеелову почудилось, что его сердце забилось вновь.

* * *

Он лежал рядом, подперев голову рукой, и не глядел даже – любовался. Откровенно, бесстыдно, жадно. Пальцы скользили от ключицы к груди, касались живота и вновь поднимались к шее. Ирге бы вспыхнуть, поскорее натянуть рубаху да бежать подальше. Такой стыд! Но она лежала пред ним, нагая и беззащитная, лежала и не верила своему счастью.

– Наглец, – сказала она.

А колдун и не думал отпираться:

– Да.

– Небось с самого начала знал, чем дело кончится? – фыркнула рыжуха и засмеялась.

– Не знал. Сегодняшним утром и то не знал.

– А как же сны пророческие?

– Сны… – Змеелов выдохнул свирепо и зло и перевернулся на спину; небо над ними успело рассыпать по темному плащу пригоршню звезд, и они сияли, такие яркие в безлунной темноте, такие нежные, дрожащие и доверчивые, что ком подступал к горлу. – Колдовские сны вечно лишь о беде упреждают. Такое… не привиделось бы и в мечте.

Ирга положила голову ему на грудь, пока еще покрытую коркой ожогов:

– Тебе бы враки сказывать. Складно получается.

– Складно, – повторил колдун отчего-то мрачно. – На диво складно.

Он резко сел, Ирга едва успела отстраниться. Потянулся за разбросанной одежей. И с нею вместе подтянул к себе бутыль, прихваченную с поминок.

– Дай, – тут же потребовала рыжуха.

Змеелов замер.

– Не слышишь, что ли? Дай попить. Что там у тебя?

Он стиснул высокое горлышко пальцами. Со всей мочи, до побелевших костяшек.

– Ты… такое пить не будешь. Крепко.

– Ну давай скажи мне еще, что пить, что есть и под каким платком волосы прятать! – закатила глаза ершистая девка. – Мы с тобой покамест не женихались, чтобы ты мне указывал.

Змеелов вдруг откинул бутыль в сторону. Та упала на бок, выплеснулась на землю багряная сладкая брага. А колдун опрокинул Иргу на спину, стиснул ее запястья и прижал к земле, сам навис сверху, почти касаясь губ:

– А если бы женихались. Если бы? Ты б меня слушалась?

Ирга хотела слукавить, но колдун умен, все одно поймет. Да и себя саму не обманешь. Она сощурилась и ответила:

– Вот еще!

Он отпустил. Сел, уперев локти в колени. Почему-то вдруг ссутулился и словно даже побледнел. Потом подал бутыль:

– Пей.

Брага сладко пахла ягодами и травами. После того, что случилось меж ними, во рту у Ирги было сухо, и она сделала глоток прежде, чем вспомнила слова брата: колдун не пьет браги. Для чего же тогда принес с собою бутыль, терпко пахнущую травами?

Ирга медленно отняла горлышко от губ и спросила не своим голосом:

– Что там?

Змеелов не обернулся.

– То, чего лучше б у меня не было, – ответил он. – Ты ведь весь сундук облазала, все зелья перебрала. Отчего ж не догадалась подменить это? Выкинула бы – я б и не спросил. Обманулся бы. Позволил…

В горле стало сухо-сухо, как становилось всегда, когда колдовка волновалась. Она облизала губы. Затем еще раз и еще, но те иссохли настолько, что начали трескаться. Она хотела поднять руку, пощупать – и не сумела. Локти намертво прилипли к телу: не шелохнуться. Темная ночь посветлела. Сколько себя помнила, Ирга славно видела во тьме, но на сей раз было вовсе чуднó. Ночь стала цветной: плавой[7], бусой[8], зекрой…[9] И громкой! Какой громкой стала ночь! Плеск рыбьих хвостов и смех утопниц, шорох нечистиков в траве и тяжелое размеренное дыхание Змеелова, далекий крик выпи и скрип крачки. Сердце. Ее – колотящееся от ужаса. И его – неслышное. У Змеелова нет сердца, Безлюдью отдал. А она, глупая, все надеялась его отыскать!

Ноги отнялись, но почти сразу стали гибкими и подвижными, кожу стянуло чешуей, а по растрескавшимся губам скользнул раздвоенный язык. И тогда Змеелов наконец повернулся:

– Ты хорошо провела меня. Складно. Я искал, как дурак, гадину по всему острову, ждал, когда она выползет из болота. Но она никогда не выползала из болота – она спускалась в него. Все это время ты была подле меня.

– Что ты такое говоришь?

Ирга подалась к нему, но Змеелов на своем веку поймал множество змей, перехватил и эту. Он кинулся, локтем придавил ей горло. Ирга хотела оттолкнуть, но руки не слушались и все липли к ребрам, словно пытаясь прирасти. Зато хвост, длиннющий змеиный хвост, обернулся вокруг ноги колдуна.

– Пусти…

– Смешно тебе было, да? Смешно?!

Она извивалась под ним, как до того извивалась от наслаждения. Но нынче крепкие объятия сулили не распутную радость, а смерть.

– Скольких ты убила? Только тех, о ком я знаю, или были еще?

Она хотела ответить. Закричать, заплакать, но вместо слов изо рта раздалось шипение.

«Может, и ближе, чем сама думаешь», – сказала волхвица-отшельница про гадину. Да кто ж знал, что так близко надобно искать!

Вот о чем стоило расспрашивать волхву. Та сохраняла человечье обличье наполовину, Ирга же собственный рассудок сохранить не могла. Животный ужас захлестнул ее и придушил сильнее колдуна.

А он нависал над нею, свирепый, грозный и невыносимо, страшно одинокий. И тоже задыхался от тоски:

– Проклятый гадючий остров! Лучше бы я сдох прежде, чем попал сюда!

С этими словами колдун прижался к ее растрескавшимся губам, а Ирга ощутила, каково же колдовство Змеелова на вкус.

Горькое. Кислое. Тухлое. Колдовство Змеелова несло смерть, и на вкус оно было смертью. Сила покинула изменившиеся руки и ноги Ирги. До последнего она смотрела на колдуна, взглядом силилась докричаться. Тяжко, наверное, было кузнецу, лишенному всякой возможности двигаться, запертому в собственном теле. Тяжко. Но не так больно. Его-то обездвижил в драке наглый чужак, а Иргу…