Ливень вспучил болото, разлил ручьи и протоки, напоил землю до тошноты, так что в каждый след она отрыгивала мутную пахучую влагу. Яровчане все были при деле: прокапывали канавки – отвести воду с огородов, чтобы и без того скудный урожай не погнил, чинили крыши изб и сараев, где те проиграли схватку с небесными хлябями, ловили лодки, какие оторвало от причалов или смыло с берега.

Лишь один не тревожился о разрушениях, что принесла стихия. Не только потому, что следил за хозяйством лучше прочих, а дом его не пострадал от бури, хотя было это именно так. А потому, что имелась у него другая причина для волнения, посерьезнее: Ирга.

Василек долго не мог сомкнуть глаз. Сначала вертелся, переживая, чем обернется визит сестры к волхве, после началась гроза, а когда туча ушла в сторону, заместо сна к нему явился кошмар. Тот самый, приходивший многажды, который отогнать могла одна лишь Ирга.

В кошмаре кто-то звал его по имени. Тихо так, устало. Словно плакал долго-долго и уже отчаялся дозваться… Василек метался по избе, заглядывал под лавку, в устье печи и в поддувало, искал в ларях и в погребе, но никак не мог отыскать. «Сюда! – хотел крикнуть он. – Здесь я! Здесь!» Но заместо крика получалось едва слышное шипение.

Кто-то ходил по чердаку, и Василек мчался туда, карабкался по старой лестнице, что помнила еще детские прикосновения маленьких ладоней сестры и его самого. Карабкался выше и выше, но никак не мог достичь темного лаза. Потом вдруг лестница переворачивалась, и вот уже Василек не лезет вверх, а падает вниз, вниз, вниз.

Крик и плач. Знакомый плач, давно нарочно стертый из памяти, но так и не вытравленный.

– Василе-о-о-о-ок!

Он вскакивал, но под ногами больше не скрипели теплые доски родного дома: они сменялись влажными мостками, ведущими на погост. Он бежал по ним, силясь угнаться за угасающим голосом, но никак не мог догнать. После падал коленями на упругий изумрудный мох и рвал его, вспарывал ногтями, смешивая мягкую зелень с черной рудой болота.

А женщина все звала, звала…

– Василе-о-о-ок!

– Я здесь! Вернись! Здесь! Я… Мама!!!

Василек рванулся… и открыл глаза.

Звенигласка сопела подле него, доверчиво прижимаясь всем телом. Ей тоже спалось хуже с каждым днем, что приближал срок разрешения. Но не так дурно, как Васильку. За окном еще не наметился рассвет – самое время подняться да проверить, как там сестра. Все ж они с колдуном устроились в чужом доме и не знают, где протекает крыша. Ну как надо помочь?

Когда же в Костылевой избе нашлась одна лишь безумная Блажа, Василек весь похолодел. Стало быть, от волхвы сестра не вернулась.

Вот и вышло, что уже к появлению дневного светила он отвязал лодку и правил вдоль берега, готовый то ли на части разорвать Иргу, то ли задушить в объятиях. Если отыщет…

– Пропади оно все, – ругался Василек, до слепоты таращась в темноту.

Много ли наищешь в такую рань да в одиночку? Но сидеть сиднем и ждать невмоготу: мало ли, вдруг буря застала сестру в лодке и отнесла к другому берегу? А если и вовсе утопила? Подмоги тоже не дозваться. Почти все заняты в своих дворах, а кому повезло пережить ливень без потерь, уже толпились у южного берега: туда в самую непогоду причалил чужой корабль. Видно, направлялись люди торговать, да встали на якорь, где смогли, спасая тюки с добром. Первак, как и полагается, первым встречал случайных гостей: с добром али с Лихом явились? Признаться, Васильку тоже страсть как хотелось узнать, кто там посетил Гадючий Яр. Хорошо, коли в самом деле купцы! Тогда он купил бы подарки Звенигласке и Ирге, авось на том и примирились бы.

Но то после. Нынче же весла загребали густую, взбаламученную воду, а Василь шептал:

– Матушка Жаба, укажи дорогу. Сбереги сестру, защити…

Почитай, весь остров успел обогнуть Василек. Оставил позади приметную бухту и треснувший холм. Дневное светило вынырнуло из озера и с удивлением осматривало учиненный без его ведома беспорядок. Василь весь подобрался, готовый идти к волхве спрашивать, были ли у той просители. Но матушка Жаба вняла молитвам! Василек глазам своим не поверил, когда узнал в двух медленно движущихся вдоль берега фигурках сестру и колдуна. Последнему, признаться, не обрадовался: молился ведь только за Иргу, а Змеелова матушка Жаба могла бы и не беречь… Ну да что уж!

– Ирга-а-а-а!

Верно бают: из Лихобора не возвращаются. Уж точно не такими, какими уходили. Опознав человека в лодке, Ирга не скривилась и не вздернула нос, как случалось с ней весь последний год. Она вскинула обе руки, вытянулась стрункой и засмеялась. И показалось вдруг, что не хмурый, ершистый яровчанский перестарок стоит на берегу, а улыбчивая девчушка, что вместе с братом таскала пряники из тайного ларя бабушки Айры. А старушка, хоть и бранилась на внучат, всякий раз подкладывала гостинцы на то же место…

Уставшие, насквозь мокрые и с ног до головы в болотной грязи, Ирга и Змеелов едва дождались, пока нос лодки мягко прошуршит по камышам.

– Василек!

Она рванула прямо по илу, оскальзываясь на дне, – едва лодку не перевернула! Да и перевернула бы, не подхвати Иргу брат прямо из воды и не поставь рядом с собой.

– Промокла насквозь! И грязная… В каком болоте плавала?!

– Во всех, – счастливо вздохнула та, – кажется, во всех успела! Ты как?

Она отстранилась, рассматривая Василька, словно впервые увидела. Задрала рукава рубахи, покрутила его лицо из стороны в сторону, подула в рыжие вихры. Почему-то расправила подвернутые штанины.

– Холодно, – коротко пояснила сестра, зыркнув на колдуна, оставшегося на берегу. – Цел ты? Здоров?

Василь неловко почесал в затылке.

– Да что мне сделается… Эй! – окликнул он Змеелова. – Забирайся, что ли.

– Думал, уже не пригласишь, – усмехнулся колдун, скупо кивая в знак приветствия.

– Лодку, небось, бурей унесло?

Ирга с колдуном переглянулись и нескладно подтвердили:

– Да, бурей…

– Угу…

И как-то так они друг на друга смотрели, что Василек вдруг ощутил себя лишним. Он сел и взялся за весла, а Ирга вновь одернула штанины на его портках.

– К волхве-то попали?

Рыжуха устроилась так, чтобы закрывать собою от Змеелова брата, а колдун будто ненароком держался к ней близко-близко и все норовил докоснуться то бедром, то локтем.

– Попали! И чего все ее боятся? Сама волхва ровно Айра наша! Хмурится сурово, а на деле… Вон еды нам положила! Торбу вернуть бы…

Обычно молчаливая, Ирга от волнения становилась болтлива без меры и могла всю дорогу до дома рассказывать о постороннем. Вас перебил ее:

– Что повелела-то? Дозволила остаться? Наказала?

– Дозволила, – вполголоса буркнул Змеелов. – Обоим. – Подумал и добавил: – А еще повелела, чтоб все в ножки нам с лягушонком при встрече кланялись.

До того размеренно вздымающиеся и ныряющие весла замерли в воздухе. Василек разинул рот:

– Как… В ножки? Прямо так и велела?

Колдун невозмутимо кивнул:

– Так и велела.

Ирга рассмеялась:

– Да врет он все!

– Как это… Врет? Про слова волхвы?

– Ну, вы же с нами никого не отправили. Может, мы ту старуху закопали в ее же норе и сочиняем, что в головы взбредет. Кто теперь проверит?

Ирга пихнула колдуна острым локтем, но пихнула как-то особенно, по-доброму, что ли.

– Не слушай, Вас. Это он шутит. – И строго велела колдуну: – А ты так не шути больше. Волхве никто не перечит, иначе сам остров супротив лжеца встанет.

Тот Змеелов, про которого рассказывали враки, не стерпел бы подобного. Превратил бы Иргу… да хоть правда в лягушонка! Но что-то изменилось меж этими двумя. Колдун самодовольно хмыкнул, положил ладонь на бедро девке и согласился:

– Ладно, не буду.

Тугоумным Василька было не назвать, но тут он в самом деле думал непозволительно долго. Глядел на этих двоих, на алые следы на шее у сестры: пчелы покусали, что ли? И никак не мог докумекать…

А Ирга все щебетала:

– …И дорога до нее такая, что немудрено ноги переломать!

Колдун вроде глядел в сторону и хмурил брови, но от Василька не укрылось, что ладонь с бедра он не убрал, а девка и не требовала.

– …И камни… И нора темная-темная, я уж решила, зверь какой там живет!

Сестра осеклась, покосилась на Змеелова и укорила Василька:

– Ты же к ней ходил, мог бы и упредить…

– О чем? – бездумно отозвался тот. – Старушка как старушка. На Айру в самом деле похожа… – И пока говорил, сложил наконец в голове одно с другим. – Вы что… это?!

Вскочил, бросив весла. Одно выскочило из уключины, Ирга едва поймать успела. Лодка опасно качнулась.

– Вы… Ты! – Василек наставил перст на колдуна. – Ты… сестру мою…

Тут бы случиться драке или хотя бы очередной ссоре, но Змеелов сцедил улыбку в кулак и ответил:

– Я – нет. А вот она меня могла…

Ирга покраснела вся – от лба до пальцев на ногах, даже сквозь грязь видно было.

– Вас! Ты что такое говоришь?!

– Говорю, что вижу! У тебя… на шее… А он руки распускает!

Девка запоздало прихлопнула следы от поцелуев ладонью и прошипела:

– Ты греби, не отвлекайся.

– Да уж с вами отвлечешься…

Всего больше хотелось дать сестре затрещину да за косы утащить домой, чтобы не обжималась абы с кем по лесам. Эх, была бы жива старая Айра!

Василек задумался. Старая Айра, будь она жива, заметила бы не только нахальные жесты колдуна, который, словно издеваясь, напоказ обнял девку. Она заметила бы и смущенный румянец на щеках у внучки, и затуманившийся взгляд. И, в конце концов, заметила бы, что Ирга не шарахается от Змеелова, а льнет к нему, как не льнула на памяти Василька ни к кому и никогда. Потому он проглотил обидные слова и хоть не без усилий, но все же отвел взгляд.

Долго они плыли в тишине, думая каждый о своем. Ирга сидела, вздернув плечи, словно ждала удара и готовилась его отразить. А Василек разрывался между желанием высказать все, что крутится на языке, и стыдом: неужто сестра сидит как на иголках из-за него? Ждет ссоры, хотя только что радовалась встрече? Неужто вот так они и будут дальше браниться и расходиться по разным углам снова и снова, покуда не разойдутся так далеко, что больше встретиться не получится?

Первой заговорила сестра:

– Звенигласка как? – Она прикусила губу, подбирая слова: не стоит вне родного двора упоминать, что баба в тяжести, еще нечистик какой услышит. – Весела?

Помимо воли Василек расплылся в улыбке. Звенигласка ходила тяжело и с каждым днем все больше пыхтела, выполняя самые простые дела по хозяйству. Вас взял на себя все, что мог, чтобы поберечь супругу, но та, упрямица, то пол бралась мыть, то огород полоть – не остановишь. Не умея описать все, что на сердце, Вас просто нарисовал в воздухе живот и надул щеки. Они с сестрой без слов поняли друг друга и согласно засмеялись.

– Сидела бы на месте, орехи грызла, – пожаловался Василек. – Так не удержишь ведь.

Сестра понимающе хмыкнула. Все же год назад, когда Звенигласка только поселилась в их доме, Ирга первой встала бы на ее защиту и всякому, кто рисковал обронить дурное слово про чужачку, грозила сломать нос. С тех самых пор сосед Дан и обходит рыжуху стороной…

– А подарочек Тени клали?

Василек погрустнел. Имелся на Жабьем острове свой обычай, чтобы уберечь новорожденных от хворей, бед и вечно голодных духов лиходавок. Бабу в тяжести сажали верхом на лавку и прикидывались, словно та рожает. Ясно, что вынимали из тайного угла не младенца, а тряпичную куколку да на все лады причитали, мол, хворое дите на свет появилось, все болезни с собою принесло, надобно окончить его мучения и отпустить в Тень сразу, чтобы не вышло хуже. С подменышем полагалось обойти избу, собирая на него всех злых духов, что караулят приход новой души в мир, а после развести костер да кинуть его в пламя. Василек и рад бы оградить любимую и наследника от хворей при помощи древней ворожбы, да вот беда: ворожить полагалось старшей в семье бабе. А таковых с тех пор, как ушла Ирга, у них не осталось.

Просить сестру или объясняться не понадобилось. Когда-то в далеком детстве они умели говорить, не открывая ртов. Оказалось, что и нынче сей дар не растеряли.

– Я приду после полудня.

– Правда?!

Ирга пригладила сырые, грязные косы:

– Кому, как не мне.

* * *

Когда лодка причалила к деревенским мосткам, а Ирга ступила на берег, Василек удержал за рукав Змеелова. Тот поглядел брезгливо, и Вас уже ждал, что снова отнимет у него руку. Но колдун сдержался.

– Чего тебе?

Колдун был страшен, мрачен и суров. Василь решил было, что, коли разделил со Змееловом бутыль браги да поговорил по душам, тот перестанет внушать ему животный ужас. Ошибся. Змеелов стоял пред ним, мокрый и усталый, а походил на ожившую жуткую враку. Когда-то давно Вас прятался от таких под одеялом с сестрой вместе.

– Ну ты идешь, нет? – безо всякого уважения окликнула Змеелова Ирга. – Если немедля не помоюсь, с меня грязь кусками отваливаться начнет!

Ирга Змеелова не боялась нисколечко, и Василек тоже заставил себя набрать воздуха в грудь.

– Обидишь ее – убью! – выпалил он.

Выпалил и стал ждать, что прямо тут ему конец и придет. Но колдун равнодушно ответил:

– По рукам.

На том и решили бы, но Василек замотал головой:

– Ты нелюдь, что ли? Не понимаешь?

Змеелов любопытно склонил голову набок:

– Ты меня убить грозишь, а нелюдь я?

– Вы там… В лесу… Ты… – Василь мнил себя взрослым мужем, но тут запунцовел до самых ушей. – Знаю я, чем вы там занимались!

Змеелов приподнял брови:

– У тебя жена родит вот-вот…

– Тсс! – суеверно цыкнул Василек. – Лихо подслушает!

Колдун продолжил, словно его и не прерывали:

– Не знай ты, я б удивился.

Василек прикусил язык. Незачем чужаку рассказывать, что дитя, которое носит Звенигласка под сердцем, вовсе не муж зачал. Да и самому Васильку о том думать не след, иначе снова в горле горчить начнет. Он сказал тихо, но сказал так, что даже колдун не нашел, как отшутиться:

– Она заслуживает, чтоб ее любили.

Рука Змеелова дернулась к груди, будто он ею не владел. Пальцы судорожно заскребли по рубахе. Колдун молча развернулся и пошел вслед за Иргой.

* * *

Пока они плыли в лодке, Ирга все тревожилась, чтобы Змеелов не углядел синяки на ногах Васа. И после, когда причалили, торопила колдуна. Но тот, видно, что-то успел подметить и шел задумчивый да хмурый. Глубокая морщина меж бровей обозначилась четко, как при первой их встрече, а на вопросы он отвечал невпопад.

– Ну что ты плетешься? Там Блажа одна! Небось проснулась уже! Надо накормить.

Змеелов, и верно, шагал все медленнее. Словно вспомнил что-то, вот-вот развернется и кинется бежать. Ну точно, заметил синяки у Василька! Или того хуже: учуял что-то, Ирге недоступное. Змеиное? Девка скрипнула зубами и сделала то, что, если покумекать, умеет каждая, рожденная женщиной. Она хлопнула ресницами, повела плечом и взяла колдуна под руку:

– Устал? Надо скорее вернуться и поесть. Хочешь, блинцов напеку?

Он покосился на нее хмуро и осуждающе, но кто бы устоял перед блинцами?!

– С медом.

– С рыбой, – поправил колдун.

Ирга покорно закивала:

– С рыбой. С вареньем. С картошкой и грибами. Ты когда поворожить успел? Осунулся весь, а ведь только что сидел румяный.

Змеелов вырвал руку:

– Отстань. Больно ты внимательно на меня смотришь. Так нравлюсь?

Как пить дать что-то про Василька понял! Ирга убрала грязный локон за ухо и с вызовом протянула:

– А если и так?

– Бабы. Расскажи вам печальную враку – сразу податливые делаетесь, как кошки мартовские! Надо было тебя все-таки ночью…

Воздух зазвенел, а Ирга сделала то, о чем мечтала с Ночи костров, – залепила Змеелову оплеуху. Счастье, что рядом никого не оказалось, иначе гордый колдун не простил бы унижения. А так униженной осталась одна лишь Ирга. Глубоким частым дыханием душа подступающие слезы, она сложила кукиш и сунула его под нос наглецу:

– Вот тебе, а не блинцов. Обойдешься.

Домой она возвращалась одна.

Но и за забором, ставшим за последние дни родным, не удалось дать волю слезам. Потому что во дворе сидела Залава. Сидела как у себя дома и играла с безумной Блажей. Подле них на пеньке стояла ополовиненная миска с кашей, щедро сдобренной маслом. Последнее удивило Иргу всего больше, ведь она точно знала, что от масла не осталось и следа: колдун вымазал вчера остатки хлебной коркой.

Завидев колдовку, Залава вскочила, едва не обернув тарелку. Блажа напугалась резкого движения и заревела. Ирга постояла бы у калитки еще, наблюдая, как меняется у Залавы лицо: с растерянного на злое, от злого к виноватому и обратно. Но Блажа плакала, как ребенок, и дальше тянуть стало невмоготу. Дерзко откинув косы назад, рыжуха прошла к крыльцу, отпихнула Залаву с дороги:

– Ну-ну… Напугалась?

Блажа потянулась к колдовке – на ручки.

– Нет уж, я тебя не подыму, – усмехнулась та.

Присела на корточки, вытерла мокрые дорожки со щек.

– Тебя обидела эта вредная тетка? Скажи, обидела? – засюсюкала Ирга, больше дразня Залаву, чем успокаивая Блажу; последняя, едва узнав няньку, сама кончила реветь.

– Она хорошая, – с трудом выговорила Блажа. – Кашу сварила. И масла принесла!

– В холодном лез-зыт, – вставила Залава.

Говорила она чуднó, словно… Ирга не сразу вспомнила со злости брошенное на вечерках пожелание: «Не ровен час, болячка какая залетит – и язык отсохнет».

– Что это у нас тут? Неужто…

Залава, всегда улыбчивая красавица Залава, стояла пред яровчанским перестарком, низко склонив голову. Ирга обошла ее по кругу, но та и не дернулась. Не обозвала, не выругалась, не пожелала шепотком какой хвори. Ирга восторжествовала!

– Неужто у языкастой Залавы язык отсох?!

Девка проглотила и это.

А Ирга будто не Залаве, а всему Гадючьему Яру мстила за долгие месяцы насмешек! То ущипнет, то ногтем ткнет, то за передник дернет…

– Вольнó было язык распускать, пока я терпела? Теперь не такая смелая?

Залава и на это не ответила, лишь вжала голову в плечи.

– Что молчишь? Обидные слова закончились? Так я тебе отсыплю, у меня накопилось! Меня как только не величали!

Смоляная коса, былая Залавина гордость, висела вдоль хребта тусклой веревкой. Нечесаная, с колтунами. Несладко девке пришлось после вечерок. Вон и тени под глазами такие, словно несколько ночей кряду без сна провела. Неужто так напугалась Иргиной шутки? Но прежде чем колдовка устыдилась и велела незваной гостье убираться, та зыркнула на нее исподлобья и плюхнулась на колени. Рыжуха ойкнула:

– Эй, ты что?! Ну-ка, вставай!

Залава замотала головой.

Колдовка облизала пересохшие губы, с усилием улыбнулась и велела Блаже:

– Поела? Иди тогда… на грядки. Погляди, чтобы стоячей воды не было.

Едва спровадив безумную, зашипела:

– Ну-ка, поднимайся! Ишь чего удумала! Опозорить меня хочешь? Мало тебе?

Попыталась за плечо вздернуть врагиню, но та скрючилась в нелепом поклоне. Ирга бессильно взвыла:

– Да что тебе от меня надо?!

Залава говорила покорно и тихо, еще и невнятно из-за болячки. Пришлось колдовке самой склониться, чтобы разобрать слова.

– Ты наколдовала, что никто замус не выйдет, покуда тебе в нозеньки не поклонится. Вот я и кланяюс-с…

– Что я?..

Вспомнила! И верно, на Ночи костров чего только не случилось… После ссоры с Костылем Ирга и думать не думала, чем там пугала девок, чтоб не докучали. А ведь верно: заклинала, чтобы замуж не вышли, покуда не покорятся. И… вот. Ирга вытерла засаднивший нос. На душе стало гадко.

– Значит, и про гордость забыла, и как меня хулила, как до дела дошло. Так страшно, – она выплюнула ненавистное слово, – перестарком остаться?

Упертые в мокрую землю ладони Залавы сжались в кулаки.

– Нет, – процедила она.

– А?

– Нет!

Залава подняла голову. На ее лице не было и тени страха. Смирение, покорность. Но не страх.

– Коли замус мне не выйти, то так тому и быть. Сначит, узе ты смозешь меня… пе-естахком даснить. Только…

– Ну?

– Только упхоси колдуна сваво снять пхоклятье с Буяна!

Не отводя твердого взгляда от Ирги, Залава на коленях по грязи подползла к ней, взялась за заляпанный подол…

Ирга вырвала край сарафана за мгновение до того, как врагиня коснулась его губами.

– Довольно! Довольно! – крикнула она. – Кто я такая, чтобы ты так передо мной унижалась?! Я, может, отомстить тебе желала, но не… Не так!

От увиденного ком тошноты подступил к горлу. Стало быть, такой она теперь будет для яровчан? Для тех, с кем вместе росла, с кем на праздниках плясала, с кем училась печь топить да грибы различать?

– Не так! – крикнула она еще раз.

Села на землю и все-таки заплакала.

Залава неловко коснулась колдовкиного запястья и тут же отдернула руку.

– Ну что за наказание?! – Ирга вытерла нос рукавом, грязный след перечеркнул щеку. – Либо я для вас посмешище, либо чудище? За что вы так со мной? За что со мной так ты?!

Никому Ирга не позволяла глядеть на свои слезы. До крови губы кусала, бранилась, убегала, коли совсем тошно делалось. Но нынче не сдержалась. Безумная Блажа тут же прилетела к ней, неуклюже обняла. Залава же придвинулась, подтянула колени к подбородку и тоже заревела. Колдовка растерялась:

– Ты-то что ревешь?

Девка украдкой высморкалась и призналась:

– Жавидно. Шулла все жа тебя, и Пехвак… И не боишся ты нифево, и колдун этот… А ты шупо-отив нево и в одной ишбе! И Буян к фефе фатафся-а-а-а…

– Не пойму ничего, – оборвала ее Ирга. – Дай.

Всего меньше хотелось думать про Змеелова, но урок его пришлось вспомнить. Ирга прикрыла веки и призвала Безлюдье. То словно того и ждало: побежало по жилам, закололо кончики пальцев. Пока врагиня не поняла, что колдовка делает, та сунула палец ей в рот, коснулась языка и отняла руку прежде, чем Залава успела сомкнуть зубы.

– Ты что сделала?!

– Вылечила тебя. Хотя и не стоило.

– Не стоило, – согласилась Залава и зачастила: – Пусть бы у меня хворь осталась. Ирга, милая, упроси Змеелова вылечить Буяна! Они, как подрались, почитай, все калечные ушли. Но Василек, староста… Все уже отжили, а милый мой так и лежит! Упроси, пожалуйста! Что хочешь для тебя сделаю! Хочешь, на коленях пред тобой ползать буду, хочешь, денег найду сколько скажешь! Хочешь, нарочно замуж не пойду, только упроси…

Ирга поморщилась. Залава лепетала без умолку и мешала думать. А ведь что-то важное сказала… Приложив палец к губам врагини, колдовка приказала:

– Цыц!

И Залава тут же умолкла. Хорошо!

– Что угодно, говоришь?

Девка закивала, не решаясь снова открыть рта.

– Что же, вылечу я твоего жениха. И денег не попрошу, и другой платы тоже.

Слезы Залавы мигом высохли.

– А что попросишь? – деловито спросила она.

– Услугу. Сейчас уходи. Вернешься к полудню, спросишь колдуна. И вот что ему скажешь…

* * *

Колдуна не было долго. Ирга успела разволноваться: сдуру дала волю чувствам и убежала. А Змеелов-то небось времени зря не терял! Что, если к Васильку вернулся? Рыжуха ополоснулась, сменила одежду и вычесала из волос грязь, но все равно то и дело посматривала на баньку. Даже блинцов и тех напекла от волнения, памятуя, как брат заглушал тревогу работой. Не помогло…

Села на постель, чинно сложив руки на бедрах, но пальцы то и дело беспокойно постукивали по коленям. Как быть?

В Гадючьем Яре змеи были что коты: в каждом подвале хоть ужик, а обитал. Ловил мышей, ел угощение с домовым духом вместе. Оттого, когда змея показала меж половиц округлую голову, Ирга и бровью не повела. Гадюка выползла из-под пола, стремглав шмыгнула в тень у хозяйского ларя, обогнула резные стенки. Ирга наблюдала за ее игрой без интереса. Эка невидаль! Однако не иначе сама матушка Жаба отправила к колдовке посланницу. Гадюка вытянулась вверх, словно боги не завещали ей от роду льнуть к земле, и поползла по ларю к крышке. Беспокойные пальцы собрали юбку в складки: больше колдовка от змеи взгляда не отрывала. А у той словно сотня маленьких ножек выросла! Карабкалась, неведомо как цепляясь за ребро, повторяла гибким телом резной узор. Нашла щель и просочилась в нее, словно водица.

– Куда?!

Ирга тут же оказалась рядом и подняла крышку. Большой красивый ларь некогда принадлежал безумной хозяйке дома. Платья да передники, вышитые полотенца, уборы… Что еще могло храниться там и, главное, что из этого понадобилось гадюке?

Змея свернулась кольцом поверх небеленого льняного отреза. Видно, приготовила его Блажа для рукоделия, да взяться уже было не суждено.

– Ты что это здесь, милая? – спросила Ирга и, не дрогнув, потянулась к змее.

Не раз и не два она делала так, если соседушко, как звали тварей земных местные, мешалась или устроилась в опасном месте. Не след без дела беспокоить змей, и уж точно не след им вредить. Но на сей раз все пошло непривычно. Гадюка напряглась и выстрелила прямо девке в лицо. Ирга отмахнулась, змея кольцом накинулась на запястье, укусила себя за кончик хвоста и… осыпалась обратно в ларец зелеными искрами.

– Щур, протри мне глаза!

Ирга кинулась охлопывать ткань: не загорелась бы! И ощутила подо льном нечто твердое. Твердое звякнуло. Девка осторожно развернула сверток – в нем лежали бутыльки, что притащил с собой на остров Змеелов. Ощупывая и обминая тело покойника, он то и дело доставал одну из склянок. Из одной отливал, в другую добавлял, из третьей пил. Зелья?

– А что, змейка, к добру али к худу?

Облизав губы, колдовка выбрала сосуд наугад, и сразу перед внутренним взором всплыл образ: Змеелов, кашляющий, хрипящий, отпивает глоток. Лицо его, до того серое, проясняется. Стало быть, это зелье восстанавливало силы.

Из второго бутылька, как вспомнила Ирга, колдун лил на чело покойника, дабы тело не подверглось разложению.

А вот третий… О, третий сосуд оказался всего полезнее! Змеелов лил из него в пригоршню, а после обмазывал тело Костыля. И на трупе проступали зеленоватые, тускло мерцающие пятна – в тех местах, где змеевица касалась убиенного.

– Ай да змейка! Ай да подсобила! – обрадовалась Ирга.

Лежал в ларе и еще один сосуд, но рассмотреть его девка не успела. Не успела даже решить, сделает ли то, что пришло в голову, – раздался скрип ступеней. Дверь распахнулась почти сразу, колдовка спрятала склянку за пазуху, захлопнула ларец и метнулась к печи.

Едва переступив порог, Змеелов, хворь ходячая, закашлялся. После того, что он колдовке наговорил, пусть бы и вовсе подох, но у Ирги сердце сжалось от жалости, а слова вырвались сами собой:

– Надо вечером баньку протопить.

– Надо.

Вот и блинцы пригодились! Целая стопка возвышалась аккурат в устье. Ни дать ни взять заботливая хозяйка все утро готовила, а не лазила по чужим вещам!

– Поешь.

– Угу.

На девку колдун глаз не поднимал. Поди пойми, заметил что или нет.

Саму же Иргу рвало надвое: то ли оприходовать дурака черпушкой, авось поумнеет и впредь языком трепать не станет, то ли лебезить пред ним, чтобы отвлечь. Она спросила как бы равнодушно:

– Где ходил?

Колдун скомкал верхний блин и целиком сунул в рот. Вдумчиво, неспешно прожевал. Ирга ажно ждать ответа устала, а щеки заболели от натужной улыбки.

– У кузнецова дома.

Пришлось девке закусить губу, чтобы не заскулить в голос: про змеевицу, следящую за ней в ночь вечерок, она рассказала прежде, чем додумкала, где та змеевица прячется.

– И как?

Колдун извечно выглядел хмурым да усталым, поди пойми, доволен или зол. Оказалось, все же зол.

– Следы затоптали. Сразу потому что говорить надо было! – процедил он.

Ирга изобразила обиду и отвернулась, а сама украдкой перевела дух:

– Уж прости, что из головы вылетело! Больно много на вечерках случилось. Вот учил бы меня как следует, небось и память у меня лучше была б!

Колдун потянулся за новым блином, но вместо того уронил голову на руки. Пальцы запутались в рано поседевших волосах.

– Ненавижу! – простонал он.

– Кого?!

Он на мгновение поднял взгляд. Что-то странное почудилось в нем колдовке. Но Змеелов снова спрятал лицо и зло закончил:

– Весь остров ваш поганый ненавижу! Он провонял Безлюдьем! Все вы провоняли! Искать здесь гадину – все равно что пшеничное зерно в…

– В стоге сена? – подсказала Ирга.

– В заднице у Щура! – рявкнул колдун, встал и пошел к выходу.

Потом вдруг передумал, вернулся и, свирепо зыркнув на Иргу, снял со стопки блинов добрую половину. Свернул и откусил почти что зло. Вновь повернул к двери, но не успел схватиться за ручку, как та сама распахнулась. На пороге стояла Залава. Прямая и отчаянная, с расчесанными наконец волосами и бледная. Она покосилась на Иргу и фальшиво выпалила:

– Ой, матушка Жаба, побереги! Беда случилась, колдуна звать надобно!

Ирга сдержалась, не выругалась. Кто бы знал, что врать Залава отродясь не умела!

К счастью, Змеелов того не заметил. А может, нарочно поддался, лишь бы с Иргой рядом не оставаться.

– Ну? – поторопил он.

– За околицей… – Залава покосилась на Иргу, но та нарочно отвернулась, чтобы подсказкой не выдать себя. Залава наморщила лоб, вспоминая выученные слова. – За околицей видела… Навроде змея, но большая. И… руки… человечьи.

Редко колдун улыбался, но тут, кажется, весь просветлел. Еще бы! Никто в деревне ведь не знал точно, как выглядит гадина. Никто… Верно?

– Показывай.

Залава еще раз испуганно оглянулась на Иргу.

– Да не выдерет она тебе косы, не бойся! – поморщился колдун.

– А вот и выдеру! – крикнула им вослед Ирга. Так, для порядку.