Нечасто в Гадючьем Яре случалась такая радость, как торжище. Так уж вышло, что остров от века стоял особняком. На Большой земле вроде и знали, что посередь озера вырастила на своей спине деревню древняя мудрая Жаба, но лодки в ту сторону гонять не спешили. Да и чего ради? Люди, по слухам, в Яре обитали гадкие, торг с ними худой. Рыбу предложат, каковой в других местах не водится? Та еще ценность! Ходили, правда, еще враки, будто яровчане не просто так держатся за свою болотную землю. Сказывали, могучий змей, обитавший когда-то в озере, оставил подруге Жабе несметные богатства. Кто-то даже божился, будто лично те богатства видел и что будто это змеевы глаза, сделанные из чистого золота. Но кто ж поверит в эдакую небылицу? Да и рисковать животом, плутая по протокам, охотников находилось немного. Обыкновенно если и возвращались, то ни с чем. Отбрехивались, мол, остров к берегу не пропустил.

И вот добрались! Купцы! Как не поглядеть? Даже ершистая Ирга, привыкшая нос воротить от забав, в которых замешаны все яровчанские девки, и та места себе не находила от любопытства. Благо можно было не самой тащить семью ко двору старосты, а сделать вид, что согласилась проводить Звенигласку.

– А то разрешишься мне еще посередь дороги, – бурчала колдовка, доедая праздничный пирог.

– И я с вами! – встрепенулся Василек.

Он за столом сидел как кот сытый. Сестра с женою ладили – и сердце его заходилось от радости.

– Куда тебе! – испугалась зазнобушка. – Едва ноги не лишился!

Вас весело хлопнул себя по бедру:

– Так не лишился же! Всякому сестру-колдовку, так в Яре бы вообще бед не знали!

Укус, и верно, зажил так быстро, что Ирга диву далась. Колдовство колдовством, но язва словно затянулась раньше, чем она поднесла к ней ладони. А впрочем, Василек всегда был везуч: если и поранится о гвоздь али рыболовную снасть, то удачно, неглубоко и не занося заразы, а лечился легко. Раз свалился с яблони. Ирга решила: расшибся! Но покуда прибежала, брат уже стоял, опираясь о ствол, и растирал наливающийся на боку синяк. Следы от пояса старой Айры на заду и те дольше заживали.

Словом, на торг они отправились все вместе. Ирга только жалела, что не успела по такому случаю попариться в баньке да нарядиться. Надела бы праздничный передник да очелье, вышитые наручи да сапожки, что берегла и без повода из сундука не доставала, и… В мыслях почему-то всплыл образ Змеелова. Что бы сказал? Скривился и отпустил едкую шутку? Или поглядел бы так, как глядел, думая, что Ирга не замечает? Да и с чего вообще эти мысли о малахольном колдуне? Тот ясно сказал, что думал: пожалел, что не разложил девку ночью, когда та сама была не прочь. Стало быть, Змеелов – тот же Костыль, разве что малость умнее.

Нарядные вещички она все-таки из дому захватила, завязав в узелок. Пусть не сегодня, но, может, представится случай покрасоваться? Вот бы тогда Змеелов поперхнулся, на Иргу глядючи! А она бы косы за спину откинула и прошла мимо, будто его не замечая.

Страсть как хотелось кликнуть с собой колдуна! Наверняка ведь успел уже дойти с Залавой до околицы, вдоль и поперек истоптать луг за ней и убедиться, что никакая гадина там не ползала. Но нельзя. Вся придумка была того ради, чтобы в сторону Звенигласки колдун даже не смотрел. Тут же собрать их вместе – глупость несусветная.

Но одно дело по дороге у колдовки имелось. Коли Залава слово сдержала, то и Ирге следовало.

При свете дня поляна не внушала страха. Не ползали по ней тени, не мерцали золотые глаза в траве. Только козочка, жмущаяся к забору и не желавшая пастись там, где показалась змеевица, напоминала о встрече колдовки и чудища.

– Обождите здесь маленько. У меня к кузнецу дело есть.

Васильку со Звениглаской только дай время: обнялись, сели на траву. Жена склонила голову мужу на плечо, зашептала ласково.

«Ну и ладно, – подумала Ирга. – Ну и ладно, что у меня не так! У меня, может, еще лучше будет».

Завистливо вздохнула и зашагала к дому Буяна.

– Рябинка! – Потянулась погладить козочку, но та шарахнулась. – И верно, от меня же… пахнет.

Ирга украдкой оглянулась на Звенигласку. Если живность чует запах змеевицы, то не почует ли колдун? Да нет, навряд. Тогда бы ходил по дворам Яра, принюхивался денно и нощно. Но, пожалуй, баньку стоит все-таки протопить.

Во дворе никого не было, и Ирга понадеялась, что Клава с Колышом тоже отправились на торг. В прошлый раз они колдовку гнали и грозились чем ни попадя, навряд нынче подобреют. Но свезло лишь наполовину. Клавы дома в самом деле не оказалось, зато отец от хворого сына не отходил ни на шаг. Колыш и Буян вместе сидели на постели, причем кузнец не заваливался потому лишь, что под спину ему подложили подушек. Руки его тряслись, с трудом удерживая простенький резак, какие дают детям, когда только обучают работе по дереву. Колыш направлял неловкие движения сына, добавлял его рукам силы. Да уж, нескоро кузнец возьмется за молот… То ли Змеелов в самом деле перестарался, проклиная невезучего парня, то ли у Буяна под сердцем и без него зрела хворь.

Дверь хлопнула; Ирга замерла, не решаясь пройти дальше.

– Дня доброго, хозяин, – поздоровалась она.

Чего угодно ожидала колдовка: крика, ругани, обвинения. Готовилась уворачиваться, коли Колыш запустит в незваную гостью чем тяжелым. Супруга его в прошлый раз так и сделала. Но заместо того Колыш икнул от неожиданности, встал и… поклонился:

– Здравствуй, колдовка.

Вот оно как! До всех, стало быть, дошли слухи о вечерках. Оно и понятно: если Залава к жениху заходила, точно нажаловалась на кукушонка! Но отчего же за приветствием не следуют проклятия?

– И ты здравствуй, Буян.

Кузнец не без труда дернул подбородком и замычал.

Вот когда Ирга поняла, отчего так злились мать с отцом Буяна! Отчего кричали и гнали кукушонка прочь. От бессилия.

Тяжко видеть, как сын, еще вчера полный жизни, счастливый, невесту привечающий, не может слова вымолвить. У Ирги во рту пересохло. И всего противнее было оттого, что во взгляде кузнеца не было ни злости, ни обиды. Как не было и тогда, когда он звал Иргу на сеновал, а она отказала.

– Ну, нет так нет, – пожал тогда Буян плечами, повернулся и пошел. Больше он рыжухе ничего не предлагал, но и не отказывал, когда она приходила к кузнецу с просьбой починить старый замóк или выковать гвоздь.

Она робко спросила:

– Впустите?

А Колыш ответил:

– Кто ж тебе воспретит. Ты ж теперича колдовка, тебя вон все девки боятся.

– А ты не боишься?

Колыш пожал плечами:

– Я свое уже по молодости отбоялся. Чего пришла?

– Я…

Сердце сжалось от жалости. Кузнец был хорош собой: широкоплеч, статен и, честно сказать, добр, хоть и любитель силушкой помериться. Немудрено, что Залава так лютовала, узнав, что до нее жених зарился на яровчанского перестарка. И что любила его без меры, тоже понятно. Так сильно, что не покинула и хворого. Так сильно, что обещала свадьбу отменить, если колдовка поможет. Потупившись, Ирга закончила:

– …помочь.

– Чем же ты поможешь нам, кукуш… – Колыш прикусил язык; обидное прозвание прижилось куда лучше, чем хотелось бы Ирге и Василю.

– Ну, уж чем сумею, – фыркнула колдовка.

Широким уверенным шагом она прошла по избе, оттеснила Колыша в сторону, села на постель подле кузнеца, накрыла его безвольные руки своими:

– Что, кузнец, несладко тебе?

Буян медленно опустил и поднял веки. Вот диво! Брата только что Ирга лечила не задумываясь, и вышло ладно. Залаву до того – тоже. А и, сказать по правде, дела колдовке не было, вылечится у той язык или отсохнет напрочь. А тут оробела. От семьи кузнеца она зла не видела, им и вреда нести не хотелось. Вдруг Змеелов прав и Безлюдье в самом деле обманывает глупую девку? Вдруг несет оно не золотой свет, как виделось Ирге, а черную недолю, как настаивал колдун?

Ирга облизала губы. Нет уж! Сколько раз бывало так, что человек стар и мнит себя умнее прочих, а на деле заместо ума одни морщины нажил? Вон, бабка Лая старше покойной Айры, а как была глупа да сварлива, так и осталась. И Змеелов, сколько бы ни прожил, чего бы на своем пути ни встретил, тоже ошибался.

«Бабушка Айра! – призвала колдовка ту единственную, что всегда давала ей ответы. – Ты на Жабьем острове родилась и выросла. Кому, как не тебе, знать его колдовство! Помоги не навредить! На твоих руках белых лент бессчетное число, так позволь и мне заслужить хоть одну!»

Старая Айра не стала томить, ответила сразу. Наперво Ирге почудилось: невесомо провел кто-то легкой тканью по ее челу. После – что обнял крепко и горячо. А потом, что грубоватые морщинистые руки накрыли ее ладони и повели: растереть кузнецовы локти, коснуться щек, погладить ступни. Золотой безлюдный свет следовал за колдовкиными руками. Теперь она его видела, как видела старую Айру. Бабушка стояла подле воспитанницы и кивала. Так, мол, так, внученька. Верно делаешь. Верно думаешь. Верно видишь.

И она видела! И тени в углах избы, где плохо вымели, и зеленые колдовские огоньки, что поднимались с земли, просачивались меж половиц и оседали на волосах и сарафане колдовки. И хворь Буяна тоже видела. Колдун в самом деле не желал парню зла, лишь ускорил неизбежное. Хворь засела за ухом. Темная, словно руда, приставшая к пню после того, как драчливому петуху на нем голову сняли.

– Не печалься, кузнец. Будет тебе невеста, будет и свадебка. И тяжелый молот пушинкой покажется, а по дереву резать уже не тебя учить будут, а ты будешь учить. Сына учить.

Тонкие ловкие пальцы ухватили хворь за ухом и резко дернули, – волос вырвала колдовка, не иначе! Одна Ирга видела, что не волос то был, а багряный хворобный шип. Ирга да добрая старушка Айра.

– Ай! – Буян вскрикнул, от испугу тут же умолк. И, наконец уразумев, что случилось, заорал: – Батька-а-а-а-а!

Колыш где стоял, там и сел. Он и до того боялся рта раскрыть, чтобы колдовке ненароком не помешать, а теперь вовсе обалдел. А кузнец шевельнул одной ногой, другой… Вскочил, подхватил Иргу на руки и закружил! Поставил – и давай вприсядку отплясывать!

– Эть! Ать! Ух!

Правой, левой, руками по бедрам и волчком крутиться! Вот уж не ведал Буян, какое счастье – руки да ноги здоровые!

Ирга поворотилась к духу бабушки Айры, но та уже пропала. Только тепло у ладоней осталось, словно старушка так и не отняла рук. Не желая мешать радости, колдовка бочком протиснулась вдоль стены. Хотела уже выйти, да не успела.

– Постой!

Она обмерла. Буян, счастливый, светящийся, глянул налево, направо, метнулся к постели, оторвал белое кружево, материной рукой сплетенное, от подушки:

– Постой, постой… Сейчас я…

Неловкими пока, занемевшими пальцами выдернул лишние нитки, подошел:

– Спасибо тебе, колдовка. Спасибо!

И повязал Ирге на запястье первую белую ленту.

* * *

Как положено, дом старосты окружал высокий частокол: случись что, за таким всем миром спрятаться можно. Правда, обыкновенно настежь были распахнуты и высокие ворота, и маленькая калитка близ них. Ибо от кого же Перваку в родной деревне отгораживаться? Не заложили ворот и нынче: как-никак, гости. Медячок же послужил купцам прилавком. Звериные шкуры, что так ловко оживила колдовка, убрали. А может, они, снова научившись двигаться, сами сбежали в бор? Так или иначе, но их места заняли впопыхах сколоченные столы, на которые грудой вывалили товары. То ли торговцы были невдалые[6], то ли буря знатно потрепала корабль, но товары оказались где поломаны, где измараны, а где попросту свалены в кучу и перепутаны: не разберешь, который край от бус, который от кики. Да и чем именно торгуют, с ходу не понять. На одном столе лежал ворох одежи женской и мужицкой, на другом вместе украшения и посуда, на третьем и вовсе колчаны для стрел и видавшие виды ножны.

Звенигласка неуютно поежилась и пожаловалась:

– Зябко стало…

– А мы тебе сейчас отыщем накидку! – обрадовался Василек.

– Нет… Не надо. Лучше обними меня.

Жена прижалась к Васу, но лоб ее уже перечеркнула тревожная морщинка. Ирга закатила глаза: все-то ятровь строит из себя слабую да беззащитную. Но ей-то, колдовке, теперь ведомо, что Звенигласка кого хочешь в бараний рог согнет!

Сама рыжуха направилась к прилавку, где показалось всего больше мужицкой утвари. Подумалось, что стоит принести подарочек Змеелову. Тогда, может, он стал бы не так хмур. Недалече нашелся и хозяин товаров, небрежно облокотившийся о стол: трепался со старостой. На купца, по мнению Ирги, он походил мало. Рослый и нестарый, с длинными, перехваченными шнурком волосами, с мозолистыми лапищами, в каждую из которых целиком уместился бы добрый кочан капусты. Был он весел и улыбчив, но что-то в его улыбке заставило Иргу подойти к прилавку с противоположной стороны. И если подле столов с тряпьем и украшениями яровчане толпились, то сюда отчего-то старались не глядеть. Оно и понятно: колчаны да ножны потребны тем, кто в оружии смыслит. В Гадючьем Яре же воинское ремесло ни к чему. И уж точно ни к чему пустые ножны, коли в доме не держат меча. Ирга потянулась к кожаной суме, в каковых обыкновенно носили наконечники для стрел. Из лука Змеелов не стрелял, но сума была хороша: крашеная, с тиснением и узором. В такую и зелья сложить можно, и травки собирать, коли понадобится. Она взялась за ремешок и… точно обожглась!

– Ай!

Торговец заметил славную девку и мигом позабыл про Первака:

– Что, красавица, порезалась?

– Укусил кто-то, – хмуро отозвалась Ирга.

– Дай-ка! Я девок лечить большой умелец! – Не дожидаясь дозволения, торговец сцапал Иргину ладонь, поставив пятно на белоснежном кружеве кузнецовой ленты, потянул девку к себе, умостил лапищу на поясе. – Знаешь, как всего лучше лечится? Надобно поцеловать, где болит! Ты скажи, красавица, где у тебя еще болит?

Лапища поползла ниже, а бранные слова уже почти сорвались с губ рыжухи, но брат успел раньше:

– У нее ничего, а у меня в заду болит. Полечишь?

Вот тебе и славный мирный Василек! Ирга челюсть уронила, заслышав такие слова. Торгаш же пригладил свои русые волосы и сказал:

– Не лез бы, куда не просят. Не ровен час, беду накликаешь.

Василек недобро сощурился. Он ответил просто и коротко:

– Да.

А Ирга добавила:

– Если товар таков же, как купец, мне такого даром не надо. – Взяла брата под руку. – Пойдем. Куда жену дел?

– Авось еще свидимся, красавица! – крикнул вослед им торгаш. Как-то нехорошо крикнул…

Звенигласка нашлась тут же. Увлеклась цветными камешками да бисером на наручах, перебирала одно и другое, не глядя по сторонам. И не замечала нависшего над нею купца, не ниже первого ростом, но с харею такой, что впору людей на перекрестках грабить, а не девкину радость продавать. Не замечала она и того, что торгаш в упор разглядывает ее. В упор и словно… голодно?

Знакомый жар вдругорядь опалил Иргу. Только теперь он пробежал не по ладоням, а вдоль спины. И не нужны стали вышитые платки, серьги и узорные кожаные сумы. Захотелось бежать прочь да спрятаться в самом глубоком, самом тихом болоте.

– Товары тут дурные, – сказала она Васу. – Все лучшее небось еще до полудня выбрали. Ну их, а?

Василек сцепил их мизинцы в знак того, что он рядом:

– Тревожишься о чем?

– Не знаю… Нет. Да.

И хоть кто-кто, а Звенигласка могла за себя постоять, колдовка поспешила к ятрови.

– Что интересное нашла, сестрица?

Задумавшись, Звенигласка не сразу отозвалась. Она бездумно делила на кучки товары: серьги – в одну, браслеты – в другую, кольца – в третью. В четвертой, пока что самой высокой, оставались поделки из дерева да одежа. Серьги вправо, браслеты влево, кольца вперед, серьги, браслеты, кольца, серьги… Звенигласкина ладонь замерла над простеньким деревянным гребнем с вырезанным коньком, а лицо ее исказила мука, каковая немногим знакома, и слава богам за то.

– Что случилось? Что, Звенигласка?

Но из горла ее донесся лишь вой. Так воет волчица, когда охотники перебили всю стаю, а ей, несчастной, довелось выжить. Звенигласка подняла голову и встретилась взглядом с купцовым. А мужик, кажется, давно ее узнал.

– А-а-а-а-а-а-а-а!

Она схватилась за живот двумя руками, судорога изломила хрупкое тельце. Звенигласка закричала снова.

Оттеснили купца, оттеснили Иргу. Василек и тот с трудом пробился к жене, но всех умнее оказалась Шулла. Едва заслышав крик, она, не однажды роды принимавшая, поняла: пора! Протолкалась через толпу к Звенигласке:

– Что рты поразевали? В избу ее! Живо!