Как только колдун с Залавой скрылись из виду, Ирга бегом бросилась домой. К брату домой. Или все же к себе?

Босые ноги скользили по мокрой земле, грязь со ступней обтиралась о мокрую траву. Странное ликование накрыло ее, подобное которому ощущалось лишь в далеком детстве. Тогда казалось, что весь мир ей подвластен, что прыгни повыше – взлетишь. И что только она, она одна в целом мире важна. Ирга защитит брата. И верно: кто, если не она? Василь забыл, что сестра старше, что за них двоих в ответе. Он забыл об этом на год, но теперь обязательно вспомнит! А Звенигласка… Что с ней делать, колдовка еще не решила, но знала точно, что решить должна сама. У колдуна разговор короткий, он что волхву в Тень отправил бы, не задумавшись, что кого угодно другого. Но Звенигласка – не кто угодно.

Ирга срезала путь по двору бабки Лаи, сиганула через заросли смородины, как всегда поломав ветки. Старуха высунулась из окна на треск, забранилась:

– Вот я вам щас! Куды?!

Как в детстве… Хорошо! Знакомый лаз под забором. В него Ирга с трудом втиснулась, но пролезла. А дальше по склону вниз, к родной яблоне, – только ветер в ушах свистит!

– Василь! Вас!

Но навстречу вышла Звенигласка. Круглая и румяная, передник в муке, обернутая вокруг головы коса покрыта платком таким старым, что его еще Ирга успела поносить, – не натрясти в тесто волос. Ятровь неподдельно обрадовалась:

– Ирга, серденько! Ходи, ходи скорее! Пирог уж поспевает, с окуньками да картошкой, как ты любишь, Василек вот-вот вернется!

– А… Нету Васа? – Колдовка растерянно остановилась.

– Да он едва отбежал! Подарок тебе… Ой! – Звенигласка закрыла рот руками и покраснела. – Проговорилась… Он тайком хотел…

– Ну куда, куда руки-то к лицу? – заругалась рыжуха и сама не заметила, как взбежала по крыльцу, чтобы скорее отнять ятровины ладони от щек. – Хочешь бородавок наставить?

Ясно, волновалась Ирга не за Звенигласку, а за Соколка. Имелось на Жабьем острове такое поверье: коли нерадивая мамка часто трогает лицо руками, жди у дитяти россыпь лягушкиных поцелуев, бородавок то бишь. Большого вреда от них не было, а старики так и вовсе поговаривали, что к счастью, но и красоты новорожденному не прибавят.

Звенигласка виновато и светло улыбнулась:

– Глупая я. Все никак ваших поверий не запомню. Поначалу ты меня учила, а потом…

«А потом ты у меня брата забрала, и учить тебя стало без надобности», – мысленно закончила Ирга, но вслух сказала:

– В избу пошли. Нечего…

Хотя окно распахнули настежь, в доме было так жарко, что не продохнуть. Обрадованная ожиданием гостьи, Звенигласка наготовила яства, какие не ко всякому празднику на стол выставишь. Достала сыр и колбасу, намесила теста, сбегала к соседке за медовухой. Василек-то брагу не уважал, бабе на сносях и вовсе было без надобности. Но Ирга шибко мед любила, вот ятровь и уважила.

– Не побрезгуй, серденько!

Звенигласка запоздало поклонилась и кинулась к столу. Плеснула меду в кружку, поднесла.

– Не отравлено хоть? – хмыкнула Ирга, а колдунов бутылек за пазухой вдруг похолодел, прижимаясь к груди.

Звенигласка только ресницами захлопала: не уразумела шутки или прикинулась?

Ирга принюхалась. Пахло медом и полевыми травами. Эх, была не была!

– Дар Тени-то собрали?

Ятровь виновато потупилась:

– Не ждали, что ты согласишься…

Пришлось колдовке вспоминать, где что лежит, а сказать по правде, ничего и забыться не успело. Из сундука она достала иглы с нитками, там же нашлись лоскутки, что без дела пылились, и старая рубашонка: Василь носил, покуда не то что мужем, а и парнишкой называться рано было. Берег для сына, коли боги пошлют такую радость. Ирга, правда, мечтала, что успеет родить первой и рубашонку перехватит, ну да что уж.

– Соломы принесли хоть?

– Василек утром… Охапку.

Ирга деловито кивнула: уже и сама увидела в углу за занавеской привешенную к потолку люльку, а в той пук сухой травы. Пока Звенигласка суетилась у печи, колдовка подошла к колыбельке, помнившей еще материны прикосновения. Погладила теплый деревянный бок. Резьба потемнела от времени, но завитки девка угадала бы, даже будучи слепой: этот – ограждающий от хворей, тот, закручивающийся посолонь, – для сытости и достатка. Люльку вырезал Первак, тогда еще не звавшийся старостой, но уже готовый помочь всякому яровчанину. Отчего вырезал он, а не отец, Ирга не знала, как не знала и мужчину, положившего семя во чрево матери.

Рядом с завитками нашелся крест, прорезанный позже прочих, – символ мужской силы и храбрости. Когда Ирга отлежала свое в люльке, ее место занял брат, а мать добавила руну своею рукой. Нынче пришел черед древним символам оберегать Соколка… А Ирга поможет явиться ему на свет здоровеньким и спрячет от Змеелова. Звенигласка – одно, но сгубить безвинного младенца она колдуну не позволит. Или позволит? Ведь не братом дите зачато, не от их рода…

– Матушка, дала бы ты мне совета, – тихонько вздохнула Ирга.

Но колыбелька молчала. Если с доброй Айрой можно было хоть на погосте поговорить, то матери-кукушки давно след простыл. Ирга собрала солому и вышла в кухню. Кинула на лавку и велела:

– Садись.

Звенигласка аккурат успела достать и накрыть вышитым полотенцем пирог. Угощение дышало жаром, как материнская утроба, и возвышалось холмом посередь стола. Его черед придет позже.

Тут наконец сыскался и Василек. Запыхавшийся, он придержал дверь бедром: руки оказались заняты.

– Ирга!

Кинул сверток на скамью рядом с женой и облапил сестру, будто они виделись год назад, а не этим же утром.

– Боялся, передумаешь…

– Вот еще!

И словно срезали невидимые нити, до того тянущие Василька кверху! Он плюхнулся рядом с женой и потянул Иргу, чтобы тоже присела. Одной рукой обнял сестру, второй Звенигласку и поочередно поцеловал каждую в чело.

– Вот теперь все дома! – счастливо вздохнул Василь. – Ох, запамятовал!

Кулек совсем уж к стенке отпихнули, еще немного – и свалился бы. Вас развернул его:

– Вот. Каждой по подарку!

Платки отличались, как день и ночь. Для Звенигласки – светлое полотно с золотистой пшеницей, синими васильками, нежно-розовым клевером и пушистыми кистями по углам; для Ирги – черное с алыми маками, изумрудной лозой и медной, как ее косы, обметкой.

Звенигласка едва не заплясала на радостях, но Ирга строго шикнула:

– Солому высиживай!

Пришлось разглядывать платок так, хоть примерить да перед зеркалом покрутиться хотелось – страсть!

Ирга же, как за нею водилось, принимать дар не спешила. Даже руки за спину спрятала, чтобы брат не вложил силой.

– Откуда? – подозрительно сощурилась она.

Василек тайны делать не стал:

– Вчера в самую непогоду Первак углядел на озере судно. Шли торговать к дальнему берегу, надеялись с ранним утром причалить. И вдруг гроза! Начерпали воды, натерпелись страху, едва не перевернулись… Наши-то течение знают, подплыли и провели к заводи у южного края. Почитай, спасли… Ну и устроили торг поутру, чего в даль-то тащиться?

Ирга стиснула кулаки:

– Стало быть, Первак, не разбираясь, чужаков в Гадючий Яр привел?

– Да куда там разбираться! Ночью гроза была, какие не каждый год случаются. Тут уж не до думок, людей спасать надо было. К тому ж, – Вас накинул платок сестре на плечи и завязал узлом на груди, – разве плохой вышел подарок?

Ткань легла на спину мягким пологом, пощекотала шею. Что уж, подарок в самом деле вышел славный. Отчего тогда под сердцем ворочалась тревога? Ирга наказала себе подумать о том позже да разузнать, что за купцы причалили к берегу. А пока имелось дело поважнее.

Хорошо бы для такого дела добыть настоящее оружие, да из мечей на весь остров был только верный спутник старосты, доставшийся от деда, и Первак с ним нипочем бы не расстался. Охотничьи стрелы да силки для их нужды не годились. Ну да ничего, обойдутся широким ножом да крышкой от чугунка.

– На-ка.

Первое и второе Ирга вручила брату, после чего погнала его прочь:

– У нас тут дело бабское, не лезь.

Но прежде чем закрыть за Васом дверь, Ирга удержала его и тихонько, чтобы Звенигласка не слышала, спросила:

– Ты же к волхве ходил, благословения на женитьбу спрашивал?

Другой на его месте распушил бы хвост, рассказывал долго и шумно, ибо мало кто на острове решался лично задать вопрос древней хранительнице. Обыкновенно говорил с ней староста, прочий люд просьбы лишь передавал. Василек коротко кивнул:

– Ходил.

– Скажи как на духу, что видел?

Василек запнулся:

– Ну… как? Волхву видел.

– Вас, я тоже была у нее. И… – Ирга сделала большие глаза. – Видела ее. Ну… целиком. Ты тоже?

– Ну конечно. С ног до головы. А что?

– С ног?.. Нет… Ничего. Иди. Да шуми побольше.

Ирга притворила дверь и прислонилась к ней лбом. Верно старая волхва сказала: всякий смотрел, но не всякий видел. Отчего же ей, Ирге, старуха показалась в истинном обличье? Оттого, что колдовка, или имелась еще причина?

– Серденько, – окликнула рыжуху Звенигласка. – Все хорошо?

– Да уж, – недобро отозвалась та. – Все хорошо. – Она коснулась груди в том месте, где ледышкой лежала склянка с зельем, и добавила: – А скоро еще лучше станет!

Бутылек холодил кожу: вроде близка разгадка, а убедиться страшно… Всего вернее было бы плеснуть снадобье ятрове в лицо. Но зелья на дне плескалась самая малость, Змеелов заметит пропажу и спросит, а там уже одно с другим сложить недолго. Тогда можно капнуть тихонько в кружку и…

Ирга сунула руку за пазуху, сжала узкое горлышко.

– Серденько, – окликнула ее Звенигласка.

Колдовка вздрогнула. Голос у Звенигласки звучал иначе. Обыкновенно ятрова говорила с улыбкой, и та улыбка звучала в каждом слове. Нынче иначе.

– Что тебе?

Звенигласка поерзала на колючей соломе, подбирая слова. Наконец тихо сказала:

– Спасибо.

– Кому, как не мне, Тени подарочек класть. Я же старшая…

– Не за это спасибо, – перебила Звенигласка. – То есть и за это тоже, но не только. – Она зажмурилась, обняла руками живот, словно тот давал ей силы. – За все спасибо, Ирга! Ты спасла меня. Привела в дом. Не погнала прочь, когда Василек… Могла ведь, но не стала! Он бы тебя выбрал, прикажи ты ему выбирать! Благодаря тебе я здесь. И… Соколок тоже. Ты мне жизнь дала! Вторую, новую… Я в мыслях все тебя сестрой звала, но ты не сестра мне. Ты мать. А что ругаешь иногда… Какие матери не ругают? Детям не всякий приказ понятен, вот они и злятся. Но я не злюсь, не думай! Спасибо тебе, матушка Ирга.

Похолодевшие пальцы соскользнули с бутылька, рука повисла вдоль тела. Надумала тоже! В кружку капнуть! А ежели зелье Звенигласке повредит? А если Соколку?! Колдовскую дрянь не то что в питье – на руку и то лить боязно! А ну как опосля не смоется и станет для Змеелова охотничьей меткой? Подумать только, что колдовка едва не натворила и какое Лихо чуть сама не усадила на шею! Нет уж, надобно умнее. Ирга вытерла рукавом засаднивший нос. Буркнула:

– Придумала тоже… Солому вон… высиживай.

Досады на ятровь след простыл. Гаркнуть бы на нее, чтобы не трепалась о пустом, а лучше затрещину дать! Но Звенигласка глядела своими чистыми васильковыми глазами – глазами, что сделали счастливым Василька, хлопала длиннющими ресницами.

– Ай, пропади оно все пропадом! – выругалась Ирга. – Давай солому!

Дальше привычные руки работали сами по себе: алая нить перехватила детскую рубашонку сверху и снизу, внутрь колдовка набила соломы да цветных лоскутков: зеленый – для силы немереной, голубой – для неба светлого, красный – чтобы в любви везло. Два-три стежка и затянуть, отделить треть тела и перехватить петлей – вроде голова вышла. Обыкновенно на куклах лиц не рисовали, дабы ушлый нечистик не ухватился за подобие человека да не устроился внутри, но нынче требовалось противоположное. Ирга взяла уголек из печи, коснулась им ткани: раз, другой и дугу внизу. Вот и вышло лицо у новорожденного.

– Садись, – деловито скомандовала колдовка. – Да не так садись! Верхом на скамью! И тужься.

– Как тужиться?! – испугалась Звенигласка.

Ирга закатила глаза.

– Ну… – понизила голос, – понарошку же! Как еще?!

Выглянула в окно. После дождя сырость на Жабьем острове стояла в самом воздухе. Густой туман окружил двор, ажно соседей не видать. То тут, то там туман вздымался горбиками, словно ходил в нем кто… Ирга недобро покачала головой. Когда она шла к дому, дневное светило уже растопило утреннее млеко, а теперь туман собирался вдругорядь. Непростой…

– Пора! – крикнула она.

Василек кивнул и пошел вдоль забора, за которым клубилась, густела и закручивалась тугими вихрями колдовская дымка.

Большой кухонный нож звонко вдарил по чугунной крышке. Василек запрокинул голову и нараспев затянул древнее приветствие, известное всякому яровчанину, но попусту никогда не вспоминаемое:

– Хэй-хэй! Привет тебе, Солнышко Красное! Привет тебе, Месяц Ясный! Привет тебе, Водица Певучая! Привет, Землица Сырая! И ты здравствуй, Хозяюшка Тени! Радость великая в наш дом пришла! Радость! Радость! Дитеночек наружу просится, хочет мир поглядеть! Хочет песню запеть: хэй-хэй, привет тебе, Солнышко Красное…

Туман поднялся выше забора, перевалился через старые доски и вполз во двор. Ирга облизала губы. То уже не придумки. В мареве на самом деле мелькнул хвост вроде коровьего да мохнатая лапа с раздвоенным копытом.

Страшный обряд – Подарочек Тени. Обряд, не отпугивающий нечисть, а привечающий. Ирга осторожно прикрыла ставни – песня сразу стала тише, словно Василек не за стеной ходил, а в другом мире. Да так оно и было: чтобы уберечь сына от зла и хворей, молодой отец самолично открывал врата в Безлюдье. Шагнет не так, споет не то, вздрогнет, убоится – и сам окажется по ту сторону.

Неправ был Змеелов, когда говорил, что лишь колдовке под силу призвать Безлюдье. В Гадючьем Яре колдовать умели все. Кто-то лучше, кто-то хуже. Кто-то и вовсе не ведал, что творит, затягивая жалельную или колыбельную. Но все.

Огонек лучины осветил кухню тусклым светом, а за окном раздался вой.

– Серденько, что это?

– Это Василек жути напустил, – насилу улыбнулась Ирга. – Так надо. Не бойся.

Рыжуха взяла нож и забралась под лавку с куклой в обнимку.

– Тужишься… сестрица?

Звенигласка всхлипнула, словно не играла, а в самом деле терзалась болью.

– Так и надо! Давай-ка еще разок!

Звенигласка взвыла, а куколка на животе колдовки будто бы потеплела.

Двор наполнился грохотом металла. То уже не нож стучал о крышку чугунка – то целое войско сражалось с нечистой силой! Натянутой струной звенела веселая песнь:

– Привет тебе, Солнышко Красное… И ты здравствуй, Хозяюшка Тени…

Ирга тихонько подхватила:

– Хэй-хэй! Привет тебе…

Вот оно – истинное колдовство! Змеелов силен. Много знает и много умеет, но лишь один раз сказал правду: он забрал у Безлюдья то, что ему не принадлежит. И ведать не ведал, как обходиться с доставшейся силой. Ирга тоже не ведала. До сего дня. И вот, лежа под лавкой, подпевая приветственной песне, прижимая к груди сшитого своей рукой подменыша, она впервые колдовала по-настоящему. Так, как надо колдовать на Гадючьем острове. Так, как завещала матушка Жаба.

– И ты здравствуй, Хозяюшка Тени…

Колдовка покрепче сжала рукоять ножа, приложила острие к лавке снизу аккурат там, где сидела Звенигласка. Бутылек с зельем соскользнул на живот. Разбился бы, не подхвати его Ирга. Холодная склянка недобро сверкнула в свете лучины.

– Дай… платок, – потребовала рыжуха.

– Василек только подарил же…

– Старый дай! Который носила!

Звенигласка подчинилась, не спрашивая, для чего, сунула одежу под лавку. Ирга выдохнула. Если уж решилась, так делай, колдовка! Зубами выдрала пробку из бутылька, дрожащей рукой наклонила тару, вылила крошечную каплю – Змеелов и не заметит!

Одна капля – с бусину, не боле, – а сколько таит в себе! Сколько принесет добра аль худа? Ради одной капли Ирга обманула Змеелова, колдуна, что был добр к ней, хотя и прикидывался строгим. Мужчину, что натерпелся горя и всего больше боялся снова кому-то довериться. Одна капля. Быть может, из-за нее Ирга предаст колдуна. А может, избавится от Звенигласки, от Беды, поселившейся в ее доме. Одна капля… И до чего же сложный выбор!

Зелье было тягучим и густым. Не ключевая водица, а болотная жижа. А может, это только для колдовки мгновение растянулось? Варево переливалось всеми оттенками зелени, словно драгоценный камень. Ирга стиснула платок ятрови: не пролить бы мимо, не проглядеть бы! Смотрела, не отрывая взгляда. Но, как водится, все случилось, когда она моргнула.

Капля упала на ткань. И засияла безлюдным зеленоватым светом. Как кожа покойника Костыля в тех местах, где змеевица касалась его.

– И ты здравствуй, Хозяюшка Тени, – шепотом повторила Ирга слова песни.

Время снова ускорило свой бег. Надобно решать, и решать быстро. Кого обмануть: колдуна или Беду?

– Тужься! Последний раз!

Звенигласка вскрикнула, а Ирга снова уперла острие ножа в дерево и резанула, оставив на скамье длинную глубокую борозду: рассекла пуповину. Колдовка закричала вместо младенца и выползла из-под скамьи. Роженица сидела красная, взмокшая и зареванная. В темноте, жаре и духоте она уже не понимала, рожает на самом деле или прикидывается.

– Дай! Дай его мне!

Ирга поднялась и попятилась к столу. Обряд продолжался, и жестоким был тот обряд!

– Нельзя! Дитя родилось хворое.

Кукла легла на стол рядом с богатыми яствами, рядом с пышущим жаром пирогом. Ирга взяла нож:

– Всего вернее будет сразу отдать его Хозяйке Тени.

– Нет! – Звенигласка бросилась было к Ирге, но запуталась в юбках и собственных ногах. – Нет! Мне! Мне!

Но рука колдовки была тверда, а ножи Василек всегда точил вовремя.

– Хэй-хэй, – прошептала Ирга, не ощущая, как нечто холодное вытекает из ее глаз и перечеркивает щеки. Решение принято. – Привет тебе, Красное Солнышко!

– Не-е-е-ет!

Лезвие прорезало добрую льняную ткань. Ирга скомкала платок с колдовским искрящимся пятном и сунула его внутрь куклы. После откинула вышитое полотенце с горячего пирога, горстью отломила кусок и положила туда, где у младенца было бы сердце.

Звенигласка села на пол, медленно приходя в себя. Она наглаживала живот, успокаивалась и шептала:

– Все хорошо, все хорошо, серденько. Почудилось…

Игла с алой нитью вонзилась в грудь подменыша. Стежок, другой – и кровавый шрам перечеркнул крошечное тельце.

Колдовка взяла чучелко на руки и обошла избу. После, стараясь не глядеть на ошалевшую ятрову, пихнула дверь коленом. Торжественно крикнула:

– И тебе привет, Хозяюшка Тени! Подарочек есть для тебя!

Туман залил весь двор. Лишь к крыльцу – многажды благословенному дереву – не решался он подступиться, да вокруг Василька образовался чистый пятачок. А в тумане, больше не способные спрятаться, копошились нечистики: чумазые лихоимки, рогатые жарки, нечесаные колтуны. Долгие месяцы крались они к дому роженицы, хитростью и уловками просачивались во двор, ждали дня, когда Звенигласка и Соколок станут беззащитны и слабы. Копыта топтали грядки, острые когти царапали стены избы.

– Младенец родился хворым! – не дрогнув, соврала Ирга во всеуслышанье. – Лучше уж сразу отправить его в Тень.

Туман возликовал, заплясал, затрясся в хохоте. Василек побледнел, но снова ударил ножом по чугуну и поддакнул:

– Лучше уж сразу в Тень!

Колдовка спустилась с крыльца. Туман метнулся к ней, но брат успел раньше: заслонил сестре спину, железом полоснул перед собой по воздуху. Ирга вытянула вперед руки с подменышем. Ее брат защищает, зато на куклу нечисть могла цепляться без преград. И запела иную песнь:

– Горе горькое, беда бедовая! Не видать тебе Красного Солнышка, не видать Месяца Ясного! Прощай, Водица Певучая! Прощай, Землица Сырая! А ты, Хозяйка Тени, здравствуй! Прими требу! Прими подарочек!

Нечистики, больше не прячущиеся в тумане, метнулись к подменышу. Едва рожденный, слабый, хворый – сладкая добыча для бесплотных духов! Тени, лохматые, быстрые, голодные, ныряли в тельце, сделанное из старой рубахи, вонзали когти в еще горячее сердце из теста с начинкой из окуньков да картошки, рвали на куски платок с колдовским пятном. Подменыш тяжелел и дрожал, но Ирга держала руки прямо, не позволяя себе уронить дорогой подарок. А тот так и тянулся к земле, словно не соломой был набит, а железом!

– Ай!

Крепкое копыто вдарило Иргу под колено, та сбилась с шага, но Василек шуганул нечистика:

– Прочь!

Тот оскалился. Зубы, с палец каждый, уродовали и без того страшную харю духа, схожую со свиной. Василек ударил ножом – нечистик завизжал и нырнул в туман. Но его место тут же занял новый, крупнее и страшнее, не с одним ртом, а сразу с тремя: на каждой лапе и на лбу. Вечно голодный ползень из тех, что любят селиться у детей в кишках, вонзил клыки с левой лапы в бедро смельчаку. Василек закусил губу, чтобы не заорать, руда обагрила землю, и, почуяв ее запах, часть душегубов ринулась к ней.

– Вас!

До кострища, нарочно для обряда сложенного, оставалось всего ничего. Три шажочка пройти – и дело сделано! Но подменыш ровно окаменел. Руки у колдовки дрожали от тяжести, по вискам стекал и путался в медных волосах пот, а из бедра Василька толчками выходила кровь. Он припал на ногу.

– Держись там!

– Держусь!

Василек стал белее снега. Алая дорожка, как нить в подменыше, стежками расчертила двор. Что делать? Бросать куклу, обряд бросать, чтобы спасти брата? А поможет?

Недолго думала колдовка. Оттого недолго, что лохматая лихоимка вынырнула из тумана и нацелилась лапами в спину рыжухе. Вот-вот вцепится!

Но в воздухе свистнуло железо. Звенигласка, взмокшая, тяжело дышащая, одной рукой прикрывающая живот, второй крепко держала кочергу. Новая дуга вспорола туман. Лихоимка коротко пискнула и заплакала: лишилась крыла.

Ирга насилу улыбнулась:

– А ты тут что?

– Я тут?

Звенигласка смешалась. Глаза ее, синие и честные, смотрели все так же светло, но нынче Ирга разглядела в них и еще кое-что. То, чего никогда прежде не замечала. Синие глаза глядели светло. Но твердо. Звенигласка сказала:

– Семью оберегаю.

Ирга облизала губы. Семью… И верно! Долго думала над тем, что само собою должно было получаться, как дыхание! Оберегать семью – вот что главное. И Звенигласка, бедовая Звенигласка, которую Ирга сама привела в дом, тоже ей семья.

Колдовка расправила плечи и сделала три последних шага.

– Вас!

Брат достал загодя приготовленное огниво. Руда сочилась из бедра, но Василек сцепил зубы и ударил кресалом. Золотая пчела искры вжикнула по сухому мху, дрова в кострище вспыхнули до самого неба – аккурат до звездной дороги, по которой Хозяйка Тени уводит с собой покойников.

– Прими подарочек, Хозяюшка!

Ирга швырнула подменыша в огонь.

Туман зашипел, забурлил, вспенился и… пропал. А пламя почернело, затем стало белым и снова рыжим, как издревле заведено.

– А у нас, – голос Звенигласки дрожал, но она все силилась улыбаться, – а у нас в Кардычанах роженицам песни пели. Тоже обряд…

Василек рукавом вытер холодный пот со лба. Рану он зажимал как мог крепко, но все равно оседал на землю.

– Второго в Кардычанах рожать будем, – хмыкнул он.

Как Ирга лечила брата колдовством, как тушили костер и как нашли под калиткой бабку Лаю, забравшуюся подглядеть, да отпаивали ее медовухой, Васильку уже рассказывали после.