Во сне Ирга плясала. Люди вокруг кричали, свистели и бросали ей под ноги золотые монеты. Смуглые ступни топтали их: золото было ни к чему прекрасной танцовщице. Когда среди изуродованных хмелем и жиром лиц появилось его, все переменилось. Такой потерянный и красивый, такой лишний в этом свинарнике… Она боле не могла смотреть ни на кого другого. Лишь на него. Лишь на того, кто скоро возьмет себе имя Змеелов.

Он обожал ее. Боготворил. Поклонялся, как черной богине. И она платила ему такой же страстью. Отныне она танцевала только для него.

Но счастье во снах мимолетно. Она не успела налюбоваться на любимого, как он вынул из ножен клинок. Встретились серебряная сталь и золотые отблески на чешуе – лед и огонь, вечные враги и вечные любовники. Змеелов замахнулся, и она побежала. Зазвенели-заплакали тонкие браслеты на щиколотках, кожу ступней обожгло холодом. Она бежала и бежала, пока золотые монеты под ногами не сменились травой, а после – деревянными мостками, знакомыми колдовке с детства. Она спешила по ним, но прогнившее дерево проваливалось, хватало ее яминами, задерживало. Змеелов был рядом. Она кожей ощущала его тяжелое ледяное дыхание. Она бежала. Ох, как она бежала! Мостки тянулись во мрак, множились. Мостки были бесконечны, они уводили ее все дальше, но колдун не отставал. И тогда Ирга упала на колени, уперлась ладонями в мокрое дерево и отчаянно закричала. Но не крик извергся из ее глотки, а черное гибкое змеиное тело.

Она распахнула глаза. Змеелов лежал рядом и прижимал ее к себе – нагую, горячую и потную от страха. Кошмар путал сознание, лес вокруг гудел и шептал на разные голоса – поди разбери, где сон, а где явь.

Стыд отрезвил ее. Встрепанная, с алыми следами от поцелуев на шее и груди, в объятиях колдуна. Увидь их кто, и стало бы бессмысленным доказывать, что Змеелов не опорочил девку. Да Ирга и не пыталась бы. Колдовка ухватилась за стыд. Во снах нет места неловкости, стало быть, именно она реальна.

Осторожно выбравшись из кольца рук, она надела высохшую, пропахшую дымом рубаху и тогда только поняла, что не кошмар пробудил ее, а тоненький плач, доносящийся из чащи.

Плакала женщина. Горько и устало, как если бы звала на помощь долго-долго и уже отчаялась дозваться хоть кого. Но что куда страшнее, плакала знакомо. Как та, за единый взгляд, единое слово которой Ирга без раздумий отдала бы жизнь.

Затухающий костер давал мало света, его едва хватало, чтобы озарить их простенький лагерь. А за рыжим пятном темнота была непроглядной. Какие твари обитают в Лихоборе? Не точно так ли приманили и сожрали Костылева батьку? Но плач становился тише, словно женщина отдалялась. Уходила, бросала ее, Иргу, одну. Снова. Времени на раздумья не осталось.

– Эй!

Она вроде окликнула Змеелова, но тут же поняла, что эдаким шепотом никого не пробудить. Да и хотела ли? Того, кто гнался за нею во сне, кто острым клинком пытался перерезать нить, что отмерили Ирге небесные пряхи… Плач умолкал. Решайся, колдовка! Ты самая страшная тварь в этом лесу, неужто не сладишь, коли встретится дикий зверь?

А если не зверь? Если кто похуже? И что страшнее: попасться неведомой хищной твари или струсить и никогда больше не увидеть ту, что плачет в чаще?

Змеелов нипочем не пустит ее…

Ирга едва сделала шаг, но сразу обнаружила себя вне спасительного пятна света. Опоясавшая лагерь, благословленная пламенем черта натянулась и, разорванная, тренькнула.

Девка и испугаться содеянному не успела, как Змеелов взвился с места. То ли вовсе не спал, лишь прикидывался, то ли чутье подсказало.

– Далече собралась?

Рассмотрел, что защитный круг вспыхнул и осыпался пеплом. Ноздри колдуна раздулись, на лбу пролегла глубокая морщина, и он взревел:

– Жить надоело?!

Ирга ответила с вызовом:

– Плачет кто-то!

– А тебе что с того?! Мало утопниц показалось, снова на те же грабли?

И верно, на те же. Год назад Ирга отозвалась на чужой плач да вытащила из воды чужачку, привела в дом… Чтобы самой без дома остаться. Неужто ничему ее жизнь не учит?

Но плач почти умолк, и колдовка, ничего не ответив, зашагала туда, откуда он доносился, – в чащу.

– Ополоумела?!

Змеелов кинулся следом, схватил ее за рукав.

– Там плачут! Ты не понимаешь! Пусти!

Тлеющие угли, оставшись без присмотра, захлебнулись мраком и потухли, а темнота обступила Иргу и Змеелова со всех сторон. Много же цветов обнаружилось во мраке! Синий, зеленый, золотой, багряный… Изнутри Лихобор не походил на черное мохнатое пятно. Лихобор жил и дышал, переливался, шептал, гудел и звенел. Звуки, запахи и цвета обрушились на колдовку все разом, словно только теперь она по-настоящему вошла в лес. Колдовка вырвалась:

– Лихобор зовет меня. Хочет что-то сказать.

Лес заботливо вел ее в самые заросли, зато колдуна нарочно задерживал, на каждом шагу подкидывал испытания: то сучок под босую пятку попадется, то вода с дерева на спину выльется, то веткой в глаз.

– Стой, лягушонок! Ля… Ирга!

Она шла быстро, а Змеелов хромал следом и проклинал девкины длинные крепкие ноги, которыми минувшей ночью восхищался.

– Он заманивает тебя, как заманивали мертвянки!

Он был прав, этот жесткий, обозлившийся колдун. И Ирге следовало послушаться того, кто звался ее учителем и едва не стал возлюбленным. Но женщина плакала и звала. Звала ее знакомым голосом, которому ни одно дитя в целом мире не могло бы воспротивиться.

Ирга видела чащу не так, как видел ее Змеелов. И кто из них оказался слеп – поди разбери!

Колдовка шла, рот разинув. К ней Лихобор повернулся той стороною, которую никому не показывал. А быть может, и показывал, да никто не глядел? Деревья шевелились: убирали с пути корявые корни, любопытно клонились, разглядывая гостей; пушистый мох и мягкие травы под ногами легко пружинили, а прячущиеся в них светляки собирались стайками, указывая, куда ловчее наступить; на ветвях, на длинных подвижных лапах, висели существа, коих Ирга встречала лишь в далеком детстве, когда нет границ между вракой и миром за околицей. Она узнавала их и приветствовала, а они смеялись, довольные.

– Оглянись! Оглянись, Змеелов! Неужто не замечаешь, какая красота вокруг!

Но он был слеп, и ни один глаз его, ни живой, ни мертвый, не помогал увидеть лес таким, каким видит его Ирга.

– Ты смерти ищешь, не иначе! – процедил он.

Ирга покачала головой:

– Нет, я ищу ответы. А ты слишком мало знаешь для того, кто зовется учителем. Волхва не отправила бы нас ночевать в лесу, будь он опасен.

– Лес граничит с Безлюдьем! Он не может не быть опасен!

– Не ты ли говорил, что Безлюдье повсюду? Стало быть, весь мир опасен.

– Да! Да, опасен! И твари… Они могут прикинуться кем угодно. Братом, сватом… Любимой, – совсем глухо добавил Змеелов. – Я хочу защитить тебя. Всех защитить от таких, как они.

– Себя бы защитил, – тихонько вздохнула Ирга.

Из натекшей лужицы у корней старой березы вынырнул нечистик. Издали его можно было принять за жабу, но только если совсем не всматриваться. Если же хоть малость задержать на нем взгляд, становился виден алый гребень навроде петушиного, короткий хвост и мокрая шерстка. Нечистик вытянул мордочку, принюхался… Но Змеелов, не приметив его, прошлепал прямо по луже. Чудной зверь шарахнулся, обиженно морщась.

– Ты что?! Раздавишь!

– Кого?

Ирга хотела указать на бесенка, но поостереглась. Убьет ведь, как убил бы старушку волхву. Она спросила:

– А ты не думал, что, может, не все они плохи?

– Они?

– Нечистики. И… змеевицы тоже. Что, если сегодня я окажусь права? Что, если и твоя жена…

Его лицо закаменело.

– Что? Думаешь, я ошибся? Убил женщину, которую любил, из-за того, что что-то себе придумал? Я видел трупы, Ирга. Я их хоронил. Годами я был слеп и позволял ей злодействовать, но, отдав Безлюдью глаз, прозрел. И теперь вижу мир настоящим – смрадным и грязным. А то, что видишь ты, – лишь бабкина врака для глупых детей.

– Быть может. Но если враку рассказали как следует, чем она хуже правды?

Колдовка остановилась и прислушалась. Зов вел ее уверенно, а в ловушку или нет – то можно было узнать, лишь добравшись до места.

– Туда, – указала она.

Плач вывел их через густые заросли к поляне, заросшей высокой травой. Иван-чай, огнецвет, многолетник – видимо-невидимо цветов вытянулись по пояс взрослому человеку. А на другой стороне поляны, едва заметная в густой поросли, сидела женщина в черном платке. Сидела и горько плакала.

Ирга кинулась через поляну, но Змеелов сжал ее плечо:

– Одурела? Про плакальную бабу не слышала?

Кто же не слышал! Про бабу, что ходит по деревням, предвещая беду, скребется в двери и все спрашивает, не ее ли ждут. Коли кто пожалеет да впустит, тот сам призовет Лихо на свою шею. Но коли обидит и не ответит вовсе, тому плакальная баба скажет: «Не ждали, так я сама пришла!»

Вернее всего было крепко запереть двери и окна да растопить печь, а в пламя кинуть черную ткань, какая найдется в доме, или хоть кусок черствого хлеба и крикнуть:

– Мы тебя не звали, мы тебя не привечали. Возьми свое да убирайся прочь!

Но как быть, коли нет ни окна, ни двери, ни печи, ни даже черствой краюхи, а сердце сжимается от жалости и безутешного стона бедной женщины?

– Воротимся в лагерь, покуда она нас не заметила, – шепнул Змеелов.

– Нет.

Ирга ломанулась через поляну, через высокую траву. Рубаха снова промокла, ноги заскользили по грязи.

– Стой, дура!

Она не останавливалась. Всякому знакомо чувство, когда чутье подсказывает, как поступить надобно. И будь супротив тебя хоть колдун, хоть целое войско, отступать негоже!

– Она помощи просит!

– Она тебя приманивает! Тварям Безлюдья нет веры!

– Я не верю, – отрезала Ирга, – я… Я знаю.

– Да стой ты!

Он догнал ее и завалил на землю. Стебли иван-чая хрустнули, Змеелов придавил девку всем телом.

– Ты обещала меня слушаться!

– Значит, соврала!

Болезненно важно стало утешить плакальщицу, и того важнее – поглядеть на нее. Хотя бы один, последний раз обмануться, увидеть знакомые черты.

Змеелов держал крепко. Пятерней придавил ей шею, ждал, пока одумается. А Ирга царапалась и кусалась, пачкала и без того натерпевшуюся рубаху. Наконец обмякла и попросила:

– Пожалуйста. Прошу тебя, поверь! Она не причинит нам вреда, я чувствую! Пусти меня к ней, пусти!

– Пусти меня к ней, пусти!

Женщина стояла у калитки, упираясь челом в резной бортик, и горько плакала.

– Пусти, Вас!

Но брат держал крепко, и Ирга никак не могла вырваться.

– Она велела не ходить за нею.

– Недоброе творится! Что-то злое! Пусти, прошу тебя!

– Мать приказала…

– Не слушай ее! Меня послушай, Василь!

Но он не отпустил ее тогда. Не отпустил, потому что матушка строго-настрого воспретила, а младший сын любил ее без меры и памяти и привык слушаться…

Как же жалел он после!

И как же жалела Ирга.

– Поверь мне!

– Я никому не верю, – ответил Змеелов.

Ответил и… отпустил.

Ирга вскочила и бросилась к плакальщице, но, когда была совсем близко, женщина повернулась к колдовке и вытянула в ее сторону обе руки: стой! А сразу после пропала. Девка так и замерла на краю поросшего травой крутого склона. Не останови ее плакальная баба, свалилась бы в овраг и наверняка не уцелела бы. Но самым страшным было не это, а то, что колдовка ошиблась. Плач был тот самый – прощальный горестный плач матери-кукушки. Но лицо… Лица у плакальной бабы не было. Только смазанная краска в обрамлении черного платка. Будто нарядная женщина слезами смыла и красноту со щек, и угольные полосы, которыми подчеркнула глаза.

Ирга запрокинула голову, чтобы самой не завыть, как до того выла лихозванка.

– Это не она…

Змеелов украдкой перевел дух.

– А ты кого ждала? – буркнул он. – Повезло еще, что она не по твою душу явилась.

Ирга облизала губы и глянула вниз.

– Как знать, – задумчиво протянула она.

На дне ямины, разметав руки и ноги, разинув побелевшую костяную челюсть в беззвучном крике, лежал скелет. Покойники молчаливы, а по костям не узнал бы имя погибшего самый опытный дознаватель. Но колдовке и не нужно было спрашивать. Она села и заявила:

– Это дядька Азар. Костылев батька. Плакальная баба оплакивала его.

Скелет лежал так, словно мужик свалился в овраг не далее как вчера. Дикие звери не тронули его. Нечистики и духи, птицы, кажется, черви и те не коснулись тела. Неужто сам лес оберегал его от осквернения, позволяя дождям и весенним паводкам медленно смывать покойника в землю?

Колдун скрестил руки на груди:

– Покойник и покойник. Это кто угодно может быть.

– Может быть кто угодно, – согласилась Ирга. – Но это дядька Азар.

– Азар так Азар, – не стал спорить Змеелов. Он мотнул головой в сторону лагеря. – Возвращаемся. Скоро светает, можно собираться в путь.

– Вот еще! Тебя в Яре никак кто-то заждался? Единственная, кто тебя придушить не хочет, здесь. – Ирга помолчала и добавила: – Да и то не точно.

Она сползла по склону, оставляя за собой примятую траву. Змеелов закатил глаза:

– Ну что ты еще удумала?

– Как что? Азара хоронить!

– Угу. Сначала Костыля, следом этого… если это вообще он. Потом за Блажу возьмешься? Чтобы уже всю их семью прикопать и с полным правом в избе поселиться?

Колдовка спустилась на дно оврага; ноги сразу утонули в вязкой жиже. Сказанное задело ее, но над покойником браниться – последнее дело. Она лишь вскинула голову и фыркнула:

– Когда ты ночью меня целовал, что-то не противился моим приказам.

На сей раз покраснел Змеелов. Ирга же пошла к мертвецу. Пустые глазницы смотрели на нее не грозно, скорее просительно. Сколько пролежал здесь Азар? Быстро помер али успел помучиться? И отчего вышло так, что зверье не растащило кости? Тревожно было касаться его останков. Но не желай лес, чтобы колдовка нашла их, не указал бы путь. Приходилось верить своим глазам, а не тому, что видел Змеелов.

Последний быстро заскучал ждать и тоже спустился. Безо всякого трепета прошлепал по грязи, пнул костяную руку с дороги, чтоб подобраться к черепу.

– Должна будешь! – буркнул он.

– Размечтался, – отбрехалась Ирга.

Присев на корточки, колдун брезгливо ткнул в кость:

– Шею он свернул. Видишь? Вот здесь сломано. Он не мучился. На, погляди.

Резко выпрямился и… швырнул череп колдовке. Та взвизгнула, поймала…

– Ты обалд…

…и заглянула в глазницы покойника.

Хорошим мужем и отцом Азар не был. Был как все: пил, домашних поколачивал, но иной раз привозил подарки и учил сына топор да весло в руках держать. Отчего так любила его Блажа, она и сама не сказала бы. Но любила, да так крепко, что по молодости-глупости догадалась приворожить. Колдовское слово помогло али еще что, но Азар на Блаже женился. Вот только обманом счастья не приманишь… Случалось, что жена хромала после того, как Азар учил ее уму-разуму; случалось наоборот. И лишь на людях были эти двое не разлей вода, словно сама матушка Жаба благословила их союз.

Когда Азар свалился в овраг, он даже не от дикого зверя бежал. Не от тени, встреченной в лесу, не от силы нечистой. Бежал он от себя самого, от семьи да от тумана в голове, который ни брага не могла развеять, ни ссоры с женой.

В одном Змеелов оказался прав: Азар в самом деле не мучился. Не больше, чем при жизни.

Ирга вынырнула из черных провалов глазниц. Череп в ее ладонях нагрелся, по нему расползлись пятна мха, словно за несколько ударов сердца сделалось то, что воля Лихобора сдерживала вот уже десять лет. Кость рассыпалась в мелкую крошку, а следом пропал и скелет. Лихобор дозвался того, кто выслушает правду, и умолк.

– Ну, убедилась? – подбоченился Змеелов. – Так что кончай сопли жевать.

– Я не…

– Угу, то-то у тебя глаза на мокром месте. Тоже мне колдовка! Чуть что – в рев.

Ирга зло вытерлась грязным рукавом:

– Я не ревела! Ты-то уж точно моих слез не дождешься!

– Другое дело. Злой ты мне нравишься больше.

Он быстро подошел, дернул Иргу на себя и прижал к груди. Ледяные объятия охладили вспыхнувшие щеки, и девка обмякла, сдаваясь.

– Лучше бы я не смотрела…

Змеелов кивнул и положил подбородок ей на макушку:

– Иной раз и я так думаю.

– Он лежал здесь все это время… Лежал, гнил… А мы не знали. Мы боялись войти в лес. А Лихобор ведь звал! Он метель на остров наслал той зимой, он кричал… а мы не слышали. Не умели слушать, что говорит нам чаща.

Змеелов гладил ее по волосам и сам не верил, что успокаивает рыжуху заместо того, чтобы просто на нее рявкнуть.

– Чепуху-то не мели. Дурень в овраг свалился. Благо другие за ним не сунулись, не то следом бы в Тень отправились.

– Следом… За ним ведь и отправились. Жена телом здесь осталась, а рассудком… Она любила его. Крепко любила… Скажи, Змеелов, – Ирга ногтем ковырнула старый шрам на его груди, – мог Азар ополоуметь из-за приворотного зелья?

Колдун хмыкнул:

– Что, наша безумная небезгрешна оказалась? Опоила?

Ирга сильнее прижалась к нему. Она уж и сама не верила в то, что показали ей мертвые глаза.

– Азар так думал.

– Нет, лягушонок. От приворота в лес не бегут.

– А от чего бегут?

– От дури, – отрезал он. – И когда мозги пропил.

– Не надо так. Дядька Азар… Он несчастный был. И Блажа тоже. Она думала, Азар супротив нечистой силы не выстоял, а он по глупости шею свернул… Что я теперь ей скажу?

– Ничего не скажешь. А скажешь – она не поймет. Полоумная.

– А если… – Кровь в жилах колдовки вскипела. Ее сила Змеелова лечит, мертвое дерево оживляет. Что ей мертвый разум? – Если я ее вылечу?

– Не вылечишь.

– Я смогу! – заспорила колдовка. – Тебе же помогаю, значит, и ей…

Змеелов поймал ее лицо в чашу ладоней, задержал взгляд на губах, с усилием перевел его выше:

– Я не сказал, что ты не сможешь. Сказал, что не вылечишь. Блажа обезумела не от горя. Она обезумела от вины. И вылечить себя сможет только сама. Когда простит.

Ирга хотела спросить, отчего Змеелов так решил. Хотела, но заглянула в его глаза и смолчала. Потому что иногда отвечать не нужно: и без того все ясно. Потому что Змеелов себя тоже не простил.

* * *

Они выбрались из оврага, но не спешили обратно в лагерь. Черное переплетение деревьев светлело, один за другим проявлялись стволы, ветви, листья, воздух свежел, меркли звезды. Близился рассвет.

– В Яре знают хоть, до чего ты сердобольная? – не выдержав тишины, усмехнулся Змеелов. – На каждый плач спешишь.

– Расскажешь кому – прибью, – отшутилась Ирга.

– Да мне и не поверит никто.

Она все таращилась вперед, но не видела ни пробуждающегося леса, ни оврага, ни рассвета. Таращилась, ровно слепая. А внутри выла от бессилия. Не точно так ли выл Лихобор, призывая детей своих на подмогу? Не так ли бился в агонии, не способный докричаться до тех, кто делил с ним Гадючий остров?

Колени подогнулись, девка села, свесив ноги со склона.

– Пойдем! – позвал колдун.

Она помотала головой:

– Ты иди. Я после. Догоню.

– Ой, ну не дура ли!

Ему бы досадливо махнуть рукой да уйти, но вместо того колдун сел рядом.

Ирга кивнула:

– Дура. Но когда слышу, как кто-то плачет… Все чудится, будто… – Она осеклась и буркнула: – Дело былое.

Змеелов не мигая глядел на пробирающееся сквозь заросли дневное светило. Оно лениво потягивалось, разбрасывая лучи по траве, и каждый множился, отражаясь в каплях росы. Лихобор наполнялся светом, цветы поднимали сонные лица к небосводу, и казалось, сам колдун ненадолго превратился в кого-то другого. Кого-то, не выжженного изнутри. Он вслепую нашарил ладонь Ирги среди колючих трав и накрыл своей:

– Они всегда знают, чьим голосом лучше звать. Кого ты потеряла?

Попытайся колдун пытливо заглянуть ей в глаза, Ирга не ответила бы. Но он смотрел на восходящее солнце. Она тоже. И слезы, что выступили на ресницах, вытопило яркое светило, а никак не горькие думы.

– Маму…

– Умерла?

Колдовка пожала плечами:

– Нет, наверное.

– Так хуже, – вздохнул Змеелов. – Лучше бы умерла.

– Ты что?! – ужаснулась девка. – Как можно?!

– Что не так-то? Или лучше детей бросить?

Ирга осеклась. Что страшнее: сиротой остаться или кукушонком? Но все же встала на защиту матери:

– Она плакала! Она не хотела.

– Если не хотела, не ушла бы. Ты потому теперь бросаешься к каждому, кто всхлипнет? Сначала в дом притащила ту, с брюхом…

– Ее зовут Звениглаской, – процедила Ирга сквозь зубы. – Если кто ее и может поносить, то я! А ты не смей даже рта…

Змеелов ухмыльнулся:

– Она так про тебя и говорила. Что ершишься без меры, а как до дела…

У Ирги дыхание перехватило. Когда колдун успел подобраться к ее семье? К тому, что от семьи осталось.

– Ты говорил с ней?

– Говорил. И с ней. И с Василем. И, почитай, со всеми в деревне.

Пальцы у колдовки похолодели. Говорил… И что же узнал? Что приметил? Синяки на ногах у брата или что похуже?

– Что узнал?

– Что в Гадючьем Яре шибко не любят чужаков.

Ирга перевела дух. Со всеми говорил, не только со Звениглаской. Стало быть, догадка, что появилась у колдовки, пока ей одной принадлежит.

– Не чужаков. Тебя не любят. Ты обидел старосту. Мы защищаем своих.

– Всех не защитить, лягушонок. На каждый плач не ответить. Ты сколь угодно можешь прикидываться злобной колдовкой. Кто-то, может, и поверит. Но не я. Ты вытащила из болота эту… Звенигласку. И что же? Кому лучше сделала? Тебе бы ненавидеть ее.

– Не решай за меня, кого ненавидеть, а кого любить.

– Да ты сама за себя не решаешь!

– А ты?

Он прикусил язык. Ирга продолжила:

– Она моя семья. Ненавижу? Быть может. В семье не всегда все мирно. Но, случись беда, только семья за тебя и встанет.

– Ты про Звенигласку говоришь?

– Наверное.

Поддавшись соблазну, она опустила голову на острое плечо Змеелова. Он был худ и бледен, а кости, казалось готовые прорезать кожу, выпирали во все стороны. Но лежалось удобно. Ирга бездумно провела пальцами по шрамам на груди колдуна и сама не заметила, как те посветлели. Все, кроме самого большого – у сердца.

– Василек отчего-то почти не помнит ее. Маму. Мы были малы, когда она ушла, это верно. Но он должен бы помнить…

– А ты?

Ирга задумалась. А когда заговорила вновь, голос ее звучал ласково, как песня.

– Она была красивой. Самой красивой на всем белом свете. От нее пахло сеном и влажной землей. Она садилась на крыльцо на закате, брала ведро яблок или слив и резала, и тогда пчелы носились по двору, как безумные, и садились на липкие руки. Я боялась их, а она учила, что надо не суетиться, а просто сдуть. И дула мне на лоб. Вот так.

Легкое дыхание коснулось чела Змеелова, и тот обнял колдовку. Не потому, что захотелось, а потому, что иначе стало невозможно.

– Она пела. Много, почти все время. Пока на кухне или во дворе… Василек не помнит. Пела она плохо. Но… лучше всех, понимаешь?

Змеелов понимал, потому не ответил.

– А еще она никогда не плакала. Никогда, если знала, что я или брат увидим. Кроме того единственного раза. Когда она уходила… Я должна ненавидеть ее, наверное. Но я помню, как она плакала в тот раз. Потому не могу. И всякий раз, когда слышу, что кто-то…

Она умолкла и молчала долго-долго. Дневное светило выпуталось из лесных зарослей и вскарабкалось по стволам вверх. Золотые ленты поползли по поляне, высушивая росу. Только в овраг, где смешивался с землей прах мертвеца, они не спешили нырять. Видно, не желали тревожить его покой. И лишь тогда Ирга едва слышно закончила:

– Вдруг это она возвращается… Вдруг я больше не буду… – Ненавистное жестокое слово скатилось с губ градом: – Кукушонком.

Змеелов пальцами подцепил ее подбородок и заглянул в глаза. Зеленые, как листья, как густая весенняя трава.

– У тебя красивые глаза, лягушонок. Мне нравится, как ты смотришь ими на мир. – Он поджал губы, мгновение раздумывая, договаривать ли. Но если никто не договорит, глупая колдовка так и будет искать мать в каждой заблудшей душе, так и будет раз за разом обманываться, пока кто-то не обманет ее. – Но они врут тебе. Я наполовину слеп, но вижу больше твоего. Мать вас бросила, потому что была плохой матерью. Так случается: плохие родители, братья или… жены. И лучше уж вырезать их из груди, ведь иначе…

– Иначе – больно? – перебила Ирга. – Ты так поступил с женой? Вырезал ее из сердца, чтобы не мучиться?

– Нет. Я не вырезал ее из сердца. Я вырезал сердце целиком.

– «Сердце его, скованное железом, не гонит по телу горячую руду» – так врут про тебя.

– Не врут.

Побелевший уродливый шрам с левой стороны груди показался вдруг ядовитой змеей. Казалось, прикоснись – ужалит. Ирга накрыла его ладонью и в самом деле не ощутила ударов под ребрами.

– И что же, – спросила она, – помогло? Больше не больно?

Колдун опустил веки, наслаждаясь прикосновением. Как знать, вдруг когда-нибудь сил яровчанской колдовки достанет, чтобы исцелить и эту рану? Он прошептал:

– Безлюдье и здесь обмануло. Больно, лягушонок. Больно каждое поганое мгновение.