– Мама!

Голос звучал издали, словно кричали сквозь пургу.

– Мама!

А вокруг темно, влажно, спокойно.

– Мама!

Хотелось убраться подальше от этого голоса. Он резал слух, от него болезненно сжималось в груди и тревожно гудело.

– Мама!

Больно… Как же больно! Сотня ножей кожу сдирает заживо, не иначе!

– Мама!

Невмоготу терпеть! Невмоготу слушать! Пусть замолчит! Пусть, пусть, пусть… Покой и тишину в клочья рвали звуки – громкие, колючие, дурно пахнущие. Ирга рванулась, ожидая, что черная баюкающая пелена сменится ярким светом… и проснулась.

Чернота никуда не делась: предрассветный час темен, а в избе никто не зажег лучины и не растопил печь. Беспокойно ворочалась Блажа в женском углу; по своему обыкновению, неслышно спал колдун. Ни храпа, ни вздоха не доносилось от него по ночам с тех самых пор, как Ирга начала жить со Змееловом под одной крышей, однако девка всегда нутром знала, на месте он али нет. На сей раз был на месте.

Рассветы на Жабьем острове дивные! Василек не пропускал ни одного, а вот Ирга, любящая поспать, редко встречала восход дневного светила. Однако на сей раз тревога за Звенигласку и дурной сон пробудили ее раньше нужного, и поворачиваться на другой бок девка не стала. Накинула, что попалось под руку в темноте, и вышла на воздух. Только присев на мокрые от росы ступени, поняла, что сослепу прихватила плащ Змеелова. От досады хотела скомкать его и зашвырнуть подальше, но ступеньки были все так же мокры, а утренний стылый воздух забирался под одежу. Девка зло запахнула полы балахона плотнее и в избу возвращаться не стала.

Спину погладило избяное тепло: кто-то неслышно приоткрыл дверь и глядел на рыжуху в щелочку. Ирга не обернулась. Верно, то Змеелов проверяет, не убегла ли куда. Ошиблась: спустя четыре удара сердца на крыльцо ступила Блажа. Взрослая тетка, а что дитя малое! Потерла глаз кулаком, зевнула, не прикрывая рта от ляпуна – приставучего чумазого нечистика, приносящего с собою зубную хворь. Безумная вышла босая и накинуть чего-нито на плечи не догадалась, потому Ирга потеснилась и приподняла полу плаща:

– Садись.

Блажа послушалась, доверчиво прижалась к Иргиному боку.

– Что не спишь?

– Холодно.

Придумала тоже! В доме же лежит, на перине – дорогом подарке, что купил сын, пока был жив. Не на голом полу, не в лесу.

– Отчего в избе не осталась?

– Там колдун.

– Что с того?

– Он злой.

– И то верно, – не стала спорить Ирга.

То, что колдун зол, разглядел бы и слепец, на половину Жабьего острова перед тем отойдя. А вот что сам злой, в то Ирга до последнего верить не желала. Однако же добрый человек от девичьей ласки не откажется, влюбленную дуреху не оттолкнет…

Блажа прижалась теснее, почти скинув Иргу со ступени:

– Все равно холодно!

– Тогда бегом в постель, покуда жердяй в окно не заглянул да не проверил, кто не спит!

Хотелось припугнуть ее, и Блажа в самом деле испугалась, вцепилась в плащ двумя руками:

– Там сны! Не пойду туда!

Редко Блажа подолгу и осмысленно болтала, и Ирга решила не неволить ее. Пусть остается.

– Мне тоже дурной сон приснился. Про… – Рыжуха нахмурилась, вспоминая. – Про землю. Кажется… Или болото… – Что именно в том сне было дурного, она не вспомнила и спросила: – А тебе?

Безумная вжалась лицом в Иргино плечо, и колдовка ощутила, как то намокает.

– Они, – прошептала Блажа. – Они. Мои ошибки. – Голос ее вдруг утратил детскую плаксивость. Блажа уставилась на розовеющее небо в просветах соседних домов. – Сын… Муж…

Ирга закаменела, боясь вдохнуть. Неужели? По ладоням скользнуло тепло, как было, когда она лечила кузнеца. Что, если душу вылечить так же легко, как и тело? Она накрыла напряженные руки Блажи своими, тепло потекло к ним свободно, как родниковая вода.

– У каждого ошибки случаются…

– И каждый за них в ответе, – спокойно и тихо закончила Блажа.

Колдовство струилось по жилам кукушонка, собиралось на кончиках пальцев, но разбивалось, как вода о плотину, и падало на мокрые ступени угасающими искрами.

– Нет, – попросила Блажа. – Не колдуй.

Хотелось обнять ее, уставшую, измученную виной, и Ирга обняла.

– Я помогу. Смогу помочь!

– Спасай тех, кого еще можно спасти. А мне позволь забыться.

– Нельзя так! Я лечила Залаву, брата лечила, Буяна… Я сумею и тебя вернуть!

Безумная Блажа на миг прикрыла глаза, и первый робкий луч солнца коснулся ее чела.

– К кому мне возвращаться? Хочешь помочь, так помоги уйти в Тень. Ты, слышишь, ты никогда не бери любовь силой. Даже если сможешь, не бери. Я попыталась – и счастья ни Азару, ни себе не добыла. Сказать, что сделала?

– Я уже и так знаю…

– Знаешь. Такие, как ты, что не знают, то нутром чуят.

– Как я?

– Как ты, – кивнула Блажа. – И как матушка твоя. Даже если сказать не может, не может понять, но… чует.

Колдовку ровно обухом по затылку приложили.

– Что чует? Ты что-то о матушке знаешь?

Вот ведь! Сколько лет Ирга себе и помыслить лишний раз о матери-кукушке не позволяла, а на! Стоило слово обронить, и девка уже в самую голову Блаже забраться готова, чтобы больше вызнать!

Безумная погладила похолодевшей ладонью колдовкину щеку, нахмурилась: мысли становились тяжеловесны, ворочались все медленнее, что жирные черви. Всходило солнце…

– Она добрая была. Пока…

Один удар сердца, второй. Вот сейчас, сейчас договорит!

– Пока? Пока что, тетка Блажа?

Но взгляд женщины подернулся поволокой безумия. Она хихикнула и отдернула руку, снова погладила Иргу по щеке и опять отдернула.

– Пока! Привет! Пока! – повторяла она. – Привет!

Ирга ухватилась за ее ладонь, умоляюще позвала:

– Тетка Блажа! Пока что? Ответь, прошу тебя! Тетка Блажа!

Но соседки Блажи, что когда-то дружила с матерью кукушат, не стало. Лишь одинокая женщина, утонувшая в спасительном безумии.

* * *

Обыкновенно Гадючий Яр поднимался задолго до рассвета. На первых лучах самый клев, а до того бабам надобно собрать да накормить мужей-рыбаков. Потому, когда Ирга шла по деревне, та уже вовсю гудела. Лишь у дома старосты было непривычно тихо: вчерашний день и ночь Шулла гоняла дочерей и помощниц, чтобы помогали с роженицей. Теперь, справившись, все отсыпались. Бодрствовали лишь сам староста, не умеющий оставить дела без присмотра, и гости-купцы, устроившиеся по приказу Первака в пристройке. Места в ней хватало и для хозяйственной утвари, и для большого чана с водой, чтобы всякий раз до колодца не бегать. Нынче там же поместили лежаки для гостей. Ирга проскользнула мимо ужом, сама не зная отчего, но не желая, чтобы торговцы ее заметили.

Дом у Первака был богатый и большой, как и положено старосте, к тому ж разделенный не занавесками на углы, как у простого люда, а на комнаты. Имелась в нем и комнатушка для девок-приживалок, и сени размером со всю избу кукушат, и кухня. Туда Ирга перво-наперво и завернула: с кухни слышалось бормотание и скрежет металла.

– Доброго утра, хозяин, – негромко поздоровалась она со старостой и, подумав, низко поклонилась. Все ж Первак принял ее родню под крышу, обеспечил чем надобно и до сих пор не погнал. Тут не только поклона, тут праздничного расстегая с рыбой не жалко. – Не помешала ли?

Первак кривиться или еще как показывать недовольство не стал: не по его это было. Махнул – заходи, мол, – и снова занялся делом. А дело у него было диковинное: староста точил доставшийся в наследство шляховский меч. Точил неумело, как обычно точат кухонные ножи, но старательно. Подле него, положив голову на скрещенные руки, прямо за столом спал Василек.

– Чего это ты, Первак, за меч взялся? – шепотом удивилась Ирга. – Или туча на Гадючий Яр наползает?

Тот пробормотал:

– Туча или облачко, то будет видно. А добрый меч еще никому не мешал. Ты потише, кук… дочка, твои отдыхают: намаялись за ночь.

Первак кивнул на Василя, тот только всхрапнул. По-хорошему, помощь отца на родах нужна была всего меньше. Что требовалось, Василек уже сделал, когда клали подарочек Тени, ныне же мог праздновать с друзьями, веселиться или же попросту выспаться – в последний раз перед тем, как принесут во двор младенца. Однако же отогнать Василька от Звенигласки, да в такое важное время, не сумел бы никто в целом мире. Потому, уставший и переволновавшийся, он ждал в кухне. Лег бы и под дверью, и на голой земле, но кто-то сердобольный устроил его у печи, а на плечи накинул телогрею. Василек притопывал во сне, словно убегая от кого, и сердце колдовки наполнилось нежностью. Вот так же он дергался от кошмаров, когда мать оставила их. Брат с сестрой прижимались друг к дружке, падали в беспокойное забытье и вскакивали, боясь остаться в одиночестве, едва кто-то отстранялся. С тех пор как в их доме появилась Звенигласка, Василек о кошмарах почти забыл, но минувшая ночь принесла тревогу; немудрено разволноваться.

Ирга приблизилась и легонько прошлась пальцами по рыжим вихрам. Вас тут же встрепенулся, открыл глаза.

– Спи. Я это, – шепнула Ирга. – Что, к жене не пускают?

– Шулла не велела, – так же тихо ответил Вас. – Покуда дневное светило полный круг не сделает, нельзя их видеть.

– Разрешилась-то хорошо?

– Да, – ответил за него староста. – Лучше, чем должна бы.

Ирга подумала: «Немудрено! Это человеческие бабы родами терзаются, у змеевиц должно быть не так».

Вслух она этого, ясно, не сказала. Никто не раскрыл Звенигласкину тайну, и ладно. Здесь старый обычай пришелся кстати: отца не пускали к чаду раньше нужного, дабы скверны на себе не принес. И хотя часто им пренебрегали, Шулла строго велела правило блюсти. «Дабы Вас не узнал лишнего», – поняла Ирга. Но что Васильку новость, то для рыжухи уже старая история.

– Домой бы пошел, – попеняла она брату. – Все одно до вечера Шулла тебя к ней не пустит.

– Нет. – Василек подложил под щеку ладонь, блаженно улыбнулся и протянул: – Меня гнали, но я не пошел… Туточки подожду. Чтоб не пропустить чего…

Ирга хмыкнула. Иного и не ждала.

– Звенигласка-то где?

Первак указал:

– Где Шуллины девки спят. А их пока на сеновал.

Кому другому понадобился бы светец, но Ирга пересекла темный коридор, ни разу не запнувшись и не оступившись. Комнатушка приживалок была небольшая, но чистенькая. В богатом доме и убранство, даже у помощников, богатое: каждой из девок выделили не лавку или сундук, а целую кровать. Даже освещали свое жилище они не светцом над чашей с водой, не свечой, а масляной лампой. В приоткрытые ставни неуверенно заглядывало умытое солнце. Младенчик едва слышно попискивал, как новорожденный котенок. Был он крошечный, Ирга дунуть в его сторону и то боялась. И, лежа на другом краю кровати, далеко от матери, казался слабым и беззащитным. Звенигласке прижимать бы его к груди, любоваться на сморщенное пока личико, глаз не смыкать… Но она отвернулась к стене и лежала, не шевелясь. Когда вошла Ирга, она и не вздрогнула. Видно, привыкла, что туда-сюда целую ночь бегала повитуха, а может, после бабского труда, как называли его яровчане, попросту рукой-ногой двинуть не могла.

– Эй! – негромко позвала Ирга, но Звенигласка не откликнулась – спала? – Эй, Зв… – Ирга облизала губы и произнесла так ласково, как только умела: – Серденько?

Звенигласка не без усилия глянула через плечо, прищурилась. Заплаканные красные глаза опухли, ресницы слиплись – узнала ятрову она не сразу.

– Кто там?

– Я…

Осмелев, Ирга подошла, села. Ожидала, что Соколок тут же закричит, перебудит весь дом, но тот спал спокойно, почмокивая во сне: пытался сосать.

– Дай… воды.

Ирга подала, а Звенигласка осторожно и боязливо прильнула к чашке.

– Меня к тебе раньше не пускали, потому что я Подарочек клала. – Упоминать, кому тот подарочек был, Ирга при новорожденном не стала: ни к чему, ну да Звенигласка и сама поняла. – Нельзя было. А теперь вот можно, и я пришла. Как ты?

Звенигласка, кривясь от боли, приподнялась на локтях, но сил в руках не хватило – свалилась.

– Эй, ну куда ты?! Кукушка! – выругалась Ирга, бросаясь к спеленутому младенчику: не упал бы на пол! Выругалась – и осеклась. Кукушка… Кто ж знал, как глубоко засело обидное слово? Виновато закончила: – Едва не зашибла… Что ж ты так?

Она бережно подняла куколку-Соколка, переложила на вторую кровать. Промелькнула шальная мысль: ну как не дитенок вовсе лежит спеленутый, а самый настоящий змееныш? Промелькнула – и исчезла, стоило Ирге взять сыновца на руки.

Когда придет срок и дневное светило встанет ровно посередь неба, Ирга вынесет Соколка во двор и поднимет на вытянутых руках, испрашивая благословения. Как и Подарочек Тени, сотворить эдакое таинство стоило Васовой матери, но ныне в семье старшая Ирга… В семье… Солнышку она Соколка еще не показала, но в семью приняла, не задумавшись. Нет пути назад. Да и не было с тех самых пор, как колдовка услышала плач обиженной девчонки из камышей.

Звенигласка поглядела на Иргу, на сына, на дверь, за которую будто хотела выскочить и прочь бежать… И как заревет!

– Эй, ну что ты! Эй!

В далеком детстве, покуда нет различий меж братом и сестрой, Ирга делала так же: взобралась на кровать и вытянулась вдоль бока посестрицы, обняла.

– Что ревешь? Страшное позади, все. Ты справилась.

– Нет, – прошептала Звенигласка. – Нет, не справилась. Я не могу, не могу, не могу… Видеть этого дитенка не могу! Забери его от меня, Ирга, забери, прошу! Сил моих нету! Придушу, в окошко выброшу, свиньям отдам… Как есть говорю: не могу! Не могу! На него гляжу, а вижу… Вижу…

Ирга сцепила зубы.

– Их, – закончила она. – Их видишь.

– Да…

Дурное пришло колдовке на ум.

– Ты ведь не от боли закричала на торге, верно?

Звенигласка попыталась отстраниться, но Ирга обняла ее, прижала к себе, впитывая боль и страх.

– Говори, – приказала она. – Не от боли, верно?

– Нет…

– Что ты узнала?

Звенигласка прошептала:

– Конька… Гребень с коньком. Сначала. Мне братец его вырезал до того… до того, как их всех… соседи…

О том, как Кардычаны вырезали и разделили меж собой их посевы в голодный год соседи, Ирга знала. И о том, что Звенигласку родня отбила и дала убежать в лес, – тоже. А вот о том, кто ее в том лесу догнал, рыжуха лишь догадывалась.

– А потом… Глаза подняла…

«Матушка Жаба! Мудра ты, все ведаешь наперед, – подумала Ирга. – Вот отчего буря началась! Вот кого не подпускала ты к острову! А Первак, добрая душа, самолично душегубов привел…»

– Повернись, серденько. Не надо ничего говорить, знаю, что больно. Слова ни к чему…

Звенигласка подчинилась. Это сначала кажется, что в глаза покойнику глядеть страшно. Куда страшнее глядеть в живые синие очи. Глядеть в живые, а видеть – мертвые. Звенигласка божилась, что обиду и страх оставила на Большой земле, что в Гадючьем Яре заново родилась и о былом позабыла. Врала. Не позабыла, а лишь затолкала ужас поглубже, чтоб никто не выкопал и не дознался. Но любое закопанное горе пробивается сквозь сухую корку безразличия и дает ядовитые всходы.

Ирга увидела все. Каждый миг. Каждый удар. Каждый толчок. Каждое дрянное слово. И смех. О, как они смеялись, измываясь над беззащитной напуганной девкой, как весело и хорошо им было!

Все вокруг стало ярче и громче. Солнышко еще не целиком поднялось над горизонтом, но комнату будто залило полуденным светом. Прерывистое дыхание Звенигласки и ровное – Васа в кухне, быстрый стук маленького сердечка, скрежет точила о металл… Все звучало одновременно и оглушительно. Шепотки дочерей старосты на другом конце дома, козье меканье в хлеву… и смех. Смех, доносящийся из пристройки, где ночевали торгаши. Днем Ирга не всматривалась в них, зато теперь знала в лицо каждого. Знала так же хорошо, как Звенигласка. Никогда не сумела бы забыть. А они смеялись. Снова смеялись…

Ирга сказала тихо и зловеще:

– Жди.

Спустила ноги на пол, но Звенигласка вцепилась в пояс на Иргиной поневе:

– Не говори Васильку! Не надо, серденько! Он ведь так не оставит, он к ним пойдет…

Вас. Василь. Василек. Светлый и честный. Добрый. Не то что она, колдовка. Брат не останется в стороне, коли найдет, кто обидел любимую. Не станет жаловаться старосте, и помощников по селу собирать тоже не станет. Он пойдет один. И умрет.

Ирга иная. Ирга умела вести неравный бой.

– Не скажу, – пообещала она.

О том, что колдовка собиралась сделать, брату, да и вообще кому бы то ни было, говорить не след.

* * *

Их было четверо, хотя Ирга могла бы поклясться, что на Медячке видела пятерых. Впрочем, только эти колдовке и требовались. Звенигласка помнила каждого, ощущала каждого до сих пор. Забрав чужую боль, колдовка сделала ее собственной. Теперь она тоже знала каждого из четверки «купцов». Что они любят, как любят. До чего весело им было там, в лесу, на темной, пахнущей пеплом поляне. До чего нравилось, что Звенигласка могла лишь молиться и не умела себя защитить. Что же, теперь им попалась та, что за себя постоять может. Или… они попались ей.

Снова коридор, мимо двери в кухню и к выходу. После завернуть за угол – и вот она. Пристройка, где коротали ночь те, кто недостоин был ступить на берег. Их встретили как гостей, староста спас их от бури, разделил с ними пищу и кров. А стоило бы бить челом мудрой Жабе, чтобы утопила злодеев.

Из-за стен доносились обрывки разговора: мужчины спорили. Один крикнул:

– Узнала! Как есть узнала!

Второй ответил равнодушно и почти самодовольно:

– И что? Видал ее? Рта раскрыть побоится! А коли рискнет, так у меня имеется, чем ей тот рот заткнуть. – И гадко засмеялся.

– Все дело насмарку! Зря скалишься, Саран! Ой, зря… Стоило ее сразу того…

– Так кто ж знал, что оклемается!

– Гадина живучая… – добавил третий. – Немудрено, что на змеевой земле осталась!

– Так, может, сейчас ее… того? Пока не сболтнула лишнего.

Четвертый тоже не остался в стороне. Говорил он всех тише и злее:

– Угу, подступись к ней. Эта корова жирная от нее ни на шаг всю ночь, я проверял. Староста и сейчас не спит. Чует что-то… Помяни мое слово, Саран! Добром не кончится… Не нужно было в этот проклятый край соваться.

Тот, кого величали Сараном, считался старшим. С тех самых пор, как первым разложил на поляне трясущуюся от страха девчонку, первым ударил ее, чтоб не кричала. Ирга стояла за стеной. Она не смотрела, лишь слушала, но ей не нужно было смотреть. Ей и слушать не требовалось: те, кто притворялись купцами, сказали достаточно, чтобы приговор свершился.

Глухо стукнуло. Четвертый, посмевший перечить Сарану, сдавленно охнул, а главный процедил:

– Дело сделано. Петро на пути к берегу, а девке, как только без присмотру останется, ты пустишь кровь. Никто и не спросит: баба родами подохла. Великое дело! А пока…

Ирга распахнула дверь. Не ногой, как хотелось, не с криком и руганью, как стоило бы. Тихо и медленно. Шагнула в комнатушку, где на полу вокруг догорающей свечи расположились четверо гостей. Таинственный неясный свет искажал ее черты, и на миг мужикам почудилось страшное, но почти сразу они разглядели девку. Красивую, ладную. Ирга прислонилась плечом к косяку, выставила вперед ногу. Еще и поневу с подолом рубахи приподняла, показывая колено. Янтарный отблеск свечи скользнул по косам, лизнул лебединую шею, нырнул за пазуху.

– Шепчетесь? – спросила Ирга, не повышая голоса.

Они, верно, ждали крика. Услышь рыжуха лишнего, подняла бы переполох, и пришлось бы бить ее сразу и крепко, а после прятать. Но она не повышала голоса. Саран, тот самый, что еще на торге обещал Ирге новую встречу, осклабился:

– В ногах правды нет, красавица. Заходи, садись. Расскажи, что привело тебя к нам.

Ирга медленно облизала губы. Все четверо уставились на ее рот как завороженные.

– Скучно стало, – посетовала колдовка. – Кто б развлек меня?

Звенигласка помнила каждого, а Ирга разделила память с нею. Повадки их, как бьют, как ругаются, как измываются над слабым. Второй и Третий переглянулись меж собой. Почти год назад, настигнув испуганную девчонку в лесу, они сначала просто держали ее. А насмотревшись, тоже встали в очередь. Они обманчиво лениво поднялись, потянулись и начали приближаться – справа и слева. Из двоих оставшихся один был трусоват. А может, умнее прочих. Он наклонился к Сарану – шепнуть на ухо, предупредить. Но Ирга перехватила его взгляд. Не отрываясь, распустила шнуровку рубахи, приспустила ее с плеча. Мужик замер, околдованный, забыв, как слова друг с другом складывать.

– По тебе сразу видно, что зад веселья ищет, – хохотнул Саран. Он снова хотел быть первым. – Ну, иди сюда. Уважу.

Ирга игриво улыбнулась и приложила палец к губам:

– Люди повсюду. Увидит кто. Лучше схорониться. Идем, я знаю где.

Нет на свете такого дурня, что поверил бы, будто девка сама напрашивается на беду! Кто пошел бы с нею, куда прикажет, кто даже не спросил бы, откуда такая храбрость.

И нет того, кто сумел бы противиться силе Безлюдья, призванного колдовкой. Колдовкой яростной и сильной, смелой и очень-очень злой. Они пошли за нею, все четверо, словно послушные бычки за любимой хозяйкой.

Баня, как и положено бане в хорошем дворе, стояла в стороне от остальных построек. Пока еще не обагренная рассветом, до сих пор сырая и горячая, пахнущая недавними родами. Звенигласка разрешилась прямо здесь. Дала новую жизнь. Здесь же дóлжно закончить старую.

* * *

Трое прошли внутрь, а Саран, на миг очнувшись от морока, остановился на пороге. Не зря все же он звался старшим! Девка, что привела их сюда, ухмылялась – дразнила. Верно, удумала какую-то шутку, решила перехитрить Сарана! Ну да он и сам кого хочешь обманет! Старосту же обманул.

Рыжая прильнула к нему, поскребла шею острыми ногтями и промурлыкала:

– Чего ждешь, милый? Не томи!

Руки слушались его с трудом, словно затекли, но Саран поднял левую, намотал девкину косу на кулак и натянул:

– Дразниться вздумала, глупая? Ну, подразнись, подразнись.

А после замахнулся и ударил по лицу сбоку, одновременно закидывая девку в баню. Притворил дверь.

– Вот теперь пойдет веселье! Парни, наперво рот ей заткните, чтоб народ не сбежался…

Она извивалась и брыкалась, силилась кричать, но куда там! Нашли тряпицу, измаранную кровью, сунули в самую глотку… Людям не дóлжно творить такое, что творили они. Каждому хотелось отщипнуть кусок лакомства, у каждого чесались кулаки поучить строптивую дрянь, каждый хотел насладиться безволием жертвы.

Ни один из четверых так и не понял, что колдовка не переступила порога бани. Ирга стояла снаружи, неотрывно таращась потемневшими глазами на закрытую дверь. Колдовство ее тягучими черными каплями стекало с пальцев, ползло по мокрой траве и карабкалось по бревнам, просачиваясь меж ними.

Творящееся непотребство само по себе было кошмаром, но колдовка ведала еще тайну: у каждого из запертых мужчин был свой личный кошмар. Каждый находился не на своем месте, а на месте терзаемой девки. Весь ужас, все бессилие, всю боль, полученную от Звенигласки, Ирга усилила стократ и вернула тем, кто ее причинил. Тем, кто ее заслужил. Это их рты затыкала окровавленная тряпица, их чресла разрывались на куски, они захлебывались унижением! Это с самого начала должны были быть они.

Ирга подперла дверь бани поленом.

* * *

Звенигласка пыталась то ли следом за Иргой бежать, то ли позвать на помощь. Но, измученная, успела лишь свесить ноги с кровати, когда рыжуха вернулась. Колдовка приложила ладонь к ее животу, ворожбой унимая боль:

– Все хорошо будет. Пойдем. – Подумав, прихватила с собой масляную лампу. – Тише… Идем. Верь мне.

И Звенигласка доверилась. Прошла с Иргой вместе по коридору и мимо кухоньки, пересекла сени и двор. Лишь около бани заподозрила неладное. Не иначе змеиное чутье подсказало.

– Что там?

Ирга нехорошо улыбнулась:

– Там – они. – И вложила в ослабевшую Звенигласкину руку масляную лампу. – Заперты. И выбраться не могут.

Звенигласка отшагнула назад. Найдись силы – убежала бы, но она и на ногах-то едва держалась. Ирга поторопила:

– Ну?

– Ч-что?

– Они заперты там! Заперты и не сбегут. Отомсти!

– Я не… Не… Что ты такое говоришь, серденько?

– Что ты можешь убить их! Никто не увидит. Никто не узнает, а я… Я не скажу никому. Сделай то, что давно следовало!

Гримаса исказила лицо Звенигласки: то ли криво улыбалась, то ли оборачивалась змеей.

– Что?!

– Убей же их! Ну!

Звенигласка не шевелилась, только ресницами, длиннющими, что у коровы, хлопала.

– Ну что ты, в самом деле! Змеевица, тоже мне! Что выпучилась? Все про тебя знаю! И никому не выдам. Убей их! Нельзя, чтобы такие… твари по земле ходили! Ради себя. Ради сына! Убей!

Звенигласка медленно покачала головой:

– Разве можно? Ради себя не стала бы, а ради Соколка и подавно…

– Да змеевица ты или нет?

Она растерянно глядела своими синими озерами. Нет, не змеевица. Не может убийца так глядеть. Ирга отняла лампу, откинула крышку и плеснула масло на дверь бани. Фитиль съежился, огонек на его конце словно прятался от взбешенной колдовки, но не гас. Ирга сунула фитиль ятрови под самый нос и приказала:

– Поджигай.

Звенигласка взяла лампу, побледнела больше прежнего и… забросила подальше в траву.

– Нельзя так. Мы – бабы. Наш удел дарить жизнь, а не забирать! Боги накажут, если они заслужили. Люди же судить не вправе.

Ирга стиснула зубы:

– Только люди и вправе! – Ярость кипела в ней, но кровь в жилах стала холодной, а рассудок – ясным. Она приблизилась к бане. – Змеелов сказал, что его колдовство убивает, а мое рождает жизнь. – Ирга горько усмехнулась. – Сказал почти как ты. Коли так… Коли мой удел – рождать, так пусть родится… пламя.

Ладони ошпарило безлюдским колдовством. Ирга опустилась на колени, прижала руки к земле, и там, где они касалась травы, без дров, угольев и огнива, подобно алым смертоносным цветам, выросли языки пламени. Они хороводом окружили баню, скользнули в щели меж бревнами. Мгновение было спокойно. Только бесстыдные звуки из-за стены нарушали тишину. А потом пламя разом взметнулось до самого неба, целиком поглотив постройку. Не было даже криков. Пока не было. Околдованные незваные гости то ли не понимали, то ли не верили в происходящее. Но когда клуб дыма поднялся в золотящийся рассветом небесный свод, заголосил кто-то из соседей:

– Гори-и-и-им! Люди-и-и-и!

Ничего нет страшнее пожара в деревне. Когда рыжие языки лижут дерево, когда искры летят из оконцев, когда кажется, что вот-вот беда минует, но из прорех в крыше снова и снова вырывается огонь.

Гадючий Яр – место особое. Жители Жабьего острова могли месяцами таить обиду друг на друга, браниться и спорить из-за осыпавшейся на соседский двор яблони. Но когда случалось истинное несчастье, яровчане делались единым живым существом. Никто не отсиживался, прячась в собственной избе. Все знали: перекинься огонь дальше – всем несдобровать. Они выстроились цепочкой от колодца до пожара: Дан, Буян, Залава, Лаз, Первак с Шуллой и их дочери, девки-приживалки. Из рук в руки передавали тяжелые ведра с водой к почерневшим стенам. Василек, не терявший времени на ругань и причитания, стоял всех ближе к огню. Ресниц и бровей у него сразу не стало, но он, сцепив зубы, молча и зло хватал ведра и плескал, плескал, плескал…

– Будет! Хватит! – Первак, мудрый староста, быстро понял, что баню не спасти. Да и невелика беда: не овин горит, не жилой дом. Он скомандовал: – На крыши! На соседние!

И вновь полилась вода. Того и гляди колодец вычерпают до дна…

Ирга стояла в стороне и держала в объятиях дрожащую Звенигласку. Колдовка страшно улыбалась, но лишь один человек увидел эту ее улыбку.

Змеелов, с первого дня строивший из себя злодея, равнодушного к чужим горестям, примчался по первому зову. Растрепанный, босоногий, без рубахи, он вдруг показался родным и уютным. Ну и пусть огонь бушует да люди голосят! Пусть кто-то, обессилев от испуга, сел у колодца, тяжело дыша и не зная, за что хвататься. Пусть старая Лая носилась по соседям, помогая вытаскивать добро, хотя до него огню было никак не добраться. Ирга глядела на Змеелова и всего больше хотела расцеловать этого уставшего худого мужчину, который, позабыв о своей великой силе, со всеми вместе таскал воду. Наконец их взгляды пересеклись, и он все понял: безлюдское пламя водой не погасить. Колдун бросил ведро где стоял и кинулся к бане. А тут еще Дан заглянул в пропалину в стене и заорал:

– Там люди внутри!

Кашель сдавил ему горло, и больше Дан ничего сказать не мог. А Змеелов что-то прокричал, но сквозь шум пламени не разобрать было ни слова – только рот беззвучно открывался. Он прильнул к дереву, раскалившемуся не хуже железа, всем телом, пламя облизало нагой живот, и Ирга поспешила присоединиться к колдуну. Только усадила Звенигласку на траву и бросила:

– Не подходи! Про Соколка подумай!

Ятрова безучастно мотнула головой и двумя руками закрыла живот, будто дите до сих пор сидело в нем, а не надрывалось в комнате.

Там, где Змеелов касался стен бани, огонь бушевал не так страшно. У него-то колдовство иное: Иргино пламя рождало, колдуново – умертвляло. Но непросто давалось ему это усилие… Мужчина усыхал на глазах, как лужа, выпитая жаром. Седина в волосах серебрилась в алых всполохах, а глаз, сияющий зеленью, делался тусклее. Ирга обняла его со спины и прокричала на ухо:

– Уйди!

– Ты что натворила, дура?!

– Уйди! Ты не погасишь этот пожар. Только сам сгинешь!

– Знаю!

Но он не уходил. Зеленое пламя спорило с рыжим, трещало пылающее дерево и стонала горячая земля. А те, кого заперла в бушующем безумии мстительная колдовка, больше не были живы. Да и были ли они когда-то той жизни достойны?

– Я не хотела, – шепнула Ирга, но колдун, конечно, не услышал.

Она приложила ладони к его ушам и призвала Безлюдье. Колдун обмяк и сполз по стене, опрокинулся на спину, придавив Иргу. Подскочил Василек:

– Живой?!

– Дыма наглотался! – соврала Ирга. Она хорошо умела врать.

Дан подбежал помочь. С Василем вместе они отволокли колдуна в сторонку. Тогда только Ирга, кивнув самой себе, закрыла глаза.

Как огонь потух, словно по волшебству, как еще долго-долго валил сначала белый, а после черный дым, ей уже рассказывали. И хоть Дан божился, что видел в пожаре горящих людей, на пепелище не нашли даже костей. Только пятерка пришлецов, разбередившая Гадючий Яр, так и пропала. Все решили, что они пожар и учинили, и о пропаже не жалели. Только староста отчего-то недовольно качал головой.