Во всяком поселении есть своя повитуха. И если в другой день ей случалось и за удобное место у мостков побраниться, чтобы белье прополоскать, и поспорить, кого после заката у соседа видели, и просто под досужие сплетни попасть, то когда боги приводили в мир новую жизнь, никто перечить ей не смел. А в Гадючьем Яре повитухой была жена старосты Шулла, с которой и вовсе ругаться было не принято. Оттого никто слова не сказал, когда Звенигласку не потащили на другой конец деревни, под родную крышу, а оставили в Перваковой избе. И уж точно никто не вступился, когда Шулла погнала Иргу прочь:

– А ты куда, кукушонок?! Едва подарочек Тени отнесла!

– Брат выдал? Я же всего…

Корчащуюся Звенигласку муж уже занес в дом и проверять, впустят ли за ним сестру, не спешил. А Шулла в дверях стояла крепко, словно из камня вытесанная. И, что еще обиднее, была права. Колдовка самолично принесла требу Черной богине. В тот же день настоящие роды принимать – великое оскорбление самой жизни! И поди докажи, что колдовка добра желает и боится, как бы ятровь не обезумела и не навредила кому.

– Я хотя бы на порожке посижу! Маленечко!

Шулла вовсю раздавала указания домашним: баньку затопить, водицы натаскать, защитные обереги из ларя вынуть. Но до того у Ирги был обеспокоенный вид, что прервалась, смягчилась и погладила рыжуху по плечам:

– Не тревожься, детонька! Ты уже помогла ей, теперь мой черед. Неужто думаешь, я столько лет в Яре прожила, благословение волхвы заслужила, а с твоей Бедой не слажу?

Ирга облизала губы:

– Ты ходила к волхве? Видела ее?

– Я много такого видела, что тебе и не снилось. Иди, детонька. От тебя здесь вреда больше, чем пользы. Иди, я управлюсь.

На прощание Ирга вцепилась в мягкую ладонь Шуллы, заглянула ей в глаза:

– Не впускай к ней никого. Никого! А коли… что не так… пусть меня приведут. Я тоже у волхвы была. И тоже видела. Всякое…

Не сказать, что с тем рыжуха, смирившись, и ушла. Пробовала и в бане схорониться, и в окно влезть, и под кустом спрятаться. Но повитуха была строга, и пришлось убираться восвояси, взывая к матушке Жабе.

«Не попусти беды», – повторяла про себя Ирга, плетясь домой.

Откуда же было знать, что беда уже вовсю ждет ее в избе?!

Дымок курился над двором, но не тянулся кверху, как дóлжно, а стелился и завивался кольцами. Над уличным очажком трудился Змеелов. Ходил взад-вперед, помешивал головешкой в висящем на треноге котелке, шептал. И всего больше походил на большую хищную рыбу, почуявшую добычу: медленно обогнул очаг, плавно повернулся и как бросился к вареву, как вскинул руки кверху! А густой пар вторил его движениям.

Ирге подурнело, потянуло в сон. То ли Звенигласкин пирог оказался плох, то ли от запаха замутило. Прилечь бы, вздремнуть хоть малость после беспокойной ночи в Лихоборе… Но прошмыгнуть незамеченной не удалось.

– Явилась, – зловеще протянул колдун.

У Ирги во рту пересохло. А и знала ведь, кого подбивает Змеелова обманывать! Наверняка он раскусил обман Залавы еще прежде, чем они вышли со двора.

– Явилась, – понурила голову она. – А ты как… сходил? Нашел что?

Колдун сощурился:

– Что-то да нашел…

И так поглядел, что Ирга вдруг вспомнила, что не такая уж она и смелая, что супротив Змеелова и его колдовства ничего не сделает и что точно не следовало пытаться его переиграть, игры не зная.

– З-змеевицу?

– А сама как думаешь?

Ирга и не заметила, как начала пятиться. А колдун, словно издеваясь, велел:

– Подойди. Глянь.

Деваться некуда, пришлось подчиниться. В котелке бурлило густое пахучее варево, словно само болото зачерпнули и на огонь поставили.

– Дрянь какая, – честно сказала Ирга.

Змеелов самодовольно хмыкнул:

– Это ты еще на вкус не пробовала! Не блинцы, ой, не блинцы…

– А что тогда?

Он поймал ее за запястье, крепко сжал и долго молчал, отчего у Ирги сердце забилось в самом горле. Наконец кивнул собственным мыслям и заговорил:

– Змеевицы та девка не видела. Сама сочинила или подучил кто, не знаю. Но до околицы мы дошли не зря. Вот что я там нашел.

Травка, что показал он Ирге, мало отличалась от прочих, растущих на Жабьем острове. Неприметная, с тонкими стеблями и едва наметившимися навершиями бутонов. Местные звали ее горючницей.

– Это змеиный корень.

– И что с того?

– А то, – колдун швырнул горючницу в вар, и тот сменил цвет с мшисто-зеленого на желтый, – что сейчас мы с тобой колдовать будем. Принеси из дому мои бутыльки с зельями.

Обрадованная, что можно хоть ненадолго спрятаться от колдуна, Ирга метнулась к крыльцу. Так бы и выдала себя, да бутылек, до сих пор лежащий за пазухой, похолодил грудь. Колдовка замерла, заставила себя дважды вздохнуть, успокаиваясь, и лишь потом обернулась:

– Где лежат-то?

Помедлив, колдун ответил:

– В сундуке в женском углу. В льняной отрез завернуты.

Ирга кивнула, скрылась в доме и только там позволила себе перевести дух.

* * *

Как и желала Ирга, баню они затопили. Точно так же на другом конце Гадючьего Яра прогревали нутро другой баньки – Перваковой, где мучилась схватками Звенигласка. И по всему выходило, что Змеелов отыщет ее еще прежде, чем крик новорожденного огласит Гадючий Яр. Зато колдуна это радовало без меры! И откуда только взялись у него силы? Сам натаскал воды, сам бережно добавил в варево зелья из бутыльков, а после снял котелок с огня – остудиться.

– Редкая трава этот змеиный корень, – рассказал он. – Врут, растет лишь там, где умирают змеевицы. И выдают их, если правильно сварить и знать, что делать дальше.

– И что же?

– Я расскажу. А ты следи, чтобы в бане был жар.

Ирга следила. Следила – и думала, думала, думала… Что же делать, чтобы помешать колдуну? Хоть плюй в тот котел, право слово! Но к зелью, словно почуяв неладное, Змеелов ее не подпускал.

Даже в предбаннике жар был такой, что рубаха липла к телу, а шею под волосами пекло до дурноты. Ирга отставила подальше от нагретой стены ведро с колодезной водой – освежиться, когда станет совсем невмоготу. Вытерла лоб рукавом и потом только заметила, что Змеелов стоит в дверях и неотрывно глядит на нее. Плохо как-то глядит. Понимающе…

– Натоплено… – сказала она.

Колдун кивнул. Переступил порог, поставил на лавку чашу, наполненную вонючим варевом, и… начал раздеваться. Ирга так и застыла с разинутым ртом, а Змеелов, ничуть не тревожась, расстегнул ворот рубахи, стянул ее через голову. Взялся за сапоги. Он мало походил на того, кто совсем недавно сошел на берег Гадючьего Яра. Тот человек был тяжело болен и изможден, едва двигался, при каждом шаге припадая на левую ногу. Тот, кто нынче предстал перед Иргой, был калечен и очень худ, но то уже был не старик на смертном одре, а усталый мужчина. Мужчина со страшным блеском в глазах, живом и мертвом, с острыми скулами и бледной кожей, с выпуклыми зеленоватыми жилами и несмело проступающими на плечах, груди и животе мышцами. Губы пересохли, и Ирга привычно облизала их. И ладно бы Змеелов не заметил румянца на ее щеках или, пусть ему, хотя бы вид сделал. Нет! Он самодовольно хмыкнул:

– Потом насмотришься. – Поймал девкину ладонь и с силой прижал к своим ребрам. – Вот здесь, чуешь?

Сердце у Ирги колотилось так, что она не могла взять в толк, чего хочет от нее проклятый колдун. Все казалось, что он вот-вот прочтет ее мысли и узнает догадки, и тогда Звенигласке не жить. И Василю тоже, ведь брат нипочем не позволит обидеть жену, пока дышит сам. А значит, не жить обоим.

Ирга рассеянно кивнула.

– Здесь будешь слушать дыхание. Как поймешь, что его не стало, разбудишь меня.

– А с чего его не должно стать?

Колдун сверкнул зубами:

– С того, что я выпью яд. – Девка замычала, вконец запутавшись, и он пояснил: – Я выпью зелье, и оно погрузит меня в сон. А во сне я увижу гадину, которая у вас хозяйничает. Почти так же, как ты видела ее в глазах мертвеца, но… сложнее. И чар потребует больше.

Ирга понурилась:

– В глаза Костылю смотрела я. Ты говорил, что у тебя сил на это не хватало. А теперь, что ли, по-другому?

Змеелов вздохнул так глубоко, что выпирающие под бледной кожей ребра разошлись и снова сошлись, а шрамы на груди зашевелились, как змеи.

– Да, лягушонок. Теперь все по-другому. Прежде я один был, а нынче у меня есть ты.

– Как?

– Что как?

– Как тебя будить?

Он подбоченился:

– Ну а как во враках красные девки добрых молодцев будят? Поцелуешь. А коли не поможет, верхом взберешься и…

– А если, – перебила Ирга, – я не сумею?

– Ну ладно, ладно, – усмехнулся колдун. – Можешь и не верхом. По-другому тоже неплохо получается. Рассказать?

– Если я на тебя и взберусь, – процедила Ирга, отчаянно краснея, – то для того лишь, чтобы придушить! Хорош зубоскалить! Что будет, если я тебя не смогу разбудить?

– Не разбудишь – умру, – просто ответил колдун.

Ох, девка, не о том думаешь! Ирга все пялилась на впалый живот Змеелова и прикидывала, куда ж это деваются харчи, что она ему готовит. По всему выходило, что не Змеелова она кормит, а его хозяина – Безлюдье. И это из-за нее у колдуна теперь достанет сил убить Звенигласку. А еще, и это совсем уж странно, Ирга думала о том, какова на ощупь кожа там, у самого пояса. Тонкая и нежная, как у девицы, она казалась шелкóвой. А могла ведь подумать и о другом: дождаться, пока зелье свалит Змеелова, и резануть ему по горлу ножом. Или того проще – не будить, потерпеть, покуда колдун сам себя погубит. Змеелов успел изрядно надоесть старосте, так что Иргу за его гибель никто не осудит. Тогда-то точно удастся уберечь ятрову. И Соколок появится на свет, а рыжий перестарок возьмет его на руки и покажет дневному светилу.

Много о чем думала Ирга. Но ляпнула все равно бездумно:

– Тогда это сделаю я.

Она стояла ровно, крепко сжимая тонкие губы. Лишнее слово, жест лишний – и он поймет. А едва поймет, Звенигласке несдобровать. И Васу. И… Соколку. Как подпустить чужака к семье?! Будь брат хоть сотню раз неправ, будь ятрова убийцей, а сын ее – Бедой, выгнавшей Иргу из родного дома, но это все же ее дом. И ее семья. Значит, надо ворожить самой, а Змеелова обмануть. Придумать, что кто-то другой оборачивается гадиной, та же Залава… Нет, Залава хоть и вошь на лбу, но тоже своя. Придумать незнакомца… Или сочинить, что не разглядела. А может, и вовсе колдовство не сработало и змеевица не показалась.

Змеелов отрывисто качнул головой:

– Нет.

– Да.

– Это… – Горло его свело спазмом. Заподозрил неладное? – Сложное колдовство. И сильное. Ты можешь не справиться.

– А ты можешь умереть.

– Могу…

– Ты обещал учить меня, – напомнила колдовка, – для того только, чтобы самому не сдохнуть раньше, чем найдешь змеевицу. Для того ты оставил меня при себе. Чтобы сложное и сильное приходилось на мою долю.

Колдун пальцами зачесал назад волосы с проседью, на лице его отразилось… бессилие?

– Ты сама не станешь этого делать.

– Не решай за меня. Я сделаю все, что нужно.

Он просветлел и, пожалуй, изобразил подобие улыбки. С насмешкой переспросил:

– Так уж и все?

– Да.

«Да», – ответила Ирга не ему, а себе самой.

Да – защитит семью, чего бы это ни стоило.

Да – вытерпит любую боль и справится с любым колдовством.

Да – обманет Змеелова, если потребуется, и спрячет от него гадюку.

Колдун скривил губы в болезненной гримасе.

– Тогда раздевайся, – велел он.

* * *

Банный жар щипал кожу и колол нос. Еще малость – и от него легко можно потерять рассудок, а то и вовсе испустить дух. Колдуну непросто давался этот жар, хотя, сказать по правде, с тех пор, как он прибыл в Гадючий Яр, здоровье подводило его все реже.

Глупая, глупая! Она ведать не ведала, на какую пытку соглашается! И будь пытка лишь в зелье с ядом змеевицы, колдун позволил бы. Но у лягушонка имелся на диво смышленый брат, чей голос снова и снова звучал у Змеелова в голове: «Она заслуживает, чтоб ее любили».

Она заслуживает. А вот сам Змеелов…

Упрямая, своенравная девчонка! Возжелав чего-то, она не отступалась, шла напрямки, по болоту ли, по чужим головам, по костям…

Проклятый жар! Образ рыжей колдовки сливался с образом той, другой женщины. Женщины, что носила имя Асса. Нельзя, нельзя, чтобы они сливались!

Кукушонка нужно спугнуть. Сделать так, чтобы она сама не захотела дальше оставаться подле Змеелова, а того лучше, чтобы прогнала его прочь. Колдун стиснул зубы и рявкнул:

– Что выпучилась? Сказала, что сделаешь все. Снимай сарафан.

«Ну вот теперь-то самое время, – подумал колдун. – Ударь меня, обзови грязно да беги прочь. Я уж лучше сам…»

Но она негнущимися пальцами распутала пояс и спустила сарафан вниз.

Кто б знал, что для колдуна эта пытка окажется куда страшней, чем для невинной девки! Но теперь уж на попятную не пойти: либо она его, либо он…

– Рубаху долой.

Хриплый голос выдал голод. Змеелов с усилием отвернулся, набрал пригоршню холодной воды и плеснул в лицо. Легче не стало, а позади зашуршала ткань: колдовка выполнила приказ.

Как давно он не касался женщины? Как давно не… хотел коснуться? Не лениво, думая о своем, не в пьяном угаре, не стремясь вытравить из груди воспоминания так же, как он вытравил чувства? По-настоящему. Умирая и рождаясь заново, отдавая не меньше, чем берет, сходя с ума и вместе с тем впервые обретая ясность рассудка? Когда, сжимая в объятиях податливое гибкое тело, он… доверял? Такого богатства Змеелов не имел уже очень давно. А может, и вовсе никогда. До тех пор, пока не встретил ее. Он не хотел глядеть на Иргу. Вырезал бы себе и второй глаз, лишь бы уберечь рассудок от безумия, которое охватывает мужчину при виде желанной женщины. Но отступать поздно.

Она стояла перед ним, гордая и сильная. Прекрасная в своей наготе. А он, хотя и прятал стыд в портах, был пред ней обалдевшим мальчишкой. Косы – жидкий металл, золото, живой пламень – лежали на плечах, закрывая грудь и часть живота, босые ступни утопали в ворохе одежи, и всего больше хотелось припасть к ним губами вместо того, чтобы мучить колдовку. Но желаниям колдун не потакал уже очень давно. Давно – и до тех самых пор, пока она не встала пред ним в промокшей насквозь рубахе…

Каких мук стоило ему оторвать от нее взгляд и подать ей чашу! А подавая, глядеть в лицо, а не туда, куда тянуло.

– Что еще в этом зелье?

Ирга глядела на него с усмешкой, лишь едва заметная краснота на щеках выдавала смущение. А может, то всего-навсего облизал кожу банный жар…

– Не доверяешь? – фыркнул Змеелов.

А она честно ответила:

– Нет.

– Хорошо. Не доверяй. Там ее яд. То, что я собирал с тела покойника. Змеиный корень, горецвет, порошок из желтозуба, отвар некраса весеннего. И полынь.

– Полынь?!

Колдун сдержал смех. Из всей отравы, что вошла в снадобье, всего больше девку смутило, что оно будет горчить.

– Чтобы вкус этой дряни хоть чем-то перебить. – Он почти что отдал чашу колдовке, но в последний миг остановился. – Или же ты можешь уйти прямо сейчас.

– Дудки!

Ирга шагнула к нему, и сначала колдуну показалось – чтобы обнять. Желал он этого или боялся? Поди разбери! Но колдовка вырвала из его ладоней плошку и осушила до половины. Пожаловалась:

– Гадко!

– Знаю, – кивнул Змеелов. И говорил он вовсе не про зелье.

Беги же, глупая девка! Но она стояла пред ним и ждала приказа.

– Что теперь?

– Допивай.

Ирга подчинилась, но, когда Змеелов отвернулся вынуть из ведра веник, украдкой сплюнула варево.

– Теперь нужен жар, – сказал колдун.

О том, что и сам плавился, он умолчал. Стиснул зубы, сжал ее локоть, нарочно грубо отволок в баню и швырнул на полóк:

– Ложись.

Голос срывался на рык, но она не уходила. Не умела эта девка ни бежать, ни прятаться. Кажется, она и пугаться-то не умела, а вот сам Змеелов мало не кричал от ужаса. Вот тебе и напугал колдовку…

Она послушно растянулась на горячем дереве, и, на нее глядючи, всего больше колдуну захотелось окунуться в прорубь.

– Повернись!

Не полегчало. Гибкая спина ее, заалевшие бедра, длинные ноги – все лишало рассудка. В бессилии он замахнулся дубовым веником. В разные стороны полетели брызги, зашипели, упав на раскаленные камни, поднялся в воздух пар. Колдун замахнулся и ударил ее по бедрам.

– Ох!

Он бы одумался. Всего-то малость нужна была, чтобы Змеелов охладил вскипевший разум и выгнал дуру прочь. Но она охнула не от боли и не от испуга. Она охнула от удовольствия.

И он ударил снова.

Ирга вытянулась, как кошка на солнцепеке, по гибкому тугому телу расползлись алые пятна. Змеелов замахнулся еще раз. Еще и еще. На лбу выступила испарина, капли пота стекали по шее и груди, омывали уродливый шрам против сердца, а когда он наклонялся, падали на спину колдовки, чтобы оставить влажный след и нырнуть под грудь.

– Ну? Будет с тебя? – рявкнул колдун. – Наигралась?

– Вот еще, – дерзко отозвалась она. – Паришь похуже наших девок.

Ну кто бы стерпел? Он хлестал ее снова и снова, листья летели прочь, прилипали к коже. Не стало ничего в целом свете. Пропала змеевица, зелье, болезнь колдуна и Безлюдье. Была лишь она. Раскрасневшееся горячее тело, банный жар, запах дерева и мокрой травы. Как сдержаться? Он с нажимом провел ладонью вдоль хребта. До прогиба в пояснице, а потом, осмелев, по выпуклым ягодицам…

Ирга вздрогнула, но не воспротивилась. Напротив, кажется, дыхание затаила. Боялась спугнуть?

Он скользил по ее спине мокрыми ладонями, кончиками пальцев прощупывал каждую усталую мышцу. Спугнуть?! Теперь Змеелов не оторвался бы, гони его весь Гадючий Яр прочь метлой!

Колдун наклонился и коснулся губами ее кожи меж лопаток. Еще раз, ниже. И снова. Повторил поцелуями рисунок выпуклых позвонков. Тогда только она беспокойно завозилась под ним, силясь перевернуться. А и не стоило давать девке такой вольности! Пусть бы лежала, обездвиженная, покуда он не сделает то, о чем, верно, каждый мужик на острове хоть раз, а задумался! Но такую разве удержишь?! Скользкая от воды, верткая, как уж, она перевернулась на спину, но на лице Ирги не было и тени испуга. Вместо того чтобы осудить его, накричать или оттолкнуть, она обвила шею колдуна руками.

Глаза колдовки заволокло пеленой безумия. У той, его первой женщины, никогда не было таких глаз… Она всегда глядела прямо и твердо. Расчетливо. Ирга же… Рыжая колдовка. Она горела и пропадала с ним вместе. Хотела пропасть. Она притянула его к себе – тесно и горячо – и сама впилась в губы болезненным, безумным поцелуем. Прильнула всей своей прекрасной наготой, призывно изогнулась…

Змеелов с усилием оторвал себя от нее. Выскочил из парной и опрокинул на голову бадью ледяной воды. Мокрый, растрепанный, шатающийся, выскочил во двор, со свистом втянул ноздрями холодный воздух, прижался лопатками к стене, зацелованной вечерней прохладой, и сполз по ней на землю.

– Что же я делаю…

Запустил пальцы в некогда темные, но рано поседевшие волосы.

Внутри все так же бушевал пожар. Губы горели. Образ рыжей колдовки клеймом отпечатался где-то внутри. Где-то возле уродливого шрама против сердца…

Она вышла много позже. Холодный воздух успел высушить влагу на коже Змеелова, только волосы все так же липли к щекам и шее. Рубаха, натянутая на мокрое тело, льнула к ее груди и бедрам, как тогда, при первой их встрече. И от этого лишь сильнее хотелось подмять Иргу под себя, ощутить, как извивается она в спазмах наслаждения.

– Кажется, яд не сработал. – Рыжуха смущенно пригладила волоски на мокрой, наспех сплетенной косе. – Я так и не уснула.

– Да. Я слушал, – отозвался колдун. – Наверное… спутал траву.

А сам равнодушно подумал: «Нет, не спутал. Я никогда не путаю».

Она села на землю рядом, а Змеелов простонал:

– Я не могу. Не могу, слышишь?

– Слышу. Не кричи.

Она говорила с нежностью, каковой Змеелов никогда не удостаивался. Захотелось склонить голову к ее коленям да так и остаться, ни о чем не думая. Нельзя…

– Я слишком многое видел. Слишком многое делал. Слишком многое пережил.

Она едва чутно коснулась его ноги. Спросила:

– Так не пора ли отдохнуть?

Отдохнуть… Она не понимала, не хотела понять, кем стал Змеелов. Кем сделало его Безлюдье. Каким чудищем он станет с нею рядом.

– Я умираю.

– Все умирают. Никому не ведомо, сколько отмерили ему небесные пряхи.

– Нет. Я умираю не из-за прях. Я умираю из-за собственной глупости. И я… – Он хотел посмотреть на нее. Она стоила того, чтобы сказать это, честно глядя в глаза. Но он подтянул колени к груди и уставился на них. – Я не могу любить. Больше не могу. Я отдал сердце Безлюдью.

Милый мокрый лягушонок! Ирга накрыла ладонью его плечо и прошептала:

– Ты ведь колдун. Отрасти новое. Начни сначала. То, что так мучает тебя… Ты ведь можешь просто забыть.

– Не могу. Ненависть – единственное, что дает мне силы жить.

Ирга вздрогнула:

– Единственное?

– Да. Я убью змею, которая поселилась на вашем острове.

– А потом?

– А потом отправлюсь туда, куда поведут меня пророческие сны, – дальше. И убью змеевицу там тоже.

– А потом?

– А потом сделаю то же самое, если Безлюдье не сожрет меня раньше.

– Или… – Ее горячее дыхание жгло сильнее банного жара. – Или ты можешь забыть про змею. Выбросить зелья, не колдовать. Просто остаться здесь, со мной. Прекратить убивать. И их, и… себя.

Случаются дни, когда победить невозможно. Когда валится из рук и разбивается на мелкие осколки глиняная чашка, когда соскакивает и попадает по пальцу молоток, когда спотыкаешься на ровном месте. В такие дни стоит сесть и дождаться, покуда Лиху наскучит над тобою шутить. Сегодня Змеелов проиграл рыжей колдовке. Не сумел обхитрить ее, не напугал так, чтобы она сама от него шарахнулась и впредь не подходила, не добился того, чтобы прогнала. Но и оставаться подле нее бессильным калекой, одной ногой стоящим в Тени, он тоже не желал.

– Ты заслуживаешь того, чтобы тебя любили, Ирга. Но я любить не могу. Согреть тебя ночью, приласкать – да. Но не любить.

Она отстранилась, и Змеелов ощутил, как холодны бывают яровчанские вечера. Колдовка помедлила несколько ударов сердца, поднялась и бросила на прощание:

– Что ж, значит, стоило тебе все же… приласкать… меня ночью. Пока я была не прочь.

Уходя, она замедлила шаг у потухшего очажка, подле которого стояло зелье. Подняла ногу и что есть духу вдарила по котлу. Вар выплеснулся на траву, зашипел, выбросив в воздух ядовитый дым, но колдун и не дернулся. До зелья ему уже не было никакого дела.