– Стоило дождаться утра на берегу, – беспокоилась Ирга. – Первак послал бы людей проверить, отчего нас все нет.

Колдун, что странно, соглашался. Но соглашался так легко и весело, что и дурак поймет: издевается.

– Угу, послал бы судно справиться, отчего это яровчанская колдовка домой не спешит. А знаешь, кто на корме бы стоял?

– Ну?

– Братец твой, ясное дело! Он сразу тебя без присмотру пускать не хотел, чуял, что добром не кончится. И прав был. Ты, лягушонок, сильно любишь, когда брат оказывается прав?

Коли Змеелов хотел девку осадить, слова подобрал как нельзя лучше. Благодарить брата за спасение и ему первому объяснять, как лодку потеряла, – что может быть хуже? Пожалуй, даже Лихобор не так плох. Лес как лес. Вон стоит, шумит, деревьями кланяется.

– А ты, я погляжу, сильно весел. Так рад, что волхва тебе остаться дозволила?

Колдун рассеянно отозвался:

– Волхва? А, волхва… Да пусть ей. Не мешает, главное. Лучше скажи, как вышло, что ты змеевицу видела дважды, но лица не рассмотрела?

Ирга пожала плечами:

– Может, там лица и нет. Одна харя змеиная.

В памяти против воли всплыл образ отшельницы: черная чешуя на висках, раздвоенный язык, длинный хвост… Но в остальном старушка как старушка. И лицо ее Ирга описала бы в точности любому, кто пожелал бы спросить. Змеевица же из деревни… Словно кто смазал образ, как краску незасохшую.

– Косы у меня длинны, да ум короток. И память девичья, – хмуро оправдалась рыжуха.

Близ леса тени становились густы, что кисель. Дневное светило еще ворочалось за краем озера, но морось набирала силы, превращаясь в дождь, и тушила его золотой пламень. Ирга обхватила себя за плечи: летние дожди теплы на Большой земле, в Гадючьем Яре же вода извечно ледяная. Торба соскользнула на локоть, и Змеелов сжалился:

– Давай понесу. Стоило ли грабить вашу волхву, если добро унести не можешь?

– Я не… Я не грабила! – возмутилась девка. – Она с собой дала… Сказала, пригодится. И правду сказала: нам по эдакой непогоде не пройти! На ночлег придется устроиться.

Колдун закинул торбу на плечо:

– Еще я дождичка не пугался! Дойдем к полуночи, а к утру уже гадюку поймаем!

Ирга оглушительно чихнула.

– Не дойдем. Болото разольется. Мы не доберемся даже до мостков.

– А ты мне на что? Найдем тебе кочергу – и полетишь!

Ирга чихнула снова. А после еще раз. Косы ее растрепались, мокрые волосы облепили голову. А в довершение их бед колдун и сам оступился, угодил ногой в незаметную яму. Вырваться из ловушки удалось лишь с третьей попытки. Болото чавкнуло, не желая расставаться с добычей; на штанине остался слой липкой грязи.

– Дальше таких больше, – не преминула уточнить Ирга. – А по темноте их не разглядеть.

Змеелов запрокинул голову и бессильно погрозил истыканному струями воды небу:

– Да что не так с этим клятым островом?! Прочь он меня гонит, что ли?!

Потемневшее небо не стало томить молчанием усталого путника. Распухшие тучи пронзило серебряное копье, и почти сразу раздался гром, а дождь усилился стократно, мигом превратившись в такой ливень, что будто кто поднял и перевернул озеро.

– Вот тебе и ответ, – задумчиво пробормотала Ирга.

Хоть и сама колдовка, и Змеелов уже промокли до нитки, к лесу пришлось бежать во всю прыть. Утонули кочки и камни, по которым еще можно было пройти, растворились в стене воды деревья, сам небосвод исчез. Лишь два одинаково заплаканных ока – небо и озеро – пялились друг на дружку. И Лихобор, страшный, черный, полный жутких тварей Лихобор вдруг показался спасением.

Плотно переплетенные ветви ловили удары дождевых плетей. От шума листвы закладывало уши, а в свете частых молний перепуганное лицо Ирги и рассерженное Змеелова казались мертвенно-серыми.

– Остров гневается! – крикнула девка.

– Обычный дождь. Таких много.

– Нет. Я… чувствую, как ворочается Жаба.

Едва схоронившись в зарослях, Ирга сложила руки в молитвенном жесте – правую ладонь в кулак, левую сверху – и опустилась на колени прямо в грязь. Тонкие губы ее зашевелились в молитве:

– Матушка Жаба, мать острова, прародительница…

Змеелов брезгливо скривился:

– Встань, не позорься.

– …усмири свой гнев, не сбрасывай со спины детей своих…

Змеелов сжал ее и с силой вздернул с земли:

– Что за стыд?! Ты колдовка, твой удел – приказывать, а не умолять!

Ирга вырвалась:

– Не указывай, как на моем острове молиться! Ты чужак здесь!

Ляпнула – и осеклась. А колдун кивнул собственным тяжким думам и согласился:

– Да. Чужак и есть.

И отошел в сторонку. Он будто сразу постарел: ссутулился, низко опустил голову и снова начал сильно хромать. Броситься бы за ним следом, утешить… Но Ирга сцепила зубы и отвернулась. Больше на колени она не становилась – прижалась лбом к стволу ближайшего ясеня и закончила молитву.

Никому точно не ведомо, как на Гадючьем Яре поселились люди. Но врут так. Жил когда-то в озере могучий змей. Чешуя его была черна, что вода в омуте, а в очах сияло злато. Денно и нощно терзал змея исходящий из глубокой расщелины на дне хлад. Так и эдак змей крутился, то хвостом повернется к расщелине, то боком, а все одно невмоготу! Тогда спросил он совета у старой подруги – огромной Жабы, что сидела на берегу. Жаба была мудра. Давненько говорила она упрямцу-змею: потеснись, мол, пусти в озеро жить зверей и птиц, людям дозволь удить рыбу, не гони их прочь. Поселятся они на твоем гигантском тулове, разведут костры, построят избы и станут греть. Но змей был горд без меры и не доверял никому.

– Нет, – отвечал он. – Люди вырвут мои золотые очи, а в пустых глазницах станут держать скот. Я сожру всю рыбу в озере, и пусть они лучше перемрут от голода. И тогда я сам выйду на землю и стану жить там, где прежде жили они.

– Твое право, – грустно отозвалась Жаба.

Она давно наблюдала за молодым человечьим племенем. Видела, как влюбляются и как предают маленькие существа, любовалась, как растут их семьи, строятся дома и рождаются дети. Жаба жалела, что, единственная в своем роде, она не может родить собственных детей. Потому желала помочь чужим. Решившись на хитрость, она дала змею иной совет:

– Тогда, чтобы не замерзнуть прежде, чем это случится, заткни расщелину кончиком хвоста. Вода станет теплее, а подземный хлад не будет терзать тебя так сильно.

Послушался змей, заткнул расщелину кончиком хвоста да и застрял.

– А теперь, – сказала хитрая Жаба, – тебе придется пустить людей к воде. Они станут удить рыбу, а часть отдадут тебе в благодарность. Ибо охотиться сам ты больше не сможешь.

Но ярость застлала златые очи змея.

– Пока я жив, людям не видать рыбы из моего озера!

Многажды после Жаба подступалась к умирающему змею. Подземный холод проникал в его тело и день за днем высасывал жизнь из древнего божества, но тот так и не принял помощи и не пожелал помочь сам. Когда огромное тело змея покрылось льдом и опустилось на дно, мудрая Жаба сказала:

– Ты слишком горд для этого мира, старый друг. Человеческое племя станет множиться и набирать силу, и нам стоило бы помочь ему в этом, а не мешать.

Она устроилась посреди озера, в кольце хвоста могучего змея, и закрыла глаза. Скоро тело ее покрылось травой, за травой появились деревья. Лодки причалили к топким берегам, появились первые поселенцы.

Остров так и остался Жабьим, но чешуйки древнего змея обратились в живых существ – гадюк и ужей, что всегда в избытке обитали на нем. Потому обжитую землю прозвали не Жабьим, а Гадючьим Яром. А может, то насоветовала слышащим мудрая Жаба, пожелавшая сохранить память о старом друге.

Однако иногда, очень-очень редко, случалось и такое, что Жаба жалела о содеянном. Недобрые дела временами творили люди, и древняя богиня в ответ на их деяния начинала шевелиться, грозя сбросить деревню со спины. И местные всем миром пели ей благодарственную песнь.

* * *

Он устроил нечто навроде шалаша. Выбрал деревца пониже да покрепче, что не гнулись от ветра, переплел меж собой их ветви, не сломав ни одной, как учил древний закон. Вышла крыша. Притащил валежника, накидал на землю – навроде пол. Сам же сел, опершись спиной о ствол, скрестил руки на груди и прикрыл глаза. Усталый и больной, он всего больше походил на мертвеца, у Ирги ажно сердце сжалось. Она осторожно, чтобы не разбудить, приблизилась, но Змеелов недовольно выдохнул через нос: он не спал и не хотел, чтобы колдовка решила, будто подкралась к нему.

– Прости, – выдавила Ирга. – Я… испугалась. Никогда не попадала в грозу без… Василька, – совсем тихо закончила она. – Я не считаю, что ты чужак. Если уж на то пошло, все мы… Весь Гадючий Яр – чужаки. Кто на Большой земле не прижился, кого обидели, как Звенигласку, кто сбежал… Все сюда. Первак, знаешь…

Голос колдовки вновь набрал силу. Она захрустела ветками, выбирая посуше – развести костер.

– Первак по молодости на юге жил. Сказывают, воровал. Где карман почистит, где в избу заберется… А когда попался… Ты слушаешь, нет?

– Нет. – Колдун, не открывая глаз, протянул ей сухую ветку. – Как спасся-то?

– Того никто не знает. Не сознается староста. Да только оказался он на острове, а тут Шулла. Она и сама не нашенская. Ну, то есть не родилась здесь. Сбежала, потому как отец против воли замуж выдавал. Ну и обручились. А после ясно стало, что Первак мужик головастый, его старостой и выбрали. Ты не думай, ладно? В Гадючьем Яре все чужаки, но все друг другу родные. – На последних словах Ирга запнулась. Не то сама не верила в сказанное, не то, напротив, задумалась. – У тебя огнива нет?

Змеелов потянулся, суставы его захрустели.

– А тебе на что?

– Ну… огонь разжечь. Согреться. Промокли же.

Он лениво поднялся и подошел:

– А огниво на что?

– Ну ты дурной, что ли? Какой же огонь без огнива.

– Колдовской. Давай научу. Чтобы в другой раз товарок пугать сподручнее было.

Ирга густо покраснела.

– Я и так справилась! – неловко буркнула она. – Да что уж… Учи.

Он сел, переплетя ноги узлом, и хлопнул ладонью по земле перед собой:

– Иди сюда.

Ирга подчинилась, но, едва устроилась, колдун обхватил ее за пояс и подтянул так близко к себе, что она спиной ощутила холод, исходящий от его груди. Холод ощутила, а биение сердца – нет.

Змеелов скользнул пальцами по ее плечам, локтям, запястьям, затем с нею вместе наклонился к сложенным веткам. Пламень в самом деле зародился, но пока лишь где-то под животом у колдовки. Он положил ее ладони на ворох веток:

– Закрой глаза и прислушайся. Мы в лесу, Безлюдье здесь повсюду. Оно в земле и в воздухе, оно бежит по твоим жилам. – Шепот скользил по шее, смешиваясь с каплями воды, стекал за ворот рубахи, щекотал грудь. – Чуешь?

Ирга едва разомкнула губы:

– Да…

– Теперь позови его, как пса. Позови и хватай покрепче!

От его тела веяло холодом, зато сама Ирга превратилась в уголь раскаленный! Все вдруг стало пламенем: ее кровь и кожа, редкие капли дождя, просачивающиеся сквозь ветви, сырая земля под бедрами, дерево в кострище.

– А теперь хватай и хлебай его силу, сколько успеешь!

Словно дикий зверь в азарте сражения, колдун прикусил ее шею зубами. Ирга охнула, руки ее затряслись… «Хватай!» А как схватишь Безлюдье, коли оно повсюду? Или блоха, сидящая на спине у пса, может гордиться тем, что оседлала мохнатую тварь? Безлюдье было повсюду, оно и было всем. Дождем, ветром, землей, деревом, самой Иргой. Оно хлынуло через тело колдовки наружу и…

– Ты что творишь?!

Ирга открыла глаза. Сложенная для костра древесина в самом деле вспыхнула, но не голодными рыжими языками огня, а нежными зелеными листочками.

– Да уж. – Змеелов силился скрыть изумление, но выходило плохо. – Учить тебя придется долго.

Колдун будто и сам наполнился живительной силой, которую по незнанию призвала Ирга. Острые скулы обрели цвет, морщины разгладились, грудь стала вздыматься чаще, как если бы дыхание наконец перестало причинять ему боль. Стало заметно, что когда-то он был красив той мужской красотою, что заставляет баб рвать друг другу космы и совершать глупости с благословения ночного светила. Ресницы его дрогнули, и Змеелов признал:

– Но ты можешь стать хорошей колдовкой. Если будешь слушаться.

Он провел ладонью над зазеленевшими ветвями, и те, повинуясь безмолвному приказу, вспыхнули. Алые языки слизнули едва проклюнувшиеся нежные листья.

Когда пламя вошло в силу, Змеелов вынул из костра ветку покрупнее и, касаясь ею травы, обошел лагерь. Незримая черта повисла в воздухе. Ирга подошла пощупать, но колдун строго велел:

– Чтобы за круг ни ногой до рассвета, поняла?

– А если…

– Коли живот прихватит, за шалаш зайдешь.

Ирга вспыхнула:

– Да я про…

– А больше тебе ходить в чащу незачем. Уяснила?

Ирга поджала губы и кивнула.

* * *

– Ну что ты мельтешишь? Сядь!

Сам Змеелов устроился у костра так близко, что, казалось, бледная кожа его должна обуглиться, а Ирга в самом деле носилась вокруг: то снедь из торбы, что сунула волхва, разложить, то еще сухих дров притащить да от влаги спрятать, то просто взад-вперед пройтись, вглядываясь во мрак, шарахающийся от огня. И все чудилось, что Лихоборья темнота глядит в ответ.

– Хочу – и мельтешу. Тебе жалко, что ли?

– Жалко. Мешаешь.

– Чему? Не шибко ты занят.

Со стороны выглядело, словно колдун и вовсе дремлет. Веки смежил, ладони положил на землю. Да только глаза под опущенными веками двигались быстро-быстро, а тонкие пальцы впивались в траву, – не спал.

– Занят.

– Чем?

Девка поправила сползшую с рогатин одежу: что можно снять без стыда, они повесили сушиться, потому Ирга ходила в нижней рубахе, а Змеелов остался в одних портках.

– Колдую.

– Выдумал тоже! Сам ведь говорил: раз-другой Безлюдье позовешь – кони двинешь!

– Говорил.

Сырые ветви в костре потрескивали и нещадно дымили, рыжие всполохи лизали грудь Змеелова, располосованную шрамами, и его впалый живот. Он все еще был худ и бледен, но…

– И что же? Врал?

Колдун нехотя открыл глаза и повернулся к Ирге.

– Нет, – устало вздохнул он. – Ты вылечила меня.

– Я?!

– Ну, не вылечила… Лечишь. Твое колдовство… Отчего-то оно не забирает жизнь, как мое. Оно рождает ее. Быть может, ты мила Безлюдью или таков твой дар от рождения, но каждый раз, когда ты ворожишь или… кормишь меня…

– Оттого ты больше на покойника не похож! – догадалась Ирга. – И верно Айра говорила: хорошо поемши, никакая хвороба не пристанет!

– Поэтому, – сдерживая досаду, добавил Змеелов, – иди грибов собери или еще чего. А мне не мешай.

– Вот еще! Все грибы за чертой, а там Лихобор! Меня сожрет кто-нибудь!

– Да ты сама кого хошь… А, ладно.

Ирга села рядом и подтянула к себе разложенную на торбе снедь. Отломила кусок хлеба, кинула в огонь, сотворив благодарственный знак в воздухе. Еще кусок отложила – в лесу оставить.

– Стало быть, когда у самого сил нету, ты меня учишь колдовству, а как только появились… Нет уж! Рассказывай, что и как делаешь. Не то твоя ученица снова натворит дел. И как знать, не нарочно ли!

Он прикинул, каких бед от нее еще можно ждать, и счел за благо согласиться:

– Ладно. Только дай сначала пожрать.

– На. Лежит же все… Вот хлеб, вот лук, яйца, рыба…

– Нет, ты положи одно на другое и подай.

– Ишь чего удумал! Ты никак дите?

– Я колдун. И твой учитель. Делай, как говорю. Положи и подай. – Подумав, он поправился: – Нет… Лучше с рук меня покорми.

Ирга глаза выпучила. Она с рук разве что козлят малых кормила, когда у ихней мамки молоко пропало. Брала удой у соседки, обмакивала пальцы и давала сосать. А тут мужик взрослый!

– Ты никак ополоумел?!

– А ты никак учиться раздумала?

Ирга прикусила язык. Отломила кусок щуки, положила на хлеб.

– Не подавись только, – хмуро пожелала она.

– Там кости.

– Ну, вынь!

– А ты мне на что?

Сцепив зубы, Ирга взялась за рыбину.

– А охотник ты так себе, – пробурчала она.

Змеелов насупился:

– С чего это?

– Вон в шрамах весь. Небось, хорошо бы охотился, цел бы остался.

Колдун невольно прикрыл шрам у сердца:

– Это… не от охоты.

– От чего же тогда?

– Со шкодливой кошкой повздорил, – отрезал он. – Твое дело жратву готовить, а не лясы точить. Где там моя рыба?

Ирга скрипнула зубами:

– Да на! Подавись.

Змеелов нахально ухмыльнулся.

Кончив трапезу, он потянулся, как сытый кот.

– Доволен?

– Нет. Теперь бы еще перину да девку ласковую под бок… Ты, лягушонок, ласковая?

Ирга с вызовом ответила:

– А ты проверь!

– Понял-понял. Иного и не ждал, – усмехнулся он. – Теперь слушай, как я колдовал. Руки упри в землю. Вот так, да. Представь гадюку, какой она явилась тебе в видении.

Ирге это труда не составило: змеевица всплывала в памяти не раз и не два на дню.

– А потом что?

– Потом представь, будто смотришь ее глазами, и позови Безлюдье.

– И что будет?

– Если она поблизости, ты увидишь то, что видит она.

Колдовка вздрогнула. Поблизости в самом деле была змеевица. Жила в своей маленькой норе, рисовала узоры на стенах, ела хлеб. Тот же, который дала гостям с собою, чтобы те не оголодали. И что будет, если об этом узнает Змеелов? Ирга облизнула губы:

– Отчего же ты не поймал ее до сих пор, коли так умеешь?

Колдун помрачнел:

– Уметь умею. Но сил на такое заклятье у меня давно уже не хватало. Теперь же…

– Теперь я тебя откормила, – закончила девка. – И ты ее найдешь.

Слепой глаз Змеелова полыхнул зеленью.

– Если повезет, то и не только ее.

Девка задрожала всем телом, что не укрылось от колдуна.

– Замерзла?

– Д-да, – подумав, кивнула она. – Рубаха мокрая, и ветер… Сарафан не просох еще?

Он покачал головой, но бросил свое занятие и проверил.

– Как только что из озера.

Нехорошая придумка родилась у Ирги в голове. Такая, от которой стоило бы отказаться еще до того, как произнесла.

– Ты отвернись, пожалуйста, – попросила она. – Я разденусь. Мочи нет – холодно.

Колдун хотел что-то ответить, но поперхнулся воздухом и выполнил просьбу. Откашлявшись, буркнул:

– Чего я там не видел…

Но голос его выдал, что чего-то, что очень хотел, он все же не рассмотрел.

Ирга стянула рубаху и повесила подле остальной одежи. Порадовалась прозорливости волхвы, что положила ей с собой не только еды, но и небольшое одеяло, завернулась в него. Пролепетала, отчаянно краснея:

– Все…

Все мужики одинаковы! Будь они кузнецы, воины, землепашцы или колдуны. Он поворотился к ней и задеревенел. Глядел как пес, унюхавший кусок мяса. Казалось, в клочья порвет проклятое одеяло, прячущее от него желанное тело. На мгновение Ирга пожалела о содеянном и сделала шаг назад. Колдун покачал головой:

– Что трясешься? Думаешь, наброшусь на тебя? Я немало девок успел пощупать, лягушонок. Не думай, будто ты чем-то от них отлична.

Ирга задохнулась от злости. Она выпрямилась и расправила плечи.

– Тогда почему, – спросила она, – смотришь как зверь голодный?

Змеелов ответил просто:

– Зверь смотрит голодно, когда очень давно не ел. – Он подошел к ней вплотную, пальцами подцепил подбородок, заставив поднять голову, приблизил губы к губам и шепнул: – А ты очень красивая.

Но стоило Ирге забыться и потянуться к нему навстречу, сделал шаг назад и велел:

– А теперь иди спать, лягушонок. До утра гроза все равно не уймется.

* * *

Девка лежала чуть в стороне от костра, укутавшись в одеяло, как муха в паутину. Она поспала самую малость: самодельный лежак из еловых лап и листьев кололся и царапался, но шевелиться Ирга себе запретила. Пусть поганый колдун не думает, что она ворочается с боку на бок, терзаемая думами о нем! Пусть знает, что ей до него дела нет!

Однако через завесу опущенных ресниц она неотрывно следила за Змееловом. Следила и с каждым вздохом и ударом сердца сильнее желала, чтобы он снова к ней прикоснулся.

Гроза ушла в сторону и сменилась заунывным дождем. Выплакавшись, тучи стали прозрачны, и сквозь них виднелись звезды. Небесные светляки перемигивались в черничной бархатной вышине, а Змеелов тоскливо смотрел на них, как будто сам упал с этого неба и, переломав крылья, уже не в силах возвратиться. На мгновение Ирге подумалось, что все, пережитое колдуном, все, что лишило его здоровья, глáза и крепких мышц, сделало его необычайно красивым.

Она лежала, накрывшись одеялом, тихо-тихо, как мышка. От ровного дыхания не дрогнул бы даже дым дотлевающих угольев в костре. Но Змеелов безошибочно почуял, что она не спит, и резко повернул голову. В темноте его глаза вспыхнули зеленью: слепой ярче, зрячий тусклее.

– Что? – резко спросил он.

Наперво девке захотелось натянуть одеяло до самой макушки и не высовываться боле уже никогда. Но уж что-что, а скрывать страх Ирга умела. Она села и накрыла колдуна краем одеяла, как крылом. Тот дернул плечом, намереваясь скинуть ткань, но сделал это как-то неуверенно, и одеяло осталось на месте. Ирга подтянула колени к груди:

– Как ты стал колдуном?

– Не твое дело.

– Тогда и еду тебе готовить не мое.

Он покосился на нее с неприязнью, но Ирга могла бы поклясться, что мелькнуло на его лице и одобрение.

– Не нравишься ты мне, – заметил колдун.

– Я никому не нравлюсь. Такой уж уродилась. Ты ответишь?

Колдун вдруг подался к ней и завалил на спину, навис сверху. Ирга и не дернулась – не было в его движении ни малейшей угрозы. А Змеелов наклонился и выдохнул ей в лицо:

– Встреться ты мне раньше, я бы тебя воспитал, чтоб не болтала.

Странная лихорадка овладела колдовкой. Она приподнялась на локтях, упираясь грудью в грудь. Колдун тоже не отстранился.

– Это как же? – с вызовом спросила она.

А он возьми и ответь:

– Рот бы тебе занял…

Последнее слово захлебнулось поцелуем. Что уж скрывать, прежде наглого колдуна никто не целовал Иргу. Так не целовал. И каждым прикосновением он заново открывал для нее мир. Тонкие пальцы, в которых таилось куда больше силы, чем могло показаться, потянули одеяло, и то оголило плечи. Губы скользнули вдоль шеи мягко, но почти сразу вернулись и впились с такой жадностью, будто всего прекрасней для них был вкус девичьей кожи. Ирга вскрикнула: поцелуй расцвел алым болезненным следом. Но когда колдун, тяжело дыша, хотел отодвинуться, она обвила его руками и ногами, с силой прижала его лицо к плечу.

– Целуй! – приказала колдовка, и колдун подчинился; да и кто посмел бы ослушаться?

Она извивалась под ним и всего больше хотела обнять всем своим телом так крепко, чтобы и помыслить не смел ни о ком другом. Окажись кто рядом, нипочем не сумел бы разделить прильнувших друг к другу мужчину и женщину. Змеелов покрывал ее поцелуями: легкими, как дуновение ветра, болезненными, как удары. Отвыкшие ласкать ладони оставляли синяки на бедрах, а Ирга отвечала тем же, кусая и царапая, чая шкуру содрать с колдуна, лишь бы стать еще ближе.

– Мой! – простонала она. – Будешь… мой!

Змеелов замер:

– Что? Что ты сказала?

Тогда-то Ирга поняла, как глупа оказалась! Поддавшись неизведанному чувству, повторила самое пугающее и прекрасное, что видела когда-либо, – слова змеевицы, обнимавшей любовника на мягкой перине. Слова, которых ей, Ирге, знать никак не полагалось.

Колдун сжал ее обнаженные плечи, на которых все еще алели следы поцелуев:

– Что ты сказала?!

Столько отчаяния и… страха отразилось на его лице, что Ирга не сумела бы соврать.

– Вырвалось… – пролепетала она.

– Где ты услышала эти слова?!

Тонкие пальцы давили что есть мочи, но боль, не смешанная со страстью, удовольствия не приносила. Ирга рванулась, но он удержал.

– Пусти!

– Отвечай!

– Мне больно!

– Сделай я то, о чем ты только что просила, было бы больнее! Так что, мне продолжить?

Ирга попыталась отползти:

– Перестань…

Но Змеелов, почуяв добычу, не отступал. Он поймал ее руки и завел их над головой:

– Ну?!

Девки бывают разные. Одна на месте Ирги заплакала бы, запросила пощады и рассказала все, что требуют. А после еще бы и извинялась. Другая распалилась бы сильнее прежнего. Третья обмерла бы, не в силах противиться.

Ирга уродилась иной. Она стиснула зубы, извернулась и шарахнула колдуна сначала по голени, а когда тот отодвинулся, спасаясь от ударов, добавила коленом промеж ног. Мужчины тоже все разные. Но, получив заветный удар, воют одинаково. Это Ирга уже усвоила.

Освободившись от захвата, она и не подумала бежать. Да и Змеелов не спешил дальше ее запугивать: уже сам понял, что хватил лишку. Изрядно времени он пролежал молча на боку, восстанавливая дыхание. Ирга успела снова развести костер и достать из сумы еды. Ночь выдалась зябкая, а сырости на острове всегда хватало. С собою волхва положила им немало снеди, но нелегкая дернула предложить Змеелову вареных яиц. Тот глянул озверело, но взял. И тогда только Ирга заговорила. Спокойно, будто ничего и не случилось.

– Когда наши пришли тебя бить, ты много колдовал. Я помогала тебе тем утром, помнишь? И случайно… а может, и нет… заглянула в твой мертвый глаз.

Колдун старался на Иргу не глядеть. Казалось, все существо его сосредоточилось на белых скорлупках. Он собирал их в пригоршню и бросал в огонь.

– Что ты видела?

– Тебя. Ее. – Пересилив себя, Ирга вновь села рядом с колдуном и положила ладонь на его запястье. – Кем змеевица была тебе?

Колдун низко опустил голову:

– Она была моей женой. И стала первой, кого я убил.

Она носила имя Асса. Любой, кто смотрел на нее, сразу понимал: не из Людья красота этой женщины. Но тот, кому суждено было стать Змееловом, ослеп и оглох от любви. Она танцевала в харчевне в большом городе. И каждый, кто встречался с ней, клялся, что сумел выкупить ночь любви. И каждый лгал, потому что Асса любила не за деньги. Она любила за кровь.

Загорелая, гибкая, плавная, с волосами, стекающими по плечам, подобно медовой сливовой смоле, – желанная награда для богатея, а может, и для заморского гостя. Но почему-то она выбрала его…

Змеелов тогда не был Змееловом. Глупый мальчишка, отпрыск знатного, но обедневшего рода, не способный одарить Ассу золотом или одеть в парчу. Быть может, она тоже любила его?

В первую ночь она приложила палец к его губам, взяла за руку и увела к комнатам, которые держал для постояльцев харчевник. Погасила масляную лампу и сделала то, о чем не в силах позабыть ни один мужчина. Она не произнесла ни слова, а наутро исчезла.

Когда он явился на следующий вечер, Асса с улыбкой шепнула:

– Вернулс-с-ся.

А он ответил:

– Вернулся за тобой.

Больше она не плясала в харчевне, хотя многие, да и сам хозяин двора, сулили хорошие деньги, согласись она еще хотя бы на один танец. Но с тех пор Асса плясала только для него. А жрец, завороженный колдовской красотой, благословил брак вопреки воле родичей Змеелова.

Он любил ее, как только может мужчина любить женщину. Ласкал ночами, поклонялся, как богине, ступившей на землю. Изгнал из дома друзей, недостойных смотреть на красавицу Ассу. Потерял отца и мать. И не видел, не желал видеть следы крови на ее рукавах, обманывал себя, ощущая вкус смерти в поцелуях. Прикидывался, что не чует запаха руды.

Он остался один задолго до того, как стал Змееловом. Некому было пресечь безумие, завладевающее его рассудком день за днем, и ненависть, жрущую его изнутри. Ненависть к слабому, влюбленному и ослепшему человеку.

Скоро она перестала притворяться. Алые лужи оставались на пороге, клюквины крови вели в опочивальню, обрывки одежды, пахнущей ужасом и яростью, валялись по дому. Потом стали появляться тела. Асса смотрела на них и улыбалась. А он… он был ее мужем. Он снова и снова сжигал их, закапывал, прятал, пока не стало казаться, что ладони сплошь покрыл багрянец.

Все закончилось, когда она притащила с собой ребенка. Совсем мальчишка, он стоял перед ней на коленях и глядел с разинутым ртом, как на величайшее чудо. Тогда же впервые по-настоящему рассмотрел ее и он. Асса не желала золота: оно было ей ни к чему. Ведь черную чешую и без того украшали золотые блики. Красота Ассы была колдовской, потому что она сама не была человеком. Змеевица протянула к супругу руки, а хвост обвился вокруг ног мальчишки.

– Милый! Милый! – позвала она. – Иди же ко мне!

Меч, который он нащупал, принадлежал другому. Одному из тех, кого Змеелов хоронил. Но рукоять легла в ладонь как родная.

– Отпусти ребенка, – глухо сказал он.

– Милый! Ну что же ты? С-с-сядь рядом.

Как хотел он подчиниться! Как хотел оставить в пустой голове лишь один голос – ее.

– Отпусти ребенка, – повторил он.

Она показала зубы. Золотые, как блик на черной чешуе.

– Вместо него будут другие. Я прикажу – и ты сам приведешь их ко мне.

– Отпусти. Ребенка.

Гибкий хвост скользнул по полу. Освобожденный от хватки, мальчишка сморгнул морок и закричал. Асса улыбнулась так, как умела лишь она:

– Зас-с-с-ставь меня.

Он никогда не рубился ни до, ни после. Лишь в тот единственный раз. Раз, когда он рассек тело своей жены.

Он говорил, не отрывая взгляда от алых языков пламени в костре, и казалось, что тот огонь пляшет не на угольях, а в его собственной груди. Пляшет, облизывая почерневшее от копоти нутро, терзает, требует нового корма. Да только кормиться больше нечем: внутри у Змеелова не осталось ничего.

Ирга облизала пересохшие губы, села с ним рядом и тоже уставилась в огонь.