12.

Прошлое возвращается. Под маской. Я усиленно размышляю. В глазах плывёт. Похоже, Путь вымощен зловещими намёками. Фанаты называют «Вермиллион» загадкой. Но что вообще значит «под маской»? Нужно пойти и обыскать дом, комнату за комнатой, один пыльный угол за другим, пока что-то не привлечёт моё внимание…

Где-то хлопает дверь, раздаются торопливые шаги. Несмотря на ранний час, Кашор-хаус оживает. Моё первоначальное намерение выйти из комнаты в надежде продвинуться по Пути слабеет: не было желания сталкиваться с Эразмом и съёмочной группой. Я об этом не подумала. В Кашор-хаусе невозможно уединиться. Хотя живые люди удерживают на расстоянии мрачных призраков прошлого, они мешают, когда пытаешься раскрыть личную тайну.

Я корчу рожу ноутбуку, в глубине души опасаясь получить ответ, и тут в дверь стучат.

Я вздрагиваю.

Стучат снова, дальше по коридору.

– Через полчаса собираемся внизу! Кто опоздает на завтрак, сам виноват!

Кто-то обходит комнаты, собирая любителей поздно вставать. Это неприятно, но неизбежно. Я не на каникулах, и моё время не принадлежит мне одной. Повезло, что я урвала хоть час на сидение в интернете. Однако теперь меня ждут дела.

Я разлогиниваюсь и стираю историю поисков. На всякий случай.

Выйдя из комнаты, я вежливыми кивками здороваюсь с членами съёмочной группы. Их любопытные взгляды я игнорирую, стараясь не задумываться о том, кто из них «вэшник». Но я чувствую, что все следят за мной, буквально буравят взглядами. К счастью, можно хоть немного отвлечься: снизу доносится лязг посуды, пахнет едой.

С Артуром я не сталкиваюсь. Это меня одновременно и радует, и удручает. Нам есть о чём поговорить. Точнее, я хочу задать ему кое-какие вопросы. Он на Пути – и, похоже, верит в сверхъестественное. Интересно, что Артур думает о загадочном исчезновении Лейлы. Вдруг я не единственная, кто находился в разделе «Лейла Галич жива» в ту минуту, когда появилось её фото на пороге Кашор-ха-уса? Насколько мне известно, никто, кроме меня, не пытался обратиться в полицию.

Артур Сойер пробуждает во мне подозрения и любопытство. Интересно, сколько Знаков он уже получил, как далеко продвинулся по Пути и чего надеется достичь.

Войдя в столовую, я миную место вчерашней катастрофы. Если в спальне у меня просто холодно, то здесь настоящий мороз. Солнечный свет, который льётся сквозь окна в частых переплётах, ничуть не греет.

Не считая круглой дыры в потолке, из которой торчат провода, ничто не напоминает об испорченном ужине. Но хоть в столовой и прибрано, моё нездоровое воображение упорно рисует грязные пряди волос, которые свисают из отверстия.

Я торопливо иду дальше.

В столовой Мириам и ещё двое доедают завтрак. Вероятно, они присутствовали вчера за ужином, но я ни на кого особо не обращала внимания.

Хриплым чужим голосом я приветствую троицу за столом. Мириам смотрит на меня и улыбается, как будто намекает, что мы подруги или нас объединяет общий секрет. Но это, мягко говоря, не совсем так. Со вчерашнего дня мы и пятью словами не обменялись.

Разговор за столом замолкает; под пристальными взглядами я иду к огромному буфету. Нужно отдать должное Эразму, при всей его скрытности и чудаковатости на еду он не скупится. Омлет, яичница, яйца всмятку. Выбирай что хочешь. Свежие ломтики фруктов красиво уложены кругами. Хлеб тоже свежий, явно местной выпечки. В слегка запотевших графинах – холодный сок. Этот современный завтрак не соответствует старинной атмосфере Кашор-хауса, с его паркетом в ёлочку и окнами, сквозь которые струится мягкий свет. Здесь больше уместны венские булочки и чёрная икра, нечто нелепо дорогое.

Гул моря сегодня слышен лучше – он вносит свою ноту в пеструю атмосферу дома. Внутренне содрогнувшись, я вспоминаю серебристую пыль, покрывающую стол, еду и мои руки. Никогда не забуду падение люстры.

Я кладу в тостер кусок хлеба и беру чистую тарелку. Что бы там ни было, аппетита я не лишилась.

Сев за стол, я смотрю на Мириам и остальных и чувствую себя соискателем на собеседовании, которого сейчас засыплют вопросами. Словно ощутив мою тревогу, Мириам вновь улыбается. Очки у неё сложены и зацеплены за воротник рубашки. Без них она выглядит моложе, а поначалу я решила, что ей под сорок. Не такая уж загадочная, вполне приветливая. Эта спокойная добродушная женщина не похожа на вчерашнюю Мириам, без устали таскающую за мной камеру.

Совсем растерявшись, я едва слышу, как Мириам представляет мне коллег. Немолодой бледный мужчина по имени Айвор, сидящий справа от неё, – звукорежиссёр, а смуглая девушка, которую зовут Райна, – гримёр. Она ненамного старше меня. У Райны глубокие карие глаза с очень внимательным взглядом.

– Сегодня я к тебе прицеплю автоматический микрофон, – говорит Айвор вместо приветствия. – Очень чувствительный, ловит даже шёпот. Может быть, он услышит то, чего нет…

Он загадочно улыбается.

– Да, интересно, – говорю я, хоть меня и потряхивает.

Я приступаю к яичнице. Райна, видимо, хочет что-то сказать. Я поворачиваюсь к ней, однако она продолжает молча меня разглядывать.

– Я что, испачкалась? – спрашиваю я, жуя.

Она вздрагивает всем телом. Надо же, как я её напугала.

– Простите, – говорю я, посмеиваясь. – Вы так пристально смотрите…

– Ох, извини, – она усиленно моргает, словно пытается стряхнуть остатки сна. – Очень приятно наконец с тобой познакомиться. Мы вчера не успели толком пообщаться. Я очень этого ждала, то есть знакомства… прости, я, кажется, говорю глупости.

У неё лёгкий славянский акцент. Болгарский или сербский, наверное.

Райна краснеет. Она так и пышет жаром. В чём дело? Райна просто нервная или разволновалась в моём присутствии? Весь этот дом – пороховая бочка, а я – зажжённый фитиль.

Я решаю не придавать её странностям особого значения. Впрочем, меня тревожит мысль об общении с многочисленными незнакомцами из съёмочной группы Эразма. Когда полиция вскрыла дверь в комнату Лейлы в общежитии, стены были испачканы кровью. Ей начертили оккультные символы и знаки. Впрочем, судя по полицейскому отчёту, Лейла потеряла не так много крови, чтобы умереть.

Установить, был ли в тот вечер в её комнате кто-нибудь ещё, так и не удалось. Но даже если полиция не сумела найти подозреваемых, вполне вероятно, что на Лейлу кто-то напал. Пролилась кровь. А потом она убежала, села в загадочную машину и уехала в Кашор-хаус. Одна? Её преследовали? Цифровой след Лейлы в ту ночь был обрывист и непоследователен.

Я пытаюсь придать лицу нейтральное выражение. Райна, кажется, человек безобидный.

– Хорошо, что «Вермиллион» нас всех собрал, – говорю я, чтобы немного её успокоить.

Однако моё бесстрастное заявление производит противоположный эффект. Райна ахает, Айвор восклицает: «О господи!» и отводит глаза. Только Мириам сохраняет спокойствие, во всяком случае на первый взгляд.

– Что? – спрашиваю я, недоумённо пожав плечами, хотя, кажется, знаю ответ.

– Нам запрещено произносить это слово, как минимум во время съёмок, – объясняет Мириам, изогнув бровь.

Я качаю головой.

– Серьёзно? Вы что, верите в эту чушь?

– Лично я – нет, – говорит Мириам. – Но вчера, когда рухнула люстра, многие передумали. Этот дом… умеет убеждать.

Не знаю, что и сказать.

Перед уходом Айвор наполняет кофе огромную термокружку. Без молока и сахара. Когда он удаляется, все как будто мрачнеют. Райна по-прежнему тревожно поглядывает на меня; взгляд Мириам делается стальным, а губы решительно сжимаются. Эразма я не вижу, но он явно неподалёку: из коридора доносится его звучный голос. Я торопливо доедаю и вслед за Мириам и Райной выхожу из столовой.

Странно снова оказаться здесь, в этом доме, при ярком свете дня. Пусть даже мои воспоминания о Кашор-хаусе окутаны мраком, умом я понимаю, что дом не перестаёт существовать, когда солнце на небе. А ещё как-то неловко расхаживать по роскошному особняку в джинсах и свитере. Но, впрочем, мы все неуместны в этом богатом доме с его яркой и зловещей историей. Нам нужно было нарядиться в дорогой шёлк и туфли, сшитые итальянскими мастерами, а не в джинсы и кеды.

– Так, друзья, рад всех видеть… – говорит Эразм, когда я присоединяюсь к компании, стоящей вокруг него.

Он смотрит наверх и грозит лампе пальцем. Съёмочная группа смеётся.

– Ну и вечерок вчера получился, а? – невозмутимо продолжает он. – Некоторые уже в курсе, но на всякий случай повторяю: чтобы не гневить призраков, давайте во время съёмок воздержимся от употребления слова на букву В. Так. Если это понятно, поехали дальше, у нас сегодня много дел…

За спиной у Эразма я замечаю Артура; он стоит, прислонившись к стене и полузакрыв глаза. На нём чёрные брюки и тёмно-серая футболка, волосы ещё влажные после мытья. Его глаз мне не видно, но выглядит Артур уставшим. Интересно, он хоть немного поспал?

Как будто ощутив мой взгляд, он открывает глаза, поворачивает голову и смотрит на меня. Я почему-то пугаюсь. Сердце начинает колотиться. Я приподнимаю руку, чтобы помахать ему, но тут кто-то встаёт между нами, заслоняя Артура.

Тогда я делаю вид, что подняла руку, просто чтобы почесаться.

Договорив, Эразм направляется ко мне. Артур шагает за отцом.

– Как спала, София? – спрашивает режиссёр.

Вопрос невинный, но глаза у Эразма подозрительно поблёскивают. Наверняка он надеется, что я расскажу нечто сенсационное, то, что можно включить в фильм.

Мириам, словно по команде, отделяется от толпы и поднимает камеру на плечо. Холодный глаз объектива направлен на меня.

– Как и думала, – отвечаю я, натянуто улыбнувшись. – Беспокойно, в окружении призраков.

Артур фыркает и живо прячет ухмылку. Его отец не в том настроении, чтобы шутить. Складки на лбу у Эразма стали глубже, а глаза, как и у сына, обведены красными кругами. В чёрной бороде режиссёра виднеется седина, которую я не заметила накануне.

– Я регулярно убеждаюсь, что крепче всего спят люди с нечистой совестью, – говорит Эразм, и я не сразу понимаю, что он шутит. – Рад, что ты выспалась. Призраки Кашор-хауса устроили мне неприятную ночь.

Он трёт глаза и отводит со лба вьющиеся волосы.

Артур отворачивается, когда я пытаюсь поймать его взгляд. Остаётся лишь гадать, что Эразм имеет в виду. Я готова пойти на некоторые уступки в отношении Пути, на что угодно, лишь бы найти Лейлу, но привидений не существует, на этом я стою твёрдо. Я отлично знаю, что все зловещие явления, какими бы реальными они ни казались во время съёмок «Вермиллиона», были просто спецэффектами.

– У нас полно дел, – говорит Эразм, приободряясь. – Артур, отведи Софию в гримёрку.

Он поворачивается ко мне и добавляет:

– Сценария, может, и нет, но определённый порядок есть, – Эразм постукивает себя пальцем по лбу. – И я думаю, что надо не мямлить, а взять быка за рога. Сегодня будем снимать сцену в Гардеробной.

У меня стынет кровь в жилах.

Близится буря. Что-то будет.

Мысленно я слышу голос Лейлы – повторяющуюся запись автоответчика: «Ты знаешь, что делать».

13.

– Сколько Знаков ты уже получил? Как далеко по Пути… – начинаю я, когда мы остаёмся одни.

Артур ведёт меня в гримёрку, пока Эразм обсуждает с Мириам какие-то ракурсы. Судя по взгляду, который он бросил на меня на прощание, «ракурс» означает «не при Софии».

– Подожди, – шепчет Артур, бросив взгляд на камеры, которые висят под потолком.

Кашор-хаус так и кипит, все суетятся, что-то несут, куда-то бегут, а мои собственные движения кажутся неестественно медленными. Как будто я бреду по болоту, с каждым шагом погружаясь глубже и глубже. Что ждёт меня сегодня в баронской Гардеробной? Даже и знать не хочу.

Я радуюсь, когда мы добираемся до гримёрки. Она занимает прямоугольную комнату без окон, в дальнем конце коридора. Когда-то это, видимо, было кладовкой. Теперь она заставлена напольными вешалками. В мешанине цветов и тканей я замечаю нечто ярко-красное, но, прежде чем я успеваю присмотреться, кто-то двигает вешалки, и красное исчезает.

Это костюмы… маски. Нет ли здесь чего-нибудь, что связано со Вторым Знаком? Жаль, Артур замыкается, едва речь заходит о «Вермиллионе».

Крошечная раздевалка находится рядом, и там же – туалетный столик.

– София, это Серж, царь и бог гардеробной. Он много лет работает с папой, – говорит Артур, представляя мне сухопарого мужчину с необыкновенно красивыми волосами до плеч. Они от природы лежат волнами.

Я жму ему руку. Серж поправляет Артура:

– Когда снимали «Котлован», Эразм меня уволил.

– За что? – с искренним интересом спрашиваю я.

– Дорогая моя, я просто посмел выразить собственное мнение, – отвечает Серж с беззаботной улыбкой. – Сама знаешь, какими тиранами бывают режиссёры. Или молчи, или ночуй под мостом.

Серж довольно мил, но я предпочитаю вежливо улыбнуться и не развивать тему. До сих пор я не имела дела с режиссёрами, за исключением собственной сестры. Сомневаюсь, что это можно считать нормальным опытом. Лейлу не назовёшь нормальной девушкой. Мягко говоря.

– Не будем о грустном, – продолжает Серж, мгновенно переходя на деловитый тон. – Я подобрал тебе кое-что уникальное.

Он указывает на ближайшую вешалку, на которой висит самая разная одежда старомодного вида.

– Я не знала, что мне надо будет переодеваться, – говорю я, глядя то на Сержа, то на Артура.

Артур невинно жмёт плечами, а Серж тут же берётся за дело. Он снимает с вешалки одно из платьев и протягивает мне.

– Не отказывайся, пока не померяешь. Клянусь, ты себя не узнаешь.

Если Серж полагает, что эта мысль меня обрадует, он сильно ошибается. Я беру платье, и по моей спине ползёт неприятный холодок.

В результате стараний Сержа я становлюсь похожей на невесту Дракулы. Босые ноги мёрзнут на полу. Кружевной ворот давит на шею, подол волочится сзади.

Понятно, почему Серж выбрал именно это платье. Я в нём кажусь не вполне живой.

Райна покрывает мои лицо и шею светлой полупрозрачной пудрой, которая явно не подходит к моему тону кожи. В ответ на мои возражения Райна вежливо цитирует инструкции Эразма. Её утренняя нервозность сменилась стальной уверенностью профессионала. Кисточкой она владеет, как рыцарь мечом. Точные движения и минимум колебаний. Пока Райна меня красит, а Серж подкалывает платье крошечными булавками, я чувствую себя куклой, наряженной, накрашенной, готовой войти в какую-то зловещую игру. Полагаю, так оно и есть.

Что бы Эразм ни приготовил для меня сегодня, это, несомненно, будет страшно.

Я напоминаю себе, что должна сосредоточиться на Втором Знаке. Привидений не существует, а вот исчезновение Лейлы вполне реально, и её возвращение, вероятно, зависит от того, сумею ли я расшифровать Знаки, как это делают «вэшники». Гардеробная играла такую важную роль в «Вермильоне»; если я там побываю, то смогу всё хорошенько разведать, вне зависимости от того, верю я или нет в Знаки и в Путь. Тем не менее, когда Серж и Райна меня отпускают, думаю я только об одном: какой эффект окажет на остальных мой новый облик.

Съёмочная группа, стоящая в коридоре, в том числе Мириам, ахает и восхищается. Выгляжу я впечатляюще.

Артур замирает, когда я, в кружевной ночнушке, устремляюсь к нему.

– Потрясающе, – говорит он, внимательно оглядывая меня с ног до головы.

Он краснеет, я тоже. Но, видимо, погребальный макияж Райны надёжно скрывает мой румянец.

– У тебя странный вкус, – замечаю я, втайне польщенная.

Прежде чем Артур успевает ответить, подходит Эразм. Режиссёр вообще не реагирует на моё преображение.

Он ведёт меня по коридору к баронской Гардеробной. Я хочу обернуться и посмотреть, идёт ли Артур за нами, но пышный кружевной воротник мешает двигать головой.

Наша маленькая процессия останавливается перед знакомой дверью. Когда я жила в Кашор-хаусе с Лейлой, баронская Гардеробная была замурована – дверь скрывалась за слоями обоев. Сестра утверждала, что нашла её случайно. У меня не было причин ей не верить.

Если Эразм хочет эффектно повторить прежние сцены, нужно ждать ночи. Как только я об этом думаю, начинается дождь, и свет меркнет. Такая погода подобает Шотландии, а не солнечной Калифорнии. Эффект поразительный. Делается почти так же темно, как пять лет назад, когда я вошла в баронскую Гардеробную, чтобы умилостивить Лейлу. Разница лишь в том, что сегодняшним сумеркам тонированные стёкла придают фиолетовый оттенок.

– На, держи, – Артур, нагнав меня, протягивает старинный фонарик.

От прикосновения его пальцев, мягких и тёплых, я вспыхиваю.

Фонарик, который состоит из выпуклой линзы и металлической трубки, напоминает предмет из книжки Жюля Верна. Я его включаю, и на стене возникает тусклый кружок света.

– Вдруг понадобится. Настоящий фонарик начала прошлого века. Но горит недолго, – объясняет Артур.

Я направляю луч ему в лицо и спрашиваю у Эразма, который слушает наш разговор:

– Что я должна делать?

Я стараюсь говорить убедительно, но это наигранная храбрость. Внутри я дрожу.

– Просто веди себя естественно, – просит он. – Я хочу, чтобы эта сцена повторяла оригинал. Нужна твоя натуральная реакция.

Его ответ меня мало радует, но Эразм, во всяком случае, деликатнее Лейлы. Та обычно ни слова не говорила, прежде чем начать съёмку; большинство сцен начинались точно сами собой, как правило, ночью. Потом, впрочем, Лейла всё объясняла и хвалила меня.

Женщина из съёмочной группы приближается к закрытой двери Гардеробной, держа в руках хлопушку.

Стук хлопушки напоминает падение ножа гильотины. Но не чья-то голова катится прочь, а моё сердце рвётся из груди.

– «В», возвращение, сцена в Гардеробной, дубль один, – объявляет женщина с хлопушкой.

Съёмки начинаются.

Одной рукой я берусь за ручку двери, другой сжимаю фонарик так, словно от этого зависит моя жизнь.

Осторожно коснувшись ручки в форме лебедя, я понимаю, что дверь не заперта. Я легонько нажимаю, и она открывается, впуская меня в Гардеробную.

14.

Вокруг меня словно образуется вакуум. Всё исчезает. Пол леденит босые ноги. Я слышу только своё неровное дыхание.

«Успокойся, успокойся, успокойся».

Я делаю глубокий вдох и медленно выдыхаю.

Эразм и остальные не идут за мной в Гардеробную. Конечно, там полно скрытых камер – на стенах и в углах, – но мне кажется, что я совсем одна и могу действовать, прислушиваясь к инстинктам. Жаль, инстинкт сейчас велит мне закрыть глаза, повернуться и бежать.

Я делаю ещё один глубокий вдох и удерживаю его, пока лёгкие не начинают молить о пощаде.

В комнате душно и темно – темнее, чем в коридоре.

Когда глаза привыкают к темноте, я начинаю различать формы предметов, затем оттенки.

Это мой шанс обнаружить Второй Знак. Для меня он важнее, чем планы Эразма. Но я понятия не имею, какую форму Знак обретёт.

Включённый фонарик кусками освещает комнату. Я вижу разнообразные предметы реквизита, лежащие аккуратными рядами и покрытые пылью. Это помещение выглядит так, как я его помню. Но…

Сама не знаю, где мои подлинные воспоминания, а где образы, которые внушила мне Лейла. Всё в памяти перемешалось.

Я не в силах к чему-то здесь прикоснуться.

В детстве эти предметы меня пугали. Я думала, это настоящие части тел. Глаза. Носы. Скальпы. Я сочиняла ужасные истории, пытаясь объяснить себе назначение Гардеробной. Барон как глава секты, которая похищает невинных людей и терзает их, отсекая то нос, то ухо… Участвовала ли Адриана в каких-нибудь тёмных делах? Трудно представить балерину в образе кровожадного чудовища, но внешность бывает обманчива.

Теперь, оглядываясь, я понимаю, что это просто муляжи. Картон, пластмасса и прочее, что нужно актёру для преображения.

Маски.

Я рассматриваю стены. Они закрыты занавесами. Я знаю, чтó за ними. Я отодвигаю ближайший, и он падает на пол, подняв тучу пыли. Когда пыль оседает, с моих губ срывается испуганный возглас.

На меня смотрит привидение.

Понятно, почему Райна не позволила мне посмотреться в зеркало.

Эразм сам сказал, что хочет запечатлеть мою искреннюю реакцию. Меня соответственно нарядили и загримировали.

Наводя на зеркало дрожащий луч фонарика, я стараюсь не морщиться.

Платье цвета слоновой кости в сочетании с заупокойным макияжем придаёт моей коже болезненно-бледный оттенок, глаза кажутся бездонно-чёрными.

Я наклоняю голову с боку на бок, опускаю её, поднимаю, и призрачный двойник в точности повторяет мои движения. Я выдыхаю и вижу в зеркале, как моё дыхание паром повисает в воздухе.

Когда я жила здесь с Лейлой, мои страхи и кошмары приходили извне. Жуткие создания Лейлы находились вне меня. Никогда источником страха не была я сама. Теперь я вижу себя в этом погребальном наряде – и мне жутко.

Я снимаю, одну за другой, остальные занавеси, дёргая с такой силой, так что ткань рвётся. В бесконечных зеркалах я вижу свои многочисленные отражения. Пари держу, Лейла знала подлинное назначение этой комнаты. Я догадалась далеко не сразу. Баронская Гардеробная – психомантиум, особое место для общения с духами. Теперь я это знаю. И всё-таки не понимаю, зачем тут разнообразный театральный реквизит и как Гардеробная связана со Вторым Знаком.

Не обращая внимания на зеркала, я рассматриваю разложенные на столах предметы в поисках знакомых прямоугольных очков. Вот они, между кудрявой рыжей бородой и маской чумного доктора. Интересно, те ли это самые очки, в которых Лейла танцевала, размахивая неверным лучом фонарика. Почему бы не устроить представление для Эразма и прочих? Я надеваю очки, и комната плывёт. Не помню, были ли в них раньше линзы с диоптриями.

За спиной у меня раздаётся шипение, и я замираю.

Жёсткий высокий воротник сжимает мою шею. Я медленно поворачиваюсь, отчасти ожидая увидеть на полу клубок змей.

Комнату наполняет белый дым.

Сухой лёд. Так делала Лейла, окутывая загадочным дымом все мои встречи с Вермиллионом. Как будто алый призрак, показываясь мне, приносил с собой частицу иного мира. Но, каким бы правдоподобным этот дым ни казался, я знала, что он не настоящий. Знала тогда и знаю теперь. Сухой лёд. Сухой лёд. Я цепляюсь за эту рациональную мысль, как за соломинку. Где Эразм спрятал сухой лёд? Дым как будто течет из-под пола и с потолка одновременно. Сердце колотится у меня в груди, и страх пересиливает логику.

Когда в дверях, окутанный дымом, возникает алый силуэт, я едва дышу. Облизнув губы, я чувствую вкус крови.

Не почует ли она кровь, как акула?

Я стою, замерев от ужаса, а комната продолжает наполняться густым дымом, искажающим очертания. Я срываю очки. Вермиллион загораживает выход. Неподвижная красная фигура, окружённая неестественным туманом. Чудовище моего детства наконец пришло за мной. Жуткое чучело, которое смастерила Лейла. Но призрак выглядит правдоподобным! Я смотрю на него, он на меня. Этого мгновения я всегда ждала и всегда боялась.

Мы оба отражаемся в зеркалах – алый призрак и белый призрак, помноженные на тысячу.

Не будь он каменно-неподвижен, то напоминал бы живое существо. Длинные спутанные волосы закрывают почти всё лицо. Вода капает с рваного красного платья, облепившего измождённое тело. Вокруг грязных босых ног собираются лужицы. Тем не менее выглядит покойная балерина не так, как я помню. Что-то не то.

Она не настоящая. Конечно. Она и не может быть настоящей. Эразм говорил про спецэффекты. Это фокус. Мастерски сделанный манекен.

Паралич ужаса проходит.

Но тут вдруг манекен дёргается.

Вздрогнув, я делаю шаг назад и путаюсь в собственном подоле. Руки у меня сами собой взмывают в воздух, как крылья испуганной птицы.

Это Знак, которого я ждала? Второй Знак? Вермиллион вернулся из прошлого, чтобы отвести меня к Лейле?

Борясь со страхом, я шагаю к призраку.

Тот отступает, выходя из комнаты в коридор. Странно.

В порыве храбрости я следую за ним. Привидение поворачивается и выходит, чуть слышно переступая ногами. Кажется, что это сон, но проснуться я не могу.

Что-то не так. Настоящий Вермиллион так бы не поступил. Вермиллион Лейлы преследовал меня, а не убегал. Борясь с неудобным платьем, я выхожу из Гардеробной. В коридоре ни Эразма, ни Артура, ни Мириам. Все исчезли, оставив меня наедине с пугливым призраком, который спешно удаляется. Если это робот, то он движется очень реалистично. Однако я не вижу ни проводов, ни других признаков дистанционного управления.

Я прибавляю ходу и нагоняю привидение у замурованного входа в западное крыло. Для местного духа оно слишком плохо ориентируется в доме.

Я протягиваю руку и замираю, не успев его коснуться.

– Ты кто? – спрашиваю я.

Призрак слышит меня? Или это плод моего воображения? Я жду, что в любую секунду Вермильон растворится, исчезнет в эфире, однако он остаётся… несомненно, настоящий.

В детстве мои встречи с Вермиллионом проходили как во сне, окутанные туманом. Я знала, что призрак не настоящий, не в том смысле, как бывают настоящими люди. Но не был он и полностью нематериальным. Лейла ничего толком не объясняла, но я думала, что она привязала верёвочки к старому манекену. Только благодаря съёмкам в темноте это жуткое чучело казалось убедительным. При беспощадном свете дня оно никого бы не напугало.

А сейчас передо мной нечто совсем другое. Грудь у призрака быстро поднимается и опускается. Я слышу его дыхание, чую запах пота. Когда он пытается отодвинуться, я хватаюсь за рукав истлевшего платья. Призрак сопротивляется – и я слышу треск.

– О… – говорю я, глядя на кусок красной ткани, который остался у меня в руке, потом на лицо Вермильона, полускрытое растрёпанными волосами.

Загнанный в угол призрак смотрит мне в глаза и усмехается.

– Снято! – восклицает у меня за спиной Эразм.

Слышатся аплодисменты и шаги.

– Серж будет злиться. Это же антиквариат, – говорит мнимый призрак, отводя волосы с лица.

15.

Я у себя в комнате и так злюсь, что впору крушить стенку.

Я уже сжимаю кулак, но страх сломать руку меня останавливает. Любая травма положит преждевременный конец моему визиту. Как бы я ни злилась, возвращаться домой я ещё не готова. Исключено.

Вместо этого я пинаю кровать, да так, что удар отдаётся в костях.

Я чувствую себя обманутой, да, но злюсь ещё и потому, что надеялась увидеть… настоящее привидение.

Это пугающая мысль: в глубине души я готова признать, что Лейла исчезла по сверхъестественной причине. Самые рациональные люди временами жаждут мистических объяснений. Моя мама, убеждённая атеистка, повесила над кроватью ловец снов, поскольку во время работы в Кашор-хаусе её мучили кошмары. Они с папой как будто поменялись местами, пока жили здесь. Папа, склонный к суевериям агностик, спасался от бессонницы таблетками.

Что касается сегодняшнего опыта, я сама не знаю, от чего больше бешусь – оттого, что призрак оказался поддельным, или оттого, что погоня за ним не привела меня к Лейле.

Воспоминания уже расплываются, тонут в потоке ярости, который нахлынул на меня, как только мнимый призрак со мной заговорил.

Помню, как Райна помогла мне переодеться, и жёсткий воротник наконец перестал давить шею. Если бы не она, я бы разодрала платье сверху донизу.

Помню, как Эразм, пытаясь меня успокоить, подвёл ко мне женщину, которая играла роль Вермиллиона, и сказал, что её зовут Франческа. У Франчески хватило ума отойти в сторонку, когда я заявила, что хочу побыть одна.

После этого я ушла к себе.

Я стараюсь не смотреть на своё отражение в зеркале, сосредоточившись на том, как течёт вода из крана. Плевать, оправдан мой гнев или нет. Да, я сама согласилась – и всё равно думаю, что меня обманули и подставили. Мысли так и бегут, пока я отмываюсь от макияжа. Добытый трофей, кусок красной ткани, я положила на полочку в ванной. Серж наверняка потребует её вернуть, но мне какое дело? Я бросаю тряпку в мусорное ведро.

Кто-то стучит, однако я не открываю. Я смотрю на себя в зеркало. Лицо красное от энергичного умывания и от слёз, под глазами круги. Я слабо похожа на нормального человека.

Выйдя из ванной, я сажусь на постель и мажу лицо кремом. Снова стучат. На сей раз громко и настойчиво.

– София! – доносится из коридора голос Артура, и сердце у меня начинает биться чаще.

Я ни с кем не хочу разговаривать и знаю, что Артуру доверять нельзя. Но… он мне нужен. Поскольку «Алый ужас» выдаёт информацию крошечными порциями, Артур – мой шанс узнать хоть что-нибудь про Путь. И потом, нельзя же сидеть в комнате вечно и жалеть себя.

Я открываю дверь. Артур замирает с поднятой рукой.

– Ты упрямый, да? – спрашиваю я.

– Да.

Он смотрит мне в глаза, и несколько секунд мы стоим неподвижно друг напротив друга. Оба напряжены. От пристального взгляда Артура я смущаюсь и в то же время радуюсь его вниманию. Это не такое уж скверное ощущение.

– Ладно, заходи.

– Надо поговорить, – произносит Артур и добавляет, прежде чем я успеваю ответить: – Я попросил повара собрать нам обед с собой. Погода отличная. Давай устроим пикник. Только мы вдвоём…

– Ну… ладно.

Он застаёт меня врасплох, и я переминаюсь с ноги на ногу. Нам действительно нужно поговорить, тут я согласна.

– А куда пойдём?

Надеюсь, куда-нибудь подальше отсюда.

– На пляж, – заявляет Артур.

Я замираю. У меня нет дурных воспоминаний, связанных с пляжем как таковым, но там есть мерзкие лужи, оставленные приливом.

– Ты уже видела эту лестницу? – спрашивает Артур.

Он говорит небрежно, но я-то знаю правду. Укромная тропинка, ведущая к воде и отполированная до блеска ногами загадочных гостей барона, мягко говоря, необычна.

Однако я понимаю, к чему Артур клонит, и готова добраться до Второго Знака на своих условиях – пройти по следам сестры и адептов давно забытого тайного общества.

– Пока нет, – отвечаю я, заставляя себя улыбнуться. – А на пляже будут камеры?

Он качает головой. Тогда я смело беру его за руку, и мы отправляемся в путь.

Артур должен забежать на кухню, чтобы забрать наш обед. Мы договариваемся встретиться на крыльце.

Впервые после приезда мне хочется погулять – лишь бы мы держались подальше от этих вонючих луж. Я разрешаю себе сделать хоть что-то, не связанное напрямую с фильмом, домом и Лейлой. Я подышу морским воздухом и съем сандвич в обществе симпатичного парня. Примерно то же самое я делала бы сейчас в домике на озере в компании друзей, будь моя жизнь другой.

Путь и Знаки кажутся чем-то давно забытым, они маячат на грани сознания.

Лучший способ что-то вспомнить – сделать вид, что ты вообще об этом не думаешь. Может, следующий Знак, как испуганный олень, рано или поздно выскочит сам. В своё время, по своему желанию.

Пока Артура нет, я забегаю к себе за телефоном и курткой. Погода разошлась, но здешнему солнцу я не доверяю ни на минуту. Кроме того, у воды меня неизбежно начинает знобить.

В коридоре пусто. Издалека доносятся голоса и другие звуки. Может быть, Эразм на весь день оставит меня в покое.

Хорошо зная дом, я избегаю нежеланных встреч, хотя всё равно чувствую, что за мной следят, и дело не только в натыканных повсюду камерах. Я спускаюсь по лестнице с чёрного хода и выхожу из дома на овеянную ветрами круглую террасу.

Бесконечная морская синева сливается вдали с небом. Только гребешки волн, такие же белые, как чайки, напоминают, что я смотрю на воду. Нетрудно поверить в высшие силы, стоя здесь.

Смотровую площадку ограждает проволочный забор. Его поставили мои родители пять лет назад. Собственно говоря, они укрепили весь фундамент, чтобы никакое землетрясение его не разрушило. Трагический образ Адрианы, летящей с утёса навстречу смерти, живо стоял у всех перед глазами, как сейчас у меня. Невозможно изгнать из головы мысли о погибшей балерине.

На морском ветру мои волосы оживают. Солнце скрывается за облаками, но холодней не становится. Я обращаю лицо к небу и дышу солёным воздухом.

Артур не торопится, и я успеваю о многом поразмыслить. Во время утренней съёмки, когда я задумалась о масках в Гардеробной, я ожидала появления Второго Знака. А что, если он появился, а я не заметила? Я ведь даже не сразу сообразила, что мой странный вчерашний сон был Знаком. Однако, прокручивая минувшее утро в голове, я всё время возвращаюсь мысленно к сухому льду. Почему? Не знаю.

– Прости, что так долго, – говорит Артур.

Его почти беззвучное появление застаёт меня врасплох. Повернувшись, я вижу, что он широко улыбается.

– Наш обед, – произносит он.

На плече у него висит сумка-холодильник.

Я тоже улыбаюсь. Столь искреннее желание порадовать другого не вполне сочетается с Артуром, которого я видела вчера ночью. Он подвижен и изменчив, как ветер. Прямо сейчас он – воплощённые тепло и свет.

– Ну, пошли.

Я иду первой, Артур за мной.

Каменные уступы, хотя и сухие, истёрты и скользки. Нужно ступать осторожно. Оттого, что тропа спускается серпантином, кружится голова. С каждым шагом лестница дальше и дальше уводит нас от Кашор-хауса, а иногда мы идём почти параллельно пляжу. В трещинах растёт белый алиссум, его тяжёлый сладкий аромат висит в воздухе. Но прохладный ветерок с моря не позволяет мне отвлекаться. Я ожидаю увидеть «вэшников», которые, цепляясь за скалы, ползут к Кашор-хаусу, однако никого нет.

– В доме сложно разговаривать, – произносит Артур.

Он ближе ко мне, чем я думала. Я спотыкаюсь, и нога скользит. Он хватает меня за руку. Его пальцы обжигают даже сквозь одежду.

– Осторожно, – шёпотом говорит Артур.

Я продолжаю чувствовать его прикосновение ещё долго после того, как он меня отпускает. Блин, вот что бывает, если отказываться от романтики для того, чтобы любой ценой проникнуть в Кашор-ха-ус. Она наносит удар в самые неподходящие минуты. Но я не позволяю себе относиться к Артуру иначе, чем к источнику сведений. Не стоит считать его чем-то большим.

Я смотрю на ступеньки, стараясь не думать о том, что Артур совсем рядом.

– Боишься, что твой папа нас снимет и вставит в фильм? – спрашиваю я, глядя под ноги.

Мои слова относит ветром.

– Ну да, – говорит Артур. – Кроме того, Путь – это личная штука.

– Эразм не знает, чем ты занят?

– Нет. Ему-то какое дело? – отвечает Артур чуть пренебрежительно.

Он впервые выражает несогласие с отцом. Надо этим воспользоваться.

– Ну и испугалась я утром, – говорю я. – Эразм, конечно, обещал мне особые спецэффекты, но я не думала, что он найдет актрису на роль… В.

Я стараюсь говорить спокойно, но… кого я обманываю? Мне всё ещё обидно.

Если мельком глянуть через плечо, Артур предстает в самом выигрышном ракурсе – волосы растрёпаны ветром, глаза опущены.

– Ты поверишь, если я скажу, что ничего не знал? Я только сегодня утром впервые увидел Франческу.

Он говорит так тихо, что его голос теряется в шуме ветра.

– Верится с трудом, – признаю я. – Но я попытаюсь.

Он усмехается и продолжает отводить взгляд.

Чем ближе берег, тем глаже и опаснее ступеньки. Под ногами хрустит песок, пустые ракушки и сухие водоросли. Ветер играет моими волосами, дыхание моря касается кожи. Я снимаю куртку и повязываю её рукавами вокруг пояса.

Мы шлёпаем по воде. По берегу диагонально тянется тень утёса. Я облегчённо вздыхаю, когда выхожу из-под неё на солнце.

Артур выбирает место для пикника у большого камня – я его помню. Пять лет назад он лежал дальше от воды, но всё это время из-под него вымывало песок. Тень, которую он отбрасывает, даже приятна. Большинство людей считают Калифорнию местом вечного лета – сплошь сёрфингисты и пляжи. Однако Кашор-хаус словно замораживает всё вокруг себя.

Помню, Лейла один раз взяла меня покататься на машине ночью. Я, конечно, понимала, что это большая честь, но мне всё время было душно и страшно, как будто дом наблюдал за нами издалека, пока мы неслись по шоссе. Впрочем, даже зловещие лужи, которые виднеются в дальнем конце пляжа, прямо под террасой Кашор-хауса, не испортят сегодняшний пикник. Я этого не допущу. Я не позволю своим детским страхам вернуться и омрачить мою нечаянную радость.

Я зарываюсь пальцами ног в мелкий песок, пока Артур открывает сумку. Повернувшись спиной к лужам – я их не вижу, но хорошо чувствую, – я устраиваюсь на краю покрывала, чтобы его не сдувало ветром. Артур садится напротив, лицом ко мне, спиной к морю.

Он лезет в сумку и достаёт салфетку.

– У тебя остался грим за ухом. Можно?

Он тянется ко мне, едва я успеваю кивнуть. Я морально готовлюсь к его прикосновению, но – к сожалению – ощущаю только прикосновение салфетки к коже.

Когда мы наконец усаживаемся и берём по сандвичу, наши взгляды встречаются. Мы заговариваем одновременно.

– А какой у тебя был последний Знак?

– Папа думает, ты знаешь, что случилось с Лейлой.

16.

Я потрясённо смотрю на Артура. На фоне переливающейся морской сини он выглядит особенно эффектно.

Он сказал именно то, что я услышала?

Я отвожу взгляд, подчёркнуто сосредоточившись на сандвиче. Яйцо с майонезом – всё лучше, чем курица с виноградом и прочий разврат. Я рада любому поводу не смотреть в вопрошающие глаза Артура.

Эразм не первый, кто обвиняет – или, по крайней мере, подозревает – меня в том, что я что-то знаю об исчезновении сестры. Речь даже не о фотографии Лейлы на пороге Кашор-хауса. Корни уходят гораздо глубже. Дело тут в моих предполагаемых связях с призраком. Некоторые «вэшники» считают, что в финале фильма я умерла, или что была мертва с самого начала, или даже что я и есть Вермиллион. Согласно этой версии, Лейла – жертва призрака, который якобы обитает в Кашор-ха-усе, а я – преступница, привидение, упырь. Кто-то всерьёз верит, что я одновременно одержимая, и то самое, что является причиной одержимости.

Впрочем, уже прошло то время, когда меня напрямую винили в исчезновении Лейлы и говорили, что я сотворила с сестрой нечто ужасное. Теоретически Артур ничего такого не имеет в виду, он просто меня информирует. Или нет?

Словно угадав причину моего многозначительного молчания, он замечает:

– Лично я так не считаю.

Я поднимаю бровь, но продолжаю молчать.

Он невозмутимо продолжает:

– Папа делится со мной далеко не всем… но я думаю, он позвал Франческу на роль В, чтобы добиться от тебя реакции.

–Ты так думаешь?

Артур невесело усмехается.

Я говорю:

– Все фанаты считают себя умнее детективов. Но, ты удивишься, Лейлу до сих пор не нашли.

Я думаю про фотографию Лейлы на пороге Кашор-хауса. Нужно узнать, видел ли её Артур, но я не желаю раскрывать свои карты. До сих пор меня не принимали всерьёз. Не получу ли я новую порцию насмешек, если заговорю о фотографии? Если Артур надо мной посмеётся, это будет гораздо неприятней, чем издёвки полиции.

– А ты как думаешь, куда подевалась Лейла? – спрашиваю я.

Артур долго смотрит на меня. Ветер шевелит его волосы, солнце отражается в глазах. Очень красиво.

– Она достигла конца Пути.

Он поворачивается к морю.

– Думаешь, Лейла шла по Пути? – спрашиваю я, чувствуя, что валюсь в бездну.

Мне в голову не приходило, что Лейла могла увлечься легендами, которые сложились вокруг «Вермиллиона». Мы о многом говорили с ней, только не о фильме. Лейла прекрасно умела избегать нежеланных разговоров.

– Ну, это просто теория, – говорит Артур, тщательно выбирая слова. – Хотя так считают многие. Некоторые люди сами идут по Пути и ищут Лейлу на «Алом ужасе». Они думают, что где-то там она рассказала о собственных Знаках и в её постах можно найти все ответы – что с ней произошло, где она и удалось ли ей исполнить своё желание.

– Желание?

– Ты вроде как должна всё знать, – усмехнувшись, говорит Артур. – А говоришь как новичок.

– Я получила доступ к этому разделу только сегодня утром, – признаюсь я. – Но на сайте я сидела несколько лет. Я видела все фотки, на которых якобы была моя сестра, читала все версии событий. Но я никогда не слышала, что В исполняет желания, как джинн из лампы!

– Это, кажется, запустил один тип, который написал, что в конце Пути встретил В и заключил с ним договор. Он действительно потом прославился, стал крутым айтишником и заработал много денег.

– Значит, В – это дьявол? Он требует душу в обмен на славу и богатство?

Неудивительно, что сложившиеся вокруг «Вермильона» поверья не обошли стороной тему продажи души. В конце концов, первый владелец Кашор-хауса, барон фон Ган, якобы заключил сделку с дьяволом и за это поплатился. Некоторые фанаты даже приписывали успех Лейлы демонической силе. Что за извращённая логика.

– Есть и такой вариант, – соглашается Артур.

– Но как вообще люди решают ступить на Путь? Лично я на это не подписывалась!

– Тут своя мистика, но, насколько я понимаю, Путь сам выбирает тебя. Он начинается, когда считает нужным, и приглашение получают только достойные.

В ответ на мой взгляд Артур добавляет:

– Не я придумываю правила, София. И знаешь что? Этим бедным фанатам, которые выкладывают в Сеть поддельные фотки твоей сестры, даже шанса не дали.

Я задумываюсь. Значит, Путь предназначен только для настоящих «вэшников». Но кто определяет достойных?

– Допустим. Но если Лейла шла по Пути, почему она не разбогатела и не прославилась, а пропала? Она сама так захотела? Не понимаю. И при чём тут я? Каким образом я виновата в том, что случилось с Лейлой?

– Я же сказал, что не согласен с папой, – негромко произносит Артур. – И я ему ничего не рассказываю. Во всяком случае, ничего важного.

Он многозначительно на меня смотрит. Я вздрагиваю.

– Может быть, Лейле не повезло… ведь дьявол – известный обманщик. Почитай раздел внимательно. По мере продвижения постов становится всё меньше и меньше. Мало кто добирается до конца и успевает об этом написать.

– Наверное, одни идут медленнее, чем другие, – говорю я, не обращая внимания на холодок ужаса. – Может, они ещё нагонят.

– Может быть. Ты, кстати, спросила… – Артур вдруг меняет тему. – Я получил Чётвертый Знак и жду Пятого.

17.

Артур меня здорово опередил.

Я превращаю обёртку от сандвича в бесформенный комок и убираю его в сумку. Я слишком мало знаю о Пути и о Знаках. От досады я кусаю губы. Я так долго искала… почему мне не пришло в голову, что Лейла и сама могла ступить на Путь? Но, значит, она верила во всё это… верила в сверхъестественное? Сестра старательно убеждала меня, что странности, происходящие в Кашор-хаусе, – просто фокусы, реквизит, самодельные спецэффекты.

Однако Лейла интересовалась оккультизмом. Я всегда думала, что это чисто символически, что её привлекает только форма и на самом деле она ни во что такое не верит. Слушая Артура, я начинаю сомневаться…

Надо выяснить как можно больше.

– Если Путь доступен только достойным, как понять, что ты действительно избранный? Нужно ждать чего-то конкретного? Я получила загадку, когда вошла в раздел, но особо ничего не поняла. Ты тоже получаешь намёки и загадки на каждом этапе?

– Все Знаки, которые мне являлись, были связаны с разными сценами из фильма, – говорит Артур медленно и обдуманно, как будто тщательно выбирая слова.

– То есть Второй Знак связан с баронской Гардеробной? – упорствую я. – В загадке упоминались маски, а ещё говорилось, что прошлое вернётся. С какими сценами связаны другие Знаки?

Артур сказал, что ждёт Пятого Знака. Соответствуют ли они последовательности эпизодов в фильме? Не далее чем утром я наткнулась на Артура, который залип в экран. Он по чистой случайности в ту самую минуту смотрел «Танец беспокойных духов» – или прокручивал этот эпизод, ожидая следующего, предпоследнего, Знака?

Артур молчит, пока я не заглядываю ему в глаза.

– Ты ещё не знаешь правил? – спрашивает он.

Я качаю головой, и он говорит:

– Нельзя обсуждать Знаки, которые кто-то ещё не получил.

Я зарываюсь пальцами в песок, проникая в нижний слой, влажный и могильно-холодный. Это неприятно, ноги мёрзнут, но меня вдруг посещает неожиданная ясность.

– Просто я немного застряла. Раньше я не верила в Путь, в Знаки, вообще в мистику. Но вчера мне приснился сон, и он был такой реальный… теперь я не знаю, во что и верить. Я думала, что сегодня утром получила Второй Знак, но потом появилась Ве… Франческа, и я совсем запуталась.

Я успеваю удержать запретное слово. Как будто, если я скажу «Вермиллион», в мироздании возникнет щель, сквозь которую проникнет зло.

Артур кивает, словно понимает мою досаду. Может быть, понимает. Может быть, он тоже застрял.

– Я… я готов нарушить правила, – говорит он.

Он произносит это вопросительным тоном, обращаясь то ли ко мне, то ли ко вселенной. Чего Артур просит – разрешения, благословения или прощения?

Будь у меня закрыты глаза, я могла бы притвориться, что в шуме ветра ничего не слышала.

Его слова носятся вокруг, как размытые образы из фильма. Они тут, и их нет. Но на самом деле – есть.

Я боюсь спугнуть Артура, поэтому молчу.

Жду.

И правильно делаю.

– Ты, скорее всего, действительно получила Второй Знак, – произносит он.

Я слегка подаюсь к нему, даже не по своей воле. И ветер, который свистит у меня в ушах, не может теперь заглушить его слова.

– Самое сложное – не получить Знак, а распознать.

Артур говорит быстро, как будто за ним гонятся, как будто тикает бомба с часовым механизмом.

– Когда я получил Второй Знак, то сначала не придал ему особого значения. Но когда я его понял, всё встало на место. Это было жутко… и невероятно.

Свет вдруг меркнет – солнце заходит за облако. Конечно, дело в том, что мы оба взволнованы, но тень валуна кажется мне неестественно тёмной, а лицо Артура – смертельно бледным.

Я боюсь опустить глаза и обнаружить, что мои руки тоже стали мертвенно-бледными. Ветер, видимо, изменился: он теперь доносит знакомый запах гнили и разложения. Вонь всё сгущается; ледяные пальцы касаются моего подбородка и заставляют повернуться. Я сопротивляюсь. Я знаю, откуда исходит запах – из луж под скалой, которые портят идеальный пляж.

На борьбу с этой тягой уходят все силы. Я смотрю на Артура, как будто он – мой якорь в мире живых. Не хочу пропустить ни слова из его неожиданного признания. Но он, похоже, погружён в собственные мысли.

– Что случилось? Ну? – спрашиваю я.

Не знаю, отчего Артур решил нарушить правила, но останавливать его я не намерена.

– Да, да, сейчас. Всё равно, я тебе уже много рассказал. Если завтра утром меня найдут в постели мёртвым, ты будешь знать, что со мной случилось и почему, – он усмехается, но мрачно.

– Не каркай, – отвечаю я, подражая папе.

Он некоторым образом уравновешивает неверующую маму. «Не смейся над смертью, не дразни духов, даже если в них не веришь». Папа не религиозен, просто он из тех людей, которые бросают рассыпанную соль через плечо и стараются не наступать на щель в полу. Интересно, почему он такой. Его бабушка и дедушка когда-то эмигрировали из Польши. Может быть, эти обычаи и суеверия они привезли с собой.

– Я просто пошутил, – немедленно отзывается Артур.

Он улыбается. На глаза ему падает волнистая тёмная прядь. Я испытываю странное желание протянуть руку и убрать её, но Артур меня опережает.

– Короче, – деловито продолжает он. – Знак может быть чем угодно, что бросается в глаза, но он всегда глубоко личный. Знаешь, как вышло у меня? Примерно год назад мне внезапно позвонила бывшая девушка. Она хотела… ну, неважно. Главное, её звонок спровоцировал Второй Знак. Вернулось что-то из прошлого. Когда я её услышал. то вспомнил, как в школе мы вместе играли в «Суровом испытании». Мне тогда было четырнадцать. Она играла Элизабет. Я вспомнил, как мы репетировали… когда я наблюдал за ней, она словно двоилась. За спиной у неё маячил силуэт в красном, который повторял все её движения.

Я замираю, почти не обращая внимания на ветер и шум моря. Воображение рисует передо мной зловещую картину: алая тень, которая льнёт к плечам девушки. В этом есть что-то ужасно знакомое. Мне кажется, что это Лейла играет Элизабет – женщину, обвиняемую в колдовстве, а Вермиллион цепляется за неё. Они сливаются, превращаясь в единое целое…

Помимо этой яркой сцены, в рассказе Артура есть много интересного. Вопреки благоразумию мне хочется побольше узнать про его бывшую девушку. Но не стоит. Надо сосредоточиться на Пути и на Знаках.

– Двоилась. Я поняла, – говорю я с наигранной бодростью. – Значит, ты вспомнил, что видел эту… это существо, когда через год поговорил со своей девушкой?

– Бывшей, – поправляет он. – Да. После разговора с Кэролайн я вспомнил, что на репетиции мне было прямо нехорошо. Я тогда болел какой-то дрянью, просто сам этого ещё не знал. И… я видел, как за Кэролайн на сцене по пятам ходило это существо. Тогда я решил, что мне померещилось, но после разговора с Кэролайн понял, что нет. Это был призрак.

– Призрак был на сцене вместе с вами во время репетиции школьного спектакля и прятался за спиной у твоей бывшей девушки?

Я даже не стараюсь скрыть недоверие, хотя чувствую себя последней сволочью из-за того, что не могу принять его слова всерьёз.

Вновь взглянув мне в глаза, Артур на некоторое время удерживает мой взгляд. Затем он принимается разглаживать песок рядом с собой.

– Я понимаю, что это звучит бредово, – говорит он. – Но таков Путь. Когда ты видишь Знак, то уже не сомневаешься.

Я решаю подыграть.

– Ну ладно… То есть Знак – это как новое воспоминание… или, точнее, старое, но в новом ракурсе?

– Да! – он перестаёт разглаживать песок и смотрит на меня так, как будто я выиграла в лотерею. – Что?

Я с улыбкой произношу:

– В четырнадцать лет ты играл в «Суровом испытании». Это серьёзно. Мы ставили какие-то сказки и «Семейку Аддамс».

Артур смеётся.

– Да уж. У нас была очень креативная руководительница с собственной концепцией. Она, правда, немного отошла от оригинала. А для изображения костра мы раздобыли дым-машину…

– Здорово. А Лейла использовала для съёмок сухой лёд. Он изображал туман.

Туман – обильный, клубящийся, живой – во многом создал славу фильма. Неудивительно, что многие верят, будто Лейла запечатлела на камеру настоящее привидение. Фанаты находят доказательства в жутких сценах, в которых мы с призраком кружимся в зловещем танце, окутанные туманом. Туман во время съёмок преследовал меня повсюду, в доме и за его пределами.

– Сухой лёд? Ты уверена? – спрашивает Артур загадочным тоном.

– Конечно, – отвечаю я.

Хотя я уже ни в чём не уверена.

– Понимаю, – говорит он, глядя то на меня, то на полоску песка, который он разгладил и рассеянно покрыл изображениями буквы В. Пока мы разговариваем, он выводит ещё несколько букв – они заходят одна на другую, пересекаются, мельтешат.

– Разница между нами в том, что я принимаю Путь, а ты продолжаешь отрицать, что он настоящий. Или пытаешься объяснить его логически. Вот это и мешает тебе разглядеть Второй Знак.

В двенадцать лет я всё принимала на веру. Вырастая, мы теряем эту способность. Я уж точно потеряла. Почему я в неполные восемнадцать такая безнадёжная и искушённая?

– Мне как-то не верится, что все эти знаки действительно приведут меня к В, – признаюсь я.

Артур понимающе кивает.

– Ну, Путь – не лучшая метафора. Когда я говорю «Путь», что ты себе представляешь?

Я смотрю на него. И думаю, что лучше не спорить.

– Я представляю себе дорогу из точки А в точку Б. Это может быть прямая линия, а может быть – длинная извилистая тропинка. Но, так или иначе, это всегда движение, стремление… Ты загадочно улыбаешься. Лучше сразу скажи, в чём я ошибаюсь.

– Ты не ошибаешься, София, – негромко говорит Артур.

Кожа у меня покрывается мурашками, и я ощущаю лёгкое головокружение, словно стою на краю утёса. Это вовсе не неприятное ощущение. Я могла бы вечно стоять над бездной и наслаждаться.

Однако я стараюсь сосредоточиться на том, что говорит Артур.

– Это слишком упрощённое описание, – продолжает он. – По-моему, Путь – не столько движение вперёд, сколько назад. Каждый Знак, кроме последнего, напрямую связан с определёнными сценами в фильме Лейлы и с личными воспоминаниями… а воспоминания живут в прошлом.

– Значит, Знаки как бы помогают переписать то или иное воспоминание, – рассуждаю я вслух, не ожидая ответа.

Может быть, Артур прав. Если представить, что Путь – механизм, который помогает двигаться вперёд, отправляя нас назад… Это же всё меняет. Даже обидно, что я не додумалась сама.

Как только до меня доходит правда, в душе начинают шевелиться привычные сомнения. Ничего не поделаешь.

– Ты в это веришь? Ты веришь, что в конце этого метафорического пути тебя действительно ждёт потустороннее существо? – спрашиваю я.

– Да, верю, – отвечает Артур. – Следовать по Пути – значит верить во всё, не только в кусочки, которые тебя устраивают или сразу укладываются в картинку. Ты найдёшь то, что ищешь, как только позволишь себе поверить. Как и остальные на Пути, ты движешься к итогу.

– А чего хочешь лично ты? О чём попросишь в конце? – спрашиваю я, надеясь отвлечь внимание Артура от меня.

– Не могу сказать…

Вид у него грустный.

Не может или не хочет?

– Это как желание на день рождения? Если скажешь вслух, то не сбудется?

– Типа того…

Артур вздыхает и загадочно смотрит на меня. На мгновение мир вокруг затихает, море перестаёт колебаться, ветер замолкает… наступает почти полная тишина. Даже отвратительный запах гнили исчезает, и я успеваю кое-что понять. Перед глазами у меня как будто рассеивается туман. Не весь, конечно. Но я замечаю очертания предметов, которые раньше были скрыты.

Из прошлого появляется Второй Знак.

18.

Образы – далёкие, странные, безымянные – плывут и меняются. Но в конце концов всё встаёт на места.

– Сухой лёд, – произношу я и вижу нечто белое, слепое, бесформенное. – Сухой лёд…

Слова колеблются, как будто от многократных повторений лишаются смысла. Как будто они вырываются из моего рта туманом – густым, белым как молоко, разумным.

Я вновь смотрю на Артура.

– Почему ты переспросил про сухой лёд?

Задав этот вопрос, я вспоминаю баронскую Гардеробную – отделанный зеркалами психомантиум. Сегодня утром – как пять лет назад – я увидела белый клочковатый туман, который окутывал пол, лип к стенам, спускался с потолка. Я хорошо помню, как в детстве стояла на цыпочках, чтобы как можно меньше соприкасаться босыми ногами с этим туманом.

– Это просто сухой лёд, – сказала тогда Лейла, и я запомнила её слова, они укоренились во мне, проникли в мозг и стали незыблемой реальностью.

Артур смотрит на меня, словно старается заглянуть в мои мысли, прочесть воспоминания, увидеть глубинные страхи, которые теперь качаются на поверхности сознания, как плавучие буйки.

– Ну, сама подумай, – говорит Артур. – Откуда семнадцатилетняя девушка возьмёт столько диоксида углерода? Украдёт из кабинета химии в школе? Нелегально купит в интернете? Что тебе подсказывает логика?

Я тупо смотрю на него, прежде чем вновь сосредоточиться на клочке песка, где до бесконечности множатся буквы В. У меня слезятся глаза. Как бы я ни любила Лейлу, до поездки в Кашор-хаус мы не очень тесно общались. Отчасти из-за разницы в возрасте, а кроме того, я была типичной противной младшей сестрёнкой. Я, избалованная соплячка, всё время лезла к Лейле и докучала ей.

Кашор-хаус нас изменил.

Мы оказались предоставлены сами себе, и большой старый дом, где делать было особо нечего, нас сблизил. Мы стали почти неразлучны. Узы ещё окрепли, когда родители решили, что учиться мы будем онлайн. Тем меньше поводов покидать Кашор-хаус. Я терпеть не могла дистанционную учёбу, а Лейле нравилось. Её не интересовали важные школьные события, которые она пропускала, даже выпускной бал. По прежней жизни и по старым друзьям она не скучала; казалось, ей уже надоело тайком бегать на вечеринки. Она вообще больше не хотела выходить из дома. Конечно, сестра была по уши в творческом процессе – она искала старых призраков Кашор-хауса и в процессе создавала собственного.

«Откуда семнадцатилетняя девчонка возьмёт столько диоксида углерода?»

Действительно. Карточка Лейлы была привязана к картам родителей. Они заметили бы, если бы она покупала большие партии химикатов и заказывала доставку в Кашор-хаус. Я вообще не помню, чтобы нам привозили нечто крупное, за исключением строительных материалов, необходимых маме с папой для работы.

В Ливадии Лейла со мной на буксире бывала только в двух местах – городском историческом обществе и сувенирном магазине. Рискну предположить, там она бы не раздобыла сухой лёд, во всяком случае, в таком количестве, чтобы снять все сцены с загадочным дымом.

Вопрос Артура заставляет меня усомниться во многом. Я заново обдумываю вещи, которые принимала как данность. Артур прав. Сестра ни за что не сумела бы приобрести столько сухого льда, тем более спрятать его в Кашор-хаусе, под носом у родителей, пока шёл ремонт.

А если Лейла соврала насчёт тумана, что ещё она от меня скрыла?

Загадку с сухим льдом я разгадала.

И появился Второй Знак. Я стала на шаг ближе к Лейле.

– Всё хорошо? – спрашивает Артур. – Может, пойдём обратно?

Его голос слабо вибрирует, как будто доносится до меня сквозь одеяло. Мне холодно, и я дрожу. Тень валуна стала слишком большой и мрачной. На этом странном безлюдном пляже ни души, кроме нас.

Совпадение? Или жители Ливадии сторонятся Кашор-хауса, поскольку чувствуют то же, что и я, – что здесь неладно?

Я киваю в ответ на вопрос Артура. Но, как бы мне ни хотелось уйти, в дом меня не тянет. Придётся иметь дело с Эразмом и его планами; кроме того, мне не нравится нынешний ход моих мыслей. Но вернуться нужно. И двигаться дальше. Я начинаю думать, что Путь определяется не только логикой. Его нельзя понять объективно. Пора переосмыслить свой опыт, понять, что такое сотворила Лейла, в новом свете увидеть то, во что она заставила меня поверить.

Эразм пусть делает что хочет, а я займусь своими планами. Найти остальные Знаки, пройти Путь до конца, отыскать Лейлу.

Мы собираем остатки пикника и молча начинаем подъём. Поднимается ветер; надо бы надеть куртку, но я боюсь поскользнуться и оставляю её висеть на поясе.

Я принимаюсь считать ступеньки. Старая привычка. Как и пять лет назад, это монотонное действие меня успокаивает. От сильного ветра я спотыкаюсь, и приходится начать сначала. Ничего страшного, главное – процесс, а не точное количество ступенек.

Привычное головокружение то охватывает меня, то отступает, окрашивая полный ветра мир резкими мазками серебра. Интересно, каково пройти по этой каменистой тропке ночью, как ходили гости, с бароном и Адрианой во главе, чтобы встретить рассвет на берегу. Они несли горящие фонари или тусклые фонарики, вроде того, что вручили мне утром?

Поднимаясь по ступенькам, я ощущаю близость Артура, его тепло, вопреки холодному ветру. Мы идём бок о бок. Каждый раз, когда наши плечи соприкасаются, я как будто надёжней укрепляюсь в реальности. Я чувствую, что жива.

– Ты получила Второй Знак, да? – спрашивает Артур.

– Я думала, что рассказывать об этом нельзя, – отвечаю я, и он с улыбкой отводит глаза. – Да, получила. Хотя я его ещё не вполне поняла, я уверена, что мне не показалось.

Вот. Я это окончательно признала. Никаких сомнений не остаётся. Я получила утром Второй Знак и осталась прежней… но в то же время изменилась.

Значит, я готова поверить, будто «Вермильон» – не просто кино, что судьба моей сестры каким-то образом связана с этим мрачным фильмом и его зловещей концовкой? Мне становится страшно. Я не готова.

Это всё выдумки. В Кашор-хаусе нет никакого привидения. Только воспоминания. Я цепляюсь за эту мысль, как за спасательный круг; если отпустить, бурное море меня захлестнёт.

– Подумай о том, чем он кончается, – говорит Артур.

Его слова звучат пророчески. Я замечаю это прежде, чем до меня доходит их смысл.

– Я имею в виду Путь, – добавляет он. – Пора уже подумать о том, чего ты от него хочешь. О чём попросишь в конце.

Он имеет в виду – о чём я попрошу призрака.

Я киваю в ответ. Моё молчание можно объяснить послушным следованием правилам, которые окружают Путь. В конце концов, Артур, якобы откровенный, так и не сказал, каково его собственное желание. О чём он собирается попросить призрака, когда встретится с ним в конце Пути? Но, подозреваю, он догадывается, чего хочу я. Разве это не написано большими буквами у меня на лбу?

Я хочу, чтобы Лейла нашлась.

19.

Мы возвращаемся в Кашор-хаус. Дом так и бурлит. Оказывается, никто, кроме повара, который завернул нам с собой бутерброды, не знал о пикнике на пляже. Если бы повар не предупредил Эразма, я бы здорово влипла: режиссёр уже собирался вызывать спасателей. Очевидно, у моря не работает мобильная связь.

Как только все успокаиваются, я ухожу к себе, чтобы проверить телефон. Там полно пропущенных звонков от Эразма и Петры, один от мамы и ещё сообщение от друзей из домика на озере.

В прохладной комнате мне становится жарко.

Я читаю сообщение и вздрагиваю, поняв, как близко оказалась к провалу. Не сумев связаться со мной, мама позвонила кому-то из моей компании. Разумеется, она захотела пообщаться именно тогда, когда я была с Артуром на пляже. Похоже, у родителей есть шестое чувство, которое подсказывает им, что прямо сейчас дети заняты чем-то не тем.

Но ребята просто молодцы. Не знаю, как они отболтались, однако мама успокоилась. Я не слышу полицейских сирен и полицейские не врываются в Кашор-хаус, чтобы вернуть меня родителям. Можно немного расслабиться.

И всё же история, которую я сочинила, чтобы удрать из дому, слишком ненадёжна. Один толчок – и этот хрупкий карточный домик рухнет. Просто чудо, что Эразм сдержал слово и не стал широко обсуждать съёмки. Статья в интернете под названием «„Возвращение Вермиллиона“: в главной роли София Галич» – то, что мне абсолютно не нужно.

Будь я совершеннолетней, проблем не возникло бы, но, к сожалению, до дня рождения ещё несколько месяцев. Надеюсь, когда правда выплывет, мама и папа меня простят. Ведь цель оправдывает средства.

Конечно, если я верну Лейлу.

Я разговариваю с мамой – точнее, вру сквозь зубы, – а закончив, открываю ноутбук. Не знаю, когда меня позовут сниматься; надо действовать быстро. Я захожу на «Алый ужас», в раздел «На Пути». Когда я описываю появление Второго Знака и нажимаю ввод, открывается следующий уровень.

Третий Знак:

вывернут наизнанку

висит вниз головой

моя истинная суть

Эта загадка поначалу кажется ещё мудрёней, чем первая. Если Второй Знак был связан с Гардеробной, на какую сцену указывает Третий? Только в одном эпизоде «Вермиллиона» кто-то висит вниз головой – когда призрак впервые появляется. До этой сцены, словно отрицающей силу притяжения, Вермиллион ведёт себя как настоящее привидение – незримое, бесшумное воплощение страха, сотканное из теней, предвестие зловещих событий.

Я вспоминаю съёмки, и мне делается страшно. Воспоминания превращают нас в детей, которые боятся темноты. Если мне придётся пережить эту встречу заново, надеюсь, Третий Знак того стоит. Я робею, хоть и знаю, что все странности в доме – просто спецэффекты.

Эразм ничем не сможет напугать меня по-настоящему. Трудно превзойти те леденящие душу встречи с призраком, которого смастерила Лейла. Мёртвая балерина, которую сыграла Франческа, конечно, очень страшна, но в детстве, когда от ужаса у меня темнело в глазах, а мысли путались, было гораздо страшнее. В прошлом я бы ни за что не погналась за привидением, не осмелилась бы к нему прикоснуться. Возможно, с тех пор я просто стала смелее, ну или в принципе изменилась, потеряв Лейлу. Эразм – посторонний человек, я с ним работаю, и не более того. Лейлу я люблю, а любовь меняет людей, хоть и необязательно к лучшему.

Кто-то стучит. Я надеюсь, что это Артур, но в коридоре стоит Райна.

– Надо одеваться, – говорит она, едва глядя на меня. – Эразм хочет снять следующую сцену при вечернем освещении.

Я отяжелела от усталости; съёмки в Гардеробной оказались очень утомительными. Я бы предпочла посидеть одна, чтобы собраться с силами и полазать по сайту, но у Эразма своё расписание.

Когда я спрашиваю, что Эразм задумал на сей раз, Райна загадочно улыбается.

Шагая за ней в гримёрку, я замечаю в дальнем конце коридора Артура. Стоя в полумраке, он разговаривает с отцом. Словно почувствовав издалека мой взгляд, оба поворачиваются ко мне. Какая зловещая синхронность. Мечтательные серые глаза Артура издалека кажутся тёмными, почти чёрными. Я быстро отворачиваюсь.

На пляже Артур сказал, что не всем делится с отцом. Не напрасно ли я ему поверила?

Райна усаживает меня перед прямоугольным зеркалом, прислонённым к стене. Это одна из немногих современных вещей в доме, вероятно, купленных нынешней хозяйкой Кашор-хауса. Я всё время забываю, что дом кому-то принадлежит – той самой женщине, которая пять лет назад заключила контракт с моими родителями. Интересно, зачем ей такой особняк? Это, конечно, настоящий шедевр архитектуры, но история у Кашор-хауса страшная. Несмотря на великолепную обстановку, он больше подходит для съёмок фильма ужасов, а не для того, чтобы растить тут детей или просто жить. Неудивительно, что Кашор-хаус кажется нежилым. Возможно, хозяйке, кем бы она ни была, просто нравится владеть этим особняком, а переезжать она и не собирается.

Вновь задумавшись о своём положении, я решаю, что присутствие зеркала – хороший знак. По крайней мере, мне видно, что делает Райна. Вообще-то я не доверяю зеркалам. До сих пор, видя собственное отражение, я ожидаю, что за спиной у меня появится что-то ещё… то, чего быть не должно. Во время съёмок я столько раз видела лица, прижимающиеся изнутри к обоям, и движущуюся на заднем плане мебель, что начала подозревать всё на свете.

Наблюдая за тем, как Райна накладывает мне самый обычный макияж, в тон естественному цвету кожи, я успокаиваюсь. К счастью, никакой «невесты графа Дракулы».

Но затем я вновь начинаю подозревать неладное. Я по-прежнему не знаю, какую сцену мы будем снимать. Я думала, что во время съёмок со мной будут говорить о прошлом и о Лейле. Я морально готовилась к долгим интервью и неприятным вопросам. Может быть, всё это ещё предстоит, но до сих пор Эразм как будто чего-то ждёт. Чем больше времени проходит, тем сильней он беспокоится. Знают ли члены съёмочной группы, какая у него цель, или они тоже блуждают в потёмках?

Волнение Райны заразительно. Артур явно рассказывает мне не всё, что знает. У меня тоже есть секреты – и не без причины. Что скрывают остальные люди, с которыми я временно связалась?

Нужно сосредоточиться на Третьем Знаке, но пока что я могу только бояться ужасов, которые Эразм, несомненно, намерен на меня напустить. Тело откликается на свой лад: некогда повреждённая лодыжка начинает болеть, шрамы на левом запястье в тусклом свете кажутся белее. Появляется новое ощущение – грудная клетка как будто сжимается. Я вспоминаю, как провалилась в темноту и ударилась спиной. Вспышка боли, ощущение, что меня вырывают из собственного тела, – и ничего больше.

– София, посмотри. Всё готово!

Гордая собой Райна отвлекает меня от тревожных воспоминаний, которые непонятно к чему относятся. Я смотрю на себя в зеркало.

Благодаря усилиям Райны я стала красивее и ненавязчиво эффектнее. Глаза кажутся больше и печальнее. Губы словно никогда не знали улыбки. Я похожа на приговорённую к смерти.

Прежде чем я успеваю расчувствоваться, приходит Серж. Он принёс мне костюм. Я должна нарядиться в стиле начала века – надеть красное платье длиной чуть ниже колен и чёрные туфли с тесёмками, а на голову – ленту с блестящим пёрышком сбоку.

Я хмурюсь, глядя на эти вещи.

Райна закалывает мне волосы, чтобы они казались короче; причёску довершает тугая лента с пёрышком. Встав перед зеркалом, чтобы полюбоваться на себя в полный рост, я холодею. Этот старомодный костюм – копия грязного платья, в которое был одет призрак, когда выполз из дыры в потолке пять лет назад, пока я в ужасе наблюдала за ним в окно.

20.

– Мотор!

Щелчок хлопушки эхом отдаётся вокруг ещё долго после того, как я занимаю позицию снаружи, на балконе. Как и утром, Эразм дал мне скупые инструкции, велев не задумываться слишком сильно.

Он, между прочим, вполголоса сказал Мириам, что нужно обязательно заснять моё лицо, когда «она появится». «Она» – очевидно, Франческа. Ох. Неужели Эразм думает, что меня можно одурачить дважды за день?

Отчасти я раздражена, а отчасти… мне всё страшнее. На балконе гуляет холодный ветер, но внутри я горю. Нельзя просто пожелать, чтобы Третий Знак появился; я вообще не уверена, что он связан с этой сценой. Но что-то подсказывает, что да – и, если я права, похоже, Эразм намеренно следует по порядку Знаков. Может, он опирается на собственный опыт?

Я ищу его в комнате, из которой вышла, но с балкона сквозь толстое стекло плохо видно. Хотя и лучше, чем пять лет назад, когда по стеклу текли струи дождя. Я, впрочем, не уверена, что мне повезло.

Эразм и его команда приложили массу сил, чтобы замаскировать дыру от люстры. Пока я разглядываю комнату с балкона, Мириам поднимается по пожарной лесенке, закрыв собой часть потолка. Во мне шевелится подозрение, и я вспоминаю вчерашний ужин. Артур клялся, что падение люстры не было запланировано, но вдруг сам он не знает правды? Артур уверяет, что не рассказывает отцу ничего важного, но может быть верно и обратное: Эразм держит сына в неведении.

Я дрожу – то ли от ветра, который дует с моря, то ли от тревоги. Наверное, от того и другого.

Держась ближе к стене и стараясь не потерять равновесие на шпильках, я расхаживаю по узкому балкону. Подходить к перилам я не рискую – кажется, что за ними пропасть. Головокружение не проходит.

Если Эразм захочет что-нибудь мне сказать, ему придётся кричать во всё горло. Я не слышу даже стука собственных каблуков по камню. Словно я сбросила телесную оболочку и попала в иной мир, где можно не ходить, а парить над землёй.

В глаза мне попадает пыль, и я усиленно моргаю.

Проморгавшись, я замечаю, что в гостиной нет больше ни Эразма, ни съёмочной группы. Лесенка, вместе с Мириам, тоже исчезла. Как ни странно, я чувствую её стальной взгляд, который неотрывно следит за мной.

Коснувшись ладонями окна, я приближаю к нему лицо. Моё тёплое дыхание оседает на стекле, прежде чем исчезнуть.

Когда из дыры в потолке появляется рука, я замираю.

Поблёкшие полукруглые шрамы на левом запястье вспыхивают болью. Я как будто в ужасном вещем сне. Знаю, что будет, но ничего не могу поделать. Ничего.

Стряхивая пыль, паутину и бог весть что ещё, из дыры, головой вперёд, выползает Вермиллион. Первыми показываются чёрные волосы, грязные и спутанные.

Я парализована ужасом; каблуки туфель точно вплавляются в балкон. Издалека не видно подробностей, но я знаю, что у призрака на голове лента с пёрышком, точно такая же, какую нацепила на меня Райна. И одета мёртвая балерина в такое же красное платье. Разница лишь в том, что я обута, а она – босиком.

Она мёртвая, а я нет.

Я понимаю, что меня обманывают, и всё же… Наверное, причина в моей робкой новообретённой вере в Путь и в Знаки или в том, что Райна превзошла себя и придала Франческе вид стопроцентной покойницы, но иллюзия близка к идеалу. Я отчасти в неё верю. Меня охватывает ужас – и искреннее желание поддаться страху, от которого подгибаются колени. За стеклом – Франческа… и не она.

Кто бы это ни был, надо отсюда убираться.

Я нащупываю дверную ручку, поворачиваю её и тяну. Дверь гремит, но не открывается.

Красный призрак движется медленно, обдуманно, уверенно, как удав, готовый проглотить жертву. Меня.

Но время ещё есть. А как же иначе? Я успею вернуться в гостиную и сбежать, прежде чем Вермильон полностью вылезет из дыры. Но тут у меня пересыхает во рту от ужаса: я обнаруживаю, что дверь заперта. Она не поддаётся, как я её ни дергаю.

Я одна, на открытом всем ветрам балконе, и только стекло отделяет меня от чудовища, которое пять лет не давало мне покоя.

21.

Сниматься в «Вермиллионе» было всё равно что ходить во сне, когда ноги едва касаются земли. Я могла бы уверить себя, что это и был сон, если бы не осталось свидетельства в виде фильма. Я несколько лет избегала смотреть «Вермиллион» целиком – только фрагменты и отдельные сцены – но всё же перед поездкой в Кашор-хаус заставила себя сесть и посмотреть его от начала до конца. Если в исчезновении Лейлы был виноват какой-то «вэшник», мне следовало увидеть «Вермиллион» глазами ревностного фаната. Это оказалось сложнее, чем я думала. Как будто кто-то снял мои худшие кошмары, извлёк из недр сознания самые большие страхи и выставил их напоказ. На фоне зловещей, сотканной из теней атмосферы дома, предвещающей беду, одни сцены казались реальнее и ярче, другие напоминали сон. Так выглядят мои воспоминания о Вермиллионе и встречах с ним, окутанные туманной дымкой, которая сгущается, когда я пытаюсь в неё вглядеться.

Стоя на балконе, неподвижная и замёрзшая, и глядя, как Вермиллион вылезает из дыры вверх тормашками, словно в доме отказала сила притяжения, я понимаю, что это не сон. Привидение – настоящее.

Наблюдая за Франческой, я пытаюсь примирить свои детские воспоминания о Вермиллионе с реальностью – с актрисой, изображающей призрака, который так пугал меня в прошлом. Мой мозг смешивает два пласта времени, соединяя прошлое с настоящим и выворачивая реальность наизнанку. Стоя на ветру, я не слышу собственного учащённого дыхания. Может быть, микрофон, который Айвор прикрепил к воротнику платья, ловит мои судорожные вдохи и выдохи.

Я нащупываю микрофон, прикрываю его ладонью и шепчу, обращаясь к ветру:

– Мне холодно. Я стою на балконе. Эразм снимает кино. Это актриса, её зовут Франческа… ай, блин!

Я вскрикиваю, когда мнимый Вермиллион выбирается из дыры наполовину и переворачивается в воздухе, держась за края отверстия.

Мёртвая разжимает руки и спрыгивает на пол. Глаза у меня слезятся от ветра; никакой страховки я не вижу. Идеальная иллюзия. В этом облике, как будто пародирующем мой собственный, невозможно узнать Франческу.

Я снова дёргаю дверь. Заперто, или замок заело.

Сквозь стекло я вижу, как мёртвая балерина пробует ногой то место, на котором стоит, очень осторожно, словно боится, что пол провалится. Она наклоняет голову с боку на бок, точно птица, а потом смотрит прямо перед собой – на меня. Нетерпеливая и голодная.

Сухие губы движутся. Она медленно устремляется ко мне. То волочит ноги, то дёргает ими. Так шагает вставший из могилы мертвец, которому не повинуется полуразложившееся тело. Я не чувствую запахов, но тем не менее меня мутит при воспоминании о запахе гнили.

– Она не настоящая. Она не настоящая. Она не… – шепчу я, вторя ритму собственного сердца.

В крови бурлит адреналин, мысли путаются.

В глазах у меня темнеет, начинают мелькать воспоминания. Призрак из моего прошлого мог проходить сквозь стены. Он парил над полом. Исчезал в одной комнате и возникал в другой. Для Вермиллиона не было ничего святого и ненарушимого. В Кашор-хаусе он не признавал ни границ, ни правил и оставался равнодушен к моим мольбам и слезам. Он и был Кашор-хаусом – кровоточащая нагая душа, слившаяся с камнями и вмешавшаяся в ненадёжный фундамент.

Всего несколько метров отделяет меня от существа в гостиной, однако Вермиллион не торопится. С каждым шагом призрака я холодею. Правой рукой я хватаю себя за левое запястье, словно это может унять неприятный зуд под кожей. Старые шрамы припухают и становятся болезненными на ощупь, как будто пять лет назад мне под кожу впрыснули яд, и теперь он отзывается на приближение Вермиллиона, не в состоянии отличить прошлое от настоящего, реальное от притворного.

«Это не настоящее. Не настоящее. Не настоящее».

Никто, кроме нас с Лейлой, не знал, как на самом деле закончилась эта сцена, «Вверх ногами» или «Пробуждение», как её называют фанаты. Лейла серьёзно отредактировала материал, прежде чем включить его в фильм. Мои воспоминания о том, что произошло в тот день, неполны и местами размыты.

Они оживают, когда призрак движется ко мне.

«Я, двенадцатилетняя девочка, стою на балконе, этом самом балконе, глядя на Вермиллион через стекло. Он появляется из дыры в потолке и стекает на пол, двигаясь несколько дергано – он ведь неживой, это пустая оболочка. Лейла – невидимый кукольник, который дёргает за ниточки. Вермильон распрямляется, вскидывает голову, из массы спутанных волос торчит белый подбородок. А потом, потом… он плывёт ко мне. Я не вижу его ног, и кажется, что привидение летит».

Я снова стою на балконе, и кошмар повторяется. Но на сей раз нет сестры, способной успокоить меня объяснениями и обещаниями. В детстве я хотела сблизиться с Лейлой и на равных участвовать в её приключениях. Теперь я просто мечтаю вырваться отсюда, убежать, спрятаться. От механических движений Франчески в груди начинает неприятно давить.

«Вот, прижавшись к стеклу, я наблюдаю за приближением оживлённого манекена и жду, что Лейла сейчас прекратит эту сцену. Разумеется, она уже отсняла достаточно материала. Но Лейла вовсе не торопится ко мне. Она далеко, она прячется с камерой в углу – не девушка, а тень… похоже, она напугана не меньше меня. Я предоставлена сама себе. Вермиллион уже здесь и тянется ко мне. Сначала он стучит окровавленными кулаками по стеклу, а потом проходит прямо сквозь него. Он рядом, он возвышается надо мной, балкон слишком мал для нас обоих…»

Я едва дышу при этом воспоминании – раньше вместо него была брешь, а теперь оно словно выплывает из тумана. Есть и другие пустоты, но именно оно очень важно, я понимаю это по тяжести в груди и шуму крови в ушах.

Призрак рядом, он тянется ко мне и хватает меня за руку. Я кричу. Мёртвые пальцы с острыми как бритва ногтями впиваются в кожу, навечно оставляя следы. Вспыхнувшая боль придаёт мне сил. Я превращаюсь в дикое животное; шипя, вопя и кусаясь, я отбиваюсь от этой твари – не чучела и не манекена, а разумного существа – и бегу куда глаза глядят.

Только потом я узнала от Лейлы, что пропадала целый час. Она трижды заходила ко мне в комнату. Никто из нас не помнил, что произошло. При виде кровоточащих ссадин Лейла побелела. Но её слова противоречили выражению лица. Когда я сказала, что манекен ожил, сестра заявила, что у меня просто разыгралось воображение. Что я сама расцарапала себе руку.

Но, хоть я до сих пор и не знаю, что произошло, уверена, что не сама себя поранила.

И я не могу логически объяснить, каким образом чучело ожило, как оно прошло сквозь стекло и оказалось рядом со мной.

Теперь я всё это вспоминаю в подробностях, вплоть до того, как от Вермиллиона пахло – старой пылью и засохшей кровью – и какая жуткая сила крылась в его бледной руке, когда он схватил меня за запястье.

Мои прежние убеждения терпят крах. Не напрасно ли я слушала объяснения Лейлы, её уверения в том, что всё происходящее вокруг меня и со мной – просто сценарий, совершенно безобидный? Мои шрамы доказывают обратное. И вот ещё это новое воспоминание – с моей точки зрения, а не с точки зрения зрителя…

Призрак уже почти приблизился к окну. Расстояние между нами позволяет рассмотреть его черты и выражение лица.

Я не могу отвести глаза.

Я вижу, как движутся руки мёртвой, и вздрагиваю, когда она бьёт кулаками по стеклу. От ужаса я пячусь и ударяюсь о балконные перила. Они холодят спину. Я цепляюсь за них онемевшими пальцами. Существо из моих кошмаров вот-вот пройдёт сквозь стекло, чтобы добраться до меня и закончить то, что было начато пять лет назад.

Но призрак так и остаётся за стеклом. Он не сводит с меня глаз. Тупик. И тогда я понимаю, что всё совсем не так, как пять лет назад. Франческа не умеет проходить сквозь стены. Она не причинит мне вреда.

Исходная сцена накладывается на нынешнюю, когда Франческа повторяет движения Вермиллиона. Я мысленно представляю себе одну красную фигуру за спиной у другой; не две, а четыре руки движутся синхронно. Два существа кажутся почти одинаковыми, но одно – из плоти и крови, а другое…

Мнимый Вермиллион снова стучит кулаками по стеклу. Окно дрожит, но не поддаётся. Я выпускаю перила, подхожу к окну и прикладываю к нему ладони.

Женщина, которая за ним стоит, – живая. Под гримом угадываются естественные черты, движутся мышцы. У Франчески спортивное сложение; может быть, она гимнастка, поэтому Эразм её и пригласил. Дёрганые резкие движения кажутся превосходно отрепетированными. Я вспоминаю Рие Иноо, актрису кабуки, сыгравшую жуткий призрак Садако в фильме «Звонок». В той сцене, когда Садако вылезает из колодца, актриса шла спиной вперёд, отрывисто двигая руками и ногами – в театре кабуки этот приём используется для изображения сильных чувств. При монтаже плёнку пустили в обратном порядке; зрелище получилось неестественное и жуткое.

Прошлое и настоящее сливаются в одно. Красный призрак из прошлого движется с гибкостью живого человека, а лицо Франчески превращается в знакомый оскал, сплошь чёрные глаза и гнилые зубы.

Третий Знак сияет, как придорожная реклама. Он искрится и сверкает. Пять лет назад это был не манекен.

И не актриса. А что-то совсем другое.

Нечто, способное проходить сквозь стены и проникать в мои сны, но в то же время достаточно материальное, чтобы оставить настоящие шрамы.

Кашор-хаус как будто слышит щёлканье шестерёнок у меня в мозгу. Дом стонет и дрожит от ветра. Картинка расплывается.

Я не слышу, как открывается замок, но вижу, как поворачивается ручка. На пороге возникает страшная Франческа.

Я знаю, что она человек, такой же, как я, но колени у меня подгибаются. Нужно уносить ноги. Я должна обдумать то, что узнала.

Я толкаю Франческу в плечо, вынуждая её повернуться боком и пропустить меня; однако, прежде чем я успеваю убежать, она хватает меня ледяными пальцами за запястье, и я вскрикиваю от боли.

– Стоп! Стоп!

В комнату вбегают люди, в том числе Эразм, но я вижу их размыто, как сквозь вуаль.

Всё выглядит как-то странно.

Даже когда Франческа меня отпускает, боль не уходит. Словно под кожей переливается жидкий огонь. Взглянуть слишком страшно, но я и без того знаю, что старые раны открылись и кровоточат.

И тут силы окончательно меня покидают.

22.

В детстве я не видела Вермиллион за пределами фильма. Лейла сказала, что так будет лучше. Увидеть созданное ею чудовище при свете дня, вне съёмок, значило развеять чары.

Хотя Лейла утверждала, что это просто манекен, она не рассказывала, где взяла его. То же и с сухим льдом. Естественно, у меня разыгралось воображение. Я представляла, как сестра ночью залезает в магазин и крадёт с витрины пластмассовое туловище. Вот она покупает в секонд-хенде красное платье, а в парикмахерской – парик, приносит из сада землю и пачкает ноги манекена…

Когда действия «манекена» становились слишком сложными, я думала, что роль Вермиллиона играет какая-нибудь подруга Лейлы или приглашённая актриса. Как и Франческа, она наверняка была очень опытна.

И умела проходить сквозь стены.

Но теперь я понимаю, что призрак Лейлы вовсе не был манекеном. Он двигался сам. У него была цель.

Что, если Вермиллион, чем бы он ни был, по-прежнему находится в доме?

Что, если мои воспоминания – не только Знак, но и предостережение?

Передо мной проносятся Знаки, которые я уже получила. Приглашение – Лейла в соседней комнате, требующая что-то ей отдать. Затем – вернувшееся прошлое, которое принесло с собой Второй Знак. Теперь – нечто «вниз головой».

Такими темпами я уже завтра доберусь до конца Пути. Но вместо холодной решимости я чувствую ужас. Я ещё не готова. Всю жизнь я робко стояла у двери, за которой скрывалась Лейла; мне хватило храбрости приотворить её совсем чуть-чуть. А теперь дверь распахивается сама.

Артур был прав. Получать Знаки – совсем не то, что слышать или читать про них. Мои убеждения успели измениться. Твёрдая уверенность, что всему есть логическое объяснение, всерьёз поколебалась за один-единственный день, за один вечер. Вот так люди и начинают верить в привидения, духов, богов, во что угодно за пределами рационального мышления – после того, как видят нечто лицом к лицу, чувствуют на затылке дыхание потустороннего существа.

Но если я позволю себе поверить, что пять лет назад всё произошло на самом деле – что призрак по имени Вермиллион преследовал меня день и ночь, а Лейла снимала это на видео, – понимала ли сестра, что творится? Если да, почему она не боялась?

Перед моими глазами возникает испуганное лицо Лейлы. Вот и ответ. Она боялась. До чёртиков. И всё-таки бесстрашно держала камеру, успокаивала меня после жутких встреч с привидением, говорила, что всё хорошо, что это просто спецэффекты.

Она меня защищала или использовала?

Любовь к сестре борется с гневом и побеждает. Как всегда. Любовь привела меня сюда. Любовь и желание знать правду. Я верю, что, найдя ответ, избавлюсь от жутких призраков прошлого.

Но вопросов слишком много. Лейла действительно ступила на Путь? Она дошла до конца? О чём она попросила? И что получила?

– София, как ты себя чувствуешь? Я врач. Меня зовут Эви Пател.

Я поднимаю голову и вижу, что надо мной наклоняется женщина. Наверное, я её и раньше видела, но не выделяла из толпы людей в Кашор-хаусе. Чёрные волосы доктора Пател собраны в тугой пучок, добрые тёмные глаза полны тревоги. Я вслушиваюсь в её голос и постепенно прихожу в себя.

Комната перестаёт вращаться, и я вижу других членов съёмочной группы. Они стоят вдоль стен, притворяясь, будто заняты своими делами, чтобы не мешать доктору.

Франческа маячит у врача за спиной. На её лице, под слоем мертвенного макияжа, читается сожаление. На актрисе по-прежнему платье, похожее на моё – но как будто она в нём только что выползла из могилы. Я отворачиваюсь, надеясь, что Франческа уйдёт.

– Всё хорошо, – говорю я доктору Патер и насильно улыбаюсь.

Очевидно, мне не верят.

– Ты сильно упала, – говорит она, нахмурившись. – Я из соседней комнаты услышала, как ты стукнулась коленями. Можно посмотреть?

Она смотрит на меня с такой тревогой, что я чувствую неприятный холодок на затылке.

– Ладно… – бормочу я.

Если я откажусь – конец моей авантюре. В больнице раскроют мою хитрость и немедленно сообщат родителям.

Пока доктор Пател осматривает мои разбитые колени и окровавленное запястье, я ищу глазами Эразма. Но его, как ни странно, нет. Артура тоже.

Доктор достаёт из чемоданчика спирт и марлю. Обрабатывая мне руку, она мрачнеет.

– Это что такое? – спрашивает она, когда вскрывшиеся шрамы исчезают под повязкой.

– Наверное, оцарапалась, когда упала, – говорю я, но мои слова звучат совсем не убедительно.

Так говорила Лейла, когда внушала мне, что я сама поранилась.

Я вскрикиваю, когда доктор Пател щупает правую лодыжку. Травма старая, но по-прежнему болит, очень болит, если ногу повернуть под определённым углом.

Доктор смотрит на меня, высоко подняв брови в немом вопросе. Интересно, чтó ей рассказал Эразм. Лицо доктора Пател ничего не выдаёт. Я объясняю:

– Я несколько лет назад сломала ногу, и она срослась неправильно. Но обычно она мне не мешает.

Я привыкла рассказывать краткую историю своей травмы, заученно и неискренне. Но доктору Пател незачем знать кровавые подробности. Например, что в тот день я танцевала как одержимая, провалилась сквозь пол и сильно расшиблась; я тогда впервые потеряла сознание во время съёмок.

Фанаты, вероятно, знают это из немногочисленных интервью, которые неохотно давала Лейла, когда рекламировала фильм. Но мало кому известно, что Танец Беспокойных Духов сняли в первую очередь, ещё прежде, чем у «Вермиллиона» появилась внятная концепция. Этот эпизод Лейла даже не планировала. Но что-то заставило меня надеть балетки и танцевать. Когда я провалилась сквозь пол, Лейла нашла меня не сразу. Я очнулась, чувствуя боль в ногах, а она сидела рядом, бледная как мел. Я спросила, что случилось, и Лейла сказала: «Всё уже хорошо». Голос у неё дрожал.

Однако доктору Пател об этом знать не надо.

Она заканчивает осмотр и протягивает руку, помогая мне встать. Поначалу у меня подгибаются колени, но желание поскорей убраться отсюда придаёт мне сил. Я благодарю доктора Пател, отстёгиваю от воротника микрофон и, шатаясь, выхожу из гостиной.

Дневной свет постепенно меркнет. В наступивших сумерках всё вокруг делается фиолетовым. Ветер превращается в настоящую бурю. Артур заходит ко мне, чтобы узнать, как дела.

– Пойдёшь ужинать? – спрашивает он.

Выражение лица у него привычное и в то же время загадочное. В глазах тревога и что-то ещё. Очевидно, вопрос, который он хочет задать, но сдерживается.

– Как раз собираюсь, – говорю я, впуская его.

Артур движется настороженно. Плечи напряжены, губы поджаты. Он смотрит на меня так, что на мгновение я замираю. Артур устремляет взгляд на моё перевязанное запястье, но ничего не говорит.

– Я тебя не видела, когда снимали сцену на балконе.

Я не хочу ни в чём его обвинять, но так уж это звучит. Я отворачиваюсь за расчёской, а когда вновь смотрю на Артура, то замечаю, что вид у него пристыженный.

– Проехали, – говорю я. – Я и не думала, что ты всё время будешь рядом… ну и в принципе на моей стороне. У твоего папы свои планы. У тебя, конечно, тоже.

– Да нет… – начинает он.

В его голосе звучит такая тревога, что я откладываю расчёску.

Волосы у Артура стоят торчком, на левой щеке красный отпечаток, как от складки одеяла. Но выглядит он далеко не отдохнувшим. Я осторожно принюхиваюсь, ожидая учуять перегар, но удаётся уловить только лёгкий запах мяты. Артур кажется младше своих лет. Он беззащитен и располагает к себе. Я не могу за него не беспокоиться.

– Что случилось? – спрашиваю я. – Позвать доктора Пател?

Артур торопливо отмахивается.

– Нет. Доктор мне не поможет. Я… я забыл.

У меня обрывается дыхание, хоть я и не понимаю, что такого страшного в его словах.

– Что забыл? – осторожно спрашиваю я.

Он хмурится, словно пытаясь сосредоточиться. Глаза у него бегают. Взгляд устремлён в угол между шкафом и стеной. Слепая зона. Артур бледнеет, хоть это почти невозможно при его цвете лица.

– Артур, пожалуйста, начни сначала. Ты сказал, что что-то забыл.

Он кивает, глядя мне в глаза.

– Я пошёл поспать. Не хотел смотреть, как вы снимаете сцену на балконе с Франческой. Папа делает что-то странное. Мне кажется, это противоречит самой сути «В». Он спонтанен, естественен, Лейла не говорила тебе заранее, где нужно пугаться… А тут всё рассчитано. Это неправильно. Но папа ничего не хочет слушать…

Артур замолкает и переводит дух. Я жду.

Я сажусь на постель и жестом предлагаю ему сесть рядом. Теперь мы ближе, чем на пляже, но от Артура исходит не тепло, а тревога.

– Ты пошёл к себе поспать… – повторяю я.

– А когда проснулся, забыл Четвёртый Знак. Вообще. Он напрочь стёрся из памяти.

Невероятно!

Артур вдруг берёт меня за руку. Я, забыв о замогильном ощущении, которое оставили пальцы Франчески, так и цепляюсь за него. Это прикосновение интимнее, чем я думала. Меня охватывает дрожь. Я чувствую жар, сердце начинает биться быстрее…

– Как можно забыть Знак? – спрашиваю я.

– Это наказание, – шепчет Артур, стискивая мою руку.

Я густо краснею. Но, кажется, он ничего не замечает. Артур погружён в собственные мысли.

– За то, что я поделился с тобой, – продолжает он. – «В» ясно дал это понять, когда проник в мою память и вытянул оттуда все воспоминания. Он их забрал, София. Отодвинул меня на шаг назад.

Я пытаюсь осмыслить то, что он говорит, и чувствую, как леденею. Даже тепла его руки я больше не чувствую. Я сжимаю пальцы крепче, боясь, что, если я отпущу, Артур исчезнет, как свет последних лучей солнца на закате.

– Может, тебе просто приснилось? – спрашиваю я, сама в это не веря.

Я знаю, что в Кашор-хаусе не бывает «просто снов».

Артур качает головой.

– Не приснилось. Это было видение. «В» являлся и другим, я про это читал. Вот почему люди очень редко рассказывают о своём опыте, о Пути. Если проболтаться тем, кто стоит ступенью ниже, за это наказывают. Я не верил, что так будет, но «В» меня наказал. Заставил забыть Четвёртый Знак. Теперь я даже не могу зайти в нужный раздел на сайте. Откуда модераторы знают, о чём мы говорили?

Мне становится холодно. Артур выпускает мою руку и хватает себя за волосы. Я осторожно отцепляю его пальцы. Наши соединённые руки лежат на кровати между нами. Артур косится на меня. Никогда ещё я не видела его таким испуганным, и это меня саму пугает. Не хочу думать, что он притворяется. Я чувствую, как в моей душе что-то оттаивает…

– Артур, послушай, – говорю я. – Во всём есть свои плюсы. Тебя отбросило на шаг назад, зато я сегодня получила Третий Знак. Четвёртый мы можем искать вместе.

23.

Мы решаем забрать ужин на кухне. Без слов понятно, что многочисленного общества мы не желаем; взяв еду, мы возвращаемся ко мне и ужинаем вдвоём, сидя на моей постели, под накинутыми одеялами, полностью одетые. Если Артур и замечает, как холодно в моей комнате по сравнению с остальным домом, то ничего не говорит. После недавней вспышки он немного успокоился, но вид у него по-прежнему мрачный.

Артур то и дело поглядывает в сторону угла между шкафом и стеной. Его тревога заразительна, и вскоре я тоже начинаю что-то высматривать в темноте. Мы съедаем курицу по-мексикански со сладким картофелем под неумолчный аккомпанемент волн, которые бьются о подножие дома. Кашор-хаус стонет и скрипит, но держится.

– Что-то случилось, пока вы снимали сцену на балконе, – уверенно говорит Артур. – Ты изменилась.

– Случилось, – подтверждаю я.

Не знаю, о чём рассказать ему, как направить разговор, не поставив под угрозу своё продвижение по Пути. Не хочу, чтобы очередной Знак стёрся у меня из памяти. Однако я хочу поделиться с Артуром чем-то важным, и это желание берёт верх над осторожностью.

– Скажем так, я кое-что переосмыслила.

– Ты получила Второй Знак во время съёмок, – говорит он, сдвигаясь на край кровати, и я невольно соскальзываю к нему. – Может, и папа… Или он продвинулся дальше, чем даёт понять.

– Мне кажется, весь дом ищет Знаки. Айвор, Райна… – говорю я.

Мой спокойный голос не отражает внутреннего смятения.

– Нет. Только папа, – отвечает Артур.

Я жду продолжения. Похоже, ему хочется поговорить – он легонько постукивает пальцами по постели. Ужин окончен, и Артур уже мог бы уйти. Тем не менее он сидит, безупречно вежливый, но полный напряжения. Интересно, что скажет Эразм, если увидит, как Артур проводит время в моей комнате, буквально под одним одеялом со мной. Но, впрочем, какая разница? Мы ничего такого не делаем, просто разговариваем. Если бы кого-нибудь это шокировало, наверняка нас бы уже разогнали.

– Я до сегодняшнего дня не знал точно, – говорит Артур. – А потом… стал кое-что искать в папиной комнате и нашёл его дневник.

– Ты рылся в отцовских вещах? – спрашиваю я и с притворным осуждением качаю головой.

Мне самой приходила в голову мысль наведаться к Эразму и поискать улики, но вдруг я бы попалась и вылетела со съёмок? И потом, до сих пор у меня не было веского повода. Эразм, конечно, ведёт себя подозрительно, но и все остальные, кто заперт со мной в этом доме, – тоже.

– Я хотел знать, что мы делаем тут на самом деле, – говорит Артур.

– Ты намекаешь, что твой папа не просто переснимает культовый ужастик, чтобы оживить свою карьеру?

– Он мечтает снять что-то значимое, да, – признаёт Артур. – Войти в историю проще всего, прислонившись к чужому шедевру, вроде «В». А… когда ты в последний раз заходила на «Алый ужас»?

– Сегодня… А что?

Такое ощущение, что это было несколько дней или даже недель назад. Я бы чаще проверяла сайт, если бы могла заходить на него с телефона, но приложения у них, конечно, нет, и «Алый ужас» признаёт только компьютерные браузеры. Создатели сайта не заботились об удобстве пользователей с мобильными.

– Тащи ноутбук, сейчас я тебе кое-что покажу, – говорит Артур.

Моё первое желание – отказаться. Посещения сайта – глубоко личное дело. «Алый ужас» не то место, куда от скуки заходишь с симпатичным парнем, с которым сидишь рядом в постели. Но Артур настроен так серьёзно, что я задумываюсь. У него, возможно, свои планы – даже несомненно, – но каждый раз, когда мы разговариваем, становится всё труднее поверить, что он может причинить мне вред. Артур здесь, рядом, он хочет поделиться со мной чем-то важным, пригласить меня в свой мир…

Я беру ноутбук и ввожу логин; Артур деликатно отворачивается. Вводя в строку поиска название сайта, я ожидаю, что именно сегодня он окажется недоступен. Но сайт всплывает из недр интернета.

Я подавляю вздох. Очевидно, судьбе угодно, чтобы я поделилась этим с Артуром. Он узнает мой ник, а значит, сможет прочесть то, что я писала в разделе «На Пути».

Я внутренне ёжусь. Пускай сайт посвящён моей сестре, но там много говорится и обо мне. Если бы я только могла удалить все фотографии, под которыми стоит моё имя…

– Давай зайдём под моим логином, – предлагает Артур, заметив, что я колеблюсь.

Я тут же передаю ему ноутбук.

Артура на сайте зовут @Бог_бессонницы.

Я невольно улыбаюсь.

– Очень метко.

– Ник «Мне не спится» был уже занят, – невозмутимо отвечает он, заходя в раздел, где я бываю редко – «Ищу Лейлу».

Несмотря на название, в этом разделе вовсе не посты фанатов, которые делятся результатами собственных расследований. Там лежат ссылки на официальные поиски Лейлы, которые ведутся полицией. Раздел возник вскоре после исчезновения сестры, когда какой-то фанат со связями выложил в Сеть некоторые материалы, включая запись вызова, по которому на кампус приехала полиция. Это, впрочем, единственное, что можно назвать полезным. Остальное – просто изложение официальных версий следствия, скриншоты из новостей, списки подозреваемых, а меня в них всегда включают, и так далее. Нигде не упоминается фото, которое на долю секунды показалось мне в разделе «Лейла Галич жива». Честно говоря, я порой сомневаюсь, что оно было настоящее. Возможно, это галлюцинация, вызванная страхом и горем, временное помрачение ума.

Но я вынуждена доверять себе, доверять своему рассудку.

– Посмотри, – говорит Артур, передавая мне ноутбук.

Сердце у меня болезненно сжимается, когда я гляжу на экран. Эту фотографию я уже видела. В тусклом свете пасмурного дня крыльцо Кашор-ха-уса буквально завалено цветами и катушками с киноплёнкой. Это, конечно, чисто символический жест, потому что Лейла пользовалась цифровой камерой. Когда она пропала, фанаты хлынули в Кашор-хаус, чтобы почтить её память. Кое-кому даже удалось проникнуть в дом и быстро пройтись по пустым комнатам. На форуме потом выложили размытые снимки. Кашор-хаус всегда, видимо, пребывает в промежуточном состоянии. Его не назовёшь заброшенным, но никто тут и не живёт, во всяком случае подолгу и не считая призраков. Очевидно, в доме сработала сигнализация, и явилась полиция. На фотографии сбоку виднеется бампер полицейской машины; справа на крыльце собралась кучка фанатов. Фото слегка нечёткое, лиц не разглядеть.

– Я это уже видела, – говорю я, едва скрывая раздражение.

– Да, но ты внимательно смотрела?

Артур указывает на фанатов.

Если немного увеличить фото, становится хуже видно. Тем не менее я послушно всматриваюсь в размытые лица. Я ощущаю напряжение Артура, его тело источает жар.

Я ахаю. В толпе на крыльце стоит Эразм. Это его борода, его плечи, его фигура. Я ловлю взгляд Артура. Он явно встревожен.

– Ты не знал, что твой папа побывал здесь после того, как пропала Лейла?

Он качает головой.

– Он впервые заговорил о своём проекте через неделю после её исчезновения. Ему обычно нужно несколько лет на разработку идеи. Наверное, некоторое время он всё обдумывал, просто держал в секрете. Я перебирал его вещи…

– Ты искал что-то конкретное?

– Нет… сначала нет. А потом нашёл вот это.

Он показывает фотографию в телефоне. Артур, как настоящий шпион, сфотографировал фото страниц какой-то книги. Копия копии. Ритуал призывания духов, список загадочных ингредиентов… что-то непонятное о повторяющихся действиях, которые нужно совершать, чтобы дух появился…

– Чтобы дух появился? – повторяю я, и меня посещают нехорошие мысли.

Повторяющиеся действия вызывают духа. Можно ли считать повторяющимися действиями заново разыгрываемые сцены фильма? Меня используют… но зачем?

– Кого Эразм надеется призвать? – спрашиваю я дрожащим голосом.

Артур не отвечает и смотрит в сторону.

– Ты мне уже столько рассказал, – напоминаю я.

Если бы я не уверовала в мистику, то бы посмеялась при мысли о том, что Эразм затеял всё это ради какого-то загадочного ритуала. Но сейчас… сейчас я борюсь с желанием немедленно собрать вещи и сбежать. Я, возможно, впуталась во что-то гораздо более зловещее и опасное, чем думала. Исчезновение Лейлы и впрямь могло иметь сверхъестественную природу. Но при чём тут Эразм?

– Я могу только догадываться, – говорит Артур. – Мы с папой мало общаемся. То есть мы разговариваем, конечно, но ни о чём важном… с тех пор, как… Короче, я думаю, что это фотографии «Книги Кашора».

– Я не первый раз про неё слышу.

От того, как Артур произносит это название, подчёркивая согласные, мне становится неуютно.

– Это книга заклинаний. По слухам, барону её подарила госпожа Парскалли, знаменитый медиум, и он буквально с ума сошёл. Я не знаю… – его голос обрывается. – Многие так и думают, что они настоящие… может быть, папа тоже. Ну, что ты теперь будешь делать? – спрашивает он, не дождавшись моего ответа. – Уедешь?

Меня отвлекает какое-то шевеление в узком проходе между гардеробом и стеной. Не моргая, я смотрю туда, пока глаза не начинают слезиться.

– У твоего папы, вероятно, есть свои заскоки, – признаю я. – Он думает, что использует меня, но в то же время я использую его. Я должна остаться здесь. Я хочу…

Я уже собираюсь сказать: «Хочу, чтобы Лейла вернулась». Но в последний момент трушу.

– Я остаюсь, – повторяю я.

Не надо придавать колебаниям Артура слишком много значения. Он, кажется, более или менее оправился после того, как забыл Четвёртый Знак. Возможно, ему полегчало, когда он поделился со мной.

Артур поднимается, смотрит на меня и выходит. Мне становится тоскливо. Я представляю красную светящуюся нить, которая соединяет нас. Нить судьбы.

24.

Задачу надо поделить на этапы. Убрать тревожные мысли об Эразме в воображаемый ящик, посвящённый проблемам, которыми я займусь позже. Но это нелегко. Я всё время думаю о нём – представляю, как он преследует Лейлу, как приезжает после её исчезновения в Кашор-хаус. Я где-то читала, что преступники любят возвращаться на место преступления.

Неужели Эразм правда что-то сделал с моей сестрой?

Пребывание в Кашор-хаусе может быть опасно, но… чем дольше я сижу тут, тем вероятнее Эразм сорвётся, сделает ошибку, откроет тайну – а я это увижу. Мне нужны надёжные улики.

Но, виновен Эразм или нет, чего он хочет? Он пытается превзойти популярность «Вермиллиона», сняв на камеру настоящих призраков?

Я подавляю дрожь и плотней закутываюсь в одеяло. Я – на Пути. К чему бы ни пришёл Эразм, это может сыграть мне на руку, помочь двигаться быстрее. Я прекрасно знаю, о чём попрошу, если Вермильон появится. Но какую цену я готова заплатить, чтобы желание исполнилось?

Я почти не сплю ночью и встречаю рассвет с мутными глазами и тяжёлым сердцем. После Третьего Знака я поверила, что всё, случившееся в этом доме пять лет назад, – не просто реквизит и извращённая фантазия. Мои воспоминания о съёмках «Вермиллиона» словно переписаны заново. Хотя я боюсь следующего Знака, следующего поворота Пути, я одновременно жду его с нетерпением. Как будто он – чёрная звезда, а я – свет, которого ей недостаёт. Я хочу дойти до конца… но не исчезнуть без следа, как Лейла. Надеюсь, наши Пути пересекутся; надеюсь, что, гонясь за жутким призраком своего детства, я отыщу сестру.

Я – человек практичный. Надо подготовиться к Четвёртому Знаку. Я снова захожу на сайт.

Когда я ввожу логин и делюсь рассказом о Третьем Знаке, возникает очередная подсказка.

Отражение говорит правду,

Но за это придётся заплатить

Ох.

В фильме несколько сцен, в которых задействованы зеркала. В одной из них ко мне, как бы из-за стекла, тянется когтистая рука. В другой моё лицо колеблется в зеркале, и на нём возникает чудовищный оскал. Но я подозреваю, что на самом деле Четвёртый Знак связан с гнилыми лужами под скалой, в тени Кашор-хауса, где мы снимали самую недопонятую сцену фильма. В детстве меня одновременно притягивали и отпугивали эти мелкие водоёмы с каменистым дном. Как и запах в западном крыле Кашор-хауса, их солоноватая гнилостная вонь, видимо, существовала только в моём воображении. Из-за эпизода, который мы там сняли, мне до сих пор страшновато наполнять ванну.

Но, несмотря на всю мою решимость, следующие два дня оказываются невероятно нудными. Время словно замедляет ход, даже воздух в доме кажется застоявшимся и затхлым, невзирая на мощные кондиционеры, от которых в комнатах стоит лютый холод.

Вместо того чтобы взяться за основные эпизоды «Вермиллиона», Эразм занимается маленькими. Он снимает даже не полные сцены, а отрывки. Франческа в своём красном призрачном платье больше меня не пугает, и режиссёр это понимает. Актриса появляется всё реже и реже, несколько эпизодов снимают без неё.

Четвёртый Знак не показывается. Время утекает сквозь пальцы, и я чувствую, что сливаюсь с домом, атом за атомом, словно ноги у меня вязнут в дорогих коврах.

Эразм как будто ощущает мою досаду: он теперь всё время хочет со мной общаться и давать режиссёрские «комментарии».

Во время натурных съёмок на пляже Эразм подходит ко мне, и от его выжидающей улыбки у меня узлом скручиваются внутренности.

– Я хочу снять, как ты приближаешься к тем лужам. Потом смонтирую с тем, что сняла Лейла. Ты будешь как бы в исходном антураже. Согласна?

– Да, – говорю я, хотя на самом деле мне хочется спросить, с какой стати он вдруг начал интересоваться моим мнением.

Впрочем, у меня есть и другой вопрос.

– А почему вы выбрали именно фильм Лейлы? Почему «В»?

Эразм задумывается, оглядывая берег. Мы далеко от луж – насколько позволяет протяжённость пляжа, – и я уже загримирована и одета в синее платье, которое переливается на солнце. У подножия утёса суетится съёмочная группа, таская оборудование.

– Я не люблю рассказывать об источниках вдохновения, – признаётся Эразм.

– Понимаю. Лейла тоже.

Он с интересом смотрит на меня.

– Ты говоришь так, как будто она жива.

Я сердито хмурюсь. Тем более что солнце бьёт прямо в глаза.

– А разве доказано, что нет?

Я страстно желаю услышать ответ – и маскирую нетерпение невинным выражением лица.

– Люди всегда хотят окончательного ответа, какой-то точки, – произносит режиссёр. – Но порой сомневаться бывает легче.

– А что, по-вашему, случилось с Лейлой? – спрашиваю я.

По крайней мере, я посмотрю ему в лицо. Вдруг Эразм, подбирая слова, дрогнет…

Однако режиссёр остаётся безмятежно-спокойным.

– Не люблю гадать, – говорит он. – Но, скажу честно, я восхищаюсь твоей смелостью. Приехать сюда и сниматься… тебе, наверно, тяжело. Впрочем, я понимаю. Я бы тоже согласился, если бы думал, что это приблизит меня к человеку, которого я потерял.

После этого он замыкается наглухо, избегая моих вопросов. Ему грустно. Хоть я и подозреваю Эразма в чём-то нехорошем, но вновь задумываюсь, каковы его подлинные мотивы. Зачем он приехал, зачем делает то, что делает.

Начинаются съёмки, и я сосредотачиваюсь на насущной задаче – иду вдоль пляжа к лужам, навстречу камерам, и смотрю прямо перед собой, подавляя искушение оглядеться. В фильме Лейлы самое страшное происходило на заднем плане. Даже сейчас, когда светит солнце и на пляже нет ни одной тени, я ожидаю увидеть идущий рядом призрак в полупрозрачном красном платье; ноги мёртвой балерины не оставляют следов на песке…

В перерывах мы с Артуром роемся на сайте в поисках намёков и подсказок. Мы усвоили привычку сидеть рядышком на моей кровати, спинами к стене – ноутбук лежит у меня на коленях, головы склонены к экрану. Как будто это совершенно естественная ситуация, как будто мы смотрим ролики на Ютубе или снимаем стрим.

Мы всё глубже и глубже спускаемся в омут легенд, сложившихся вокруг культового фильма.

Во время очередного перерыва я признаюсь Артуру:

– Кто-то сфотографировал, как Лейла входит в этот дом. В ту ночь, когда она пропала.

Может быть, физическая близость Артура заставляет меня признаться? Я тут же пугаюсь, но уже поздно.

Прежде чем Артур успевает заговорить, я добавляю:

– Фотка исчезла, прежде чем я позвонила в полицию.

– Я тебе верю, – говорит он.

Я искоса смотрю на него. Артур внешне невозмутим, но я чувствую, что он напряжён.

– «Алый ужас» – такая странная штука, – говорит он, помедлив. – По-моему, сайт живой. Он кому-то что-то показывает в нужное время, а другим нет… Так ты поэтому приехала сюда? Из-за фото?

Я киваю.

– Думаешь, это глупо? Погналась непонятно за чем, решив, что я умней полиции? Что я соберу все Знаки, и передо мной вдруг появится сестра?

– Нет, не глупо, София, – говорит он; его взгляд, как магнит, притягивает меня ближе. – Я бы сделал то же самое. Ухватился бы за любую подсказку.

– А вдруг это твой папа сделал фото? – хрипло спрашиваю я. – Может быть, он заманил сюда Лейлу…

Артур чуть отодвигается. Тяжесть его взгляда заставляет меня поднять голову.

– Мой папа одержим своей идеей, – произносит Артур. – Но он не…

Что он хочет сказать? «Он не убийца»?

– Он никогда никому не причинит вреда, – договаривает Артур. – Я не знаю… Мы редко разговариваем, но я думаю, что мы тут с одной целью…

Он замолкает. Возможно, не хочет потерять ещё один Знак. Не знаю, как понимать эту бессвязную речь в защиту Эразма, но мне хочется верить Артуру. И я ему верю.

Вечером, лёжа в постели и прислушиваясь к звукам дома – хлопанью дверей, шагам, шуму воды в душе, – я, чтобы отвлечься от мрачных мыслей, представляю себе, как буду жить, когда всё это закончится. Я поеду в колледж или сначала найду работу и скоплю немного денег. Лейла будет заниматься своими делами. Может быть, снимет ещё один фильм, например автобиографический, посвящённый своим приключениям. Или напишет книгу. Я снова окажусь в центре внимания, но уж как-нибудь переживу. Я готова пожертвовать спокойствием, лишь бы Лейла вернулась живой и невредимой.

Мысли у меня разбегаются, и я начинаю думать об Артуре. Я вспоминаю, как он посмотрел на меня, прежде чем выйти из комнаты. Он уже поделился со мной очень важными сведениями – и поплатился за это. Ясно, что он готов рискнуть хорошими отношениями с отцом, чтобы ответить на мои вопросы и поделиться своими открытиями. Что-то между нами происходит. Я никогда не чувствовала такого единения с кем-либо за пределами семьи. Никогда. Непрерывно работающие камеры уже несколько раз запечатлели, как Артур заходил ко мне и выходил. Я прекрасно понимаю, как это выглядит со стороны, но мне становится тепло при мысли о том, что между нами что-то настоящее. Хоть я и знаю, что ничего нет.

Я не имею права сейчас влюбляться. Пока не найду то, что ищу. Моя сестра стоит на первом месте.

Однако мне недостаёт силы воли, чтобы отключить воображение… Какие у Артура губы? Каково ощутить его дыхание на коже? Я закрываю глаза и представляю, что Артур здесь, рядом, что он наклоняется для поцелуя…

Это не просто физическое влечение; Артур нравится мне таким, какой он есть.

В прошлом я ходила на свидания. Я не имею в виду встречи с фанатами, которые пытались проникнуть в мою жизнь. Я встречалась с парнями по-настоящему. Мы сидели рядом в тёмном кинотеатре, держась за руки. Я целовалась и хотела большего. В моей жизни был краткий период, когда я пыталась забыть о Лейле, оставить в прошлом «Вермиллион». Долго это не продлилось. Прежде чем я успела спохватиться, Лейла напомнила о себе, и тогда я начала планировать возвращение в Кашор-хаус. Романтика всегда слишком быстро утрачивала привлекательность; каждая минута, проведённая на свидании или с друзьями, казалась потраченной зря. Яд, которым отравил меня Вермиллион, кипел под кожей и рвался на поверхность. Я загорелась желанием найти Лейлу. Всех, кто не вписывался в мой замысел, пришлось отодвинуть в сторону.

Теперь прежние мечты вернулись. Несмотря на жутковатые обстоятельства нашего знакомства, Артур вернул мне способность хоть что-то чувствовать, хотя я думала, что совсем разучилась. А главное, он не кажется помехой. Даже напротив. Я думаю, что буду нуждаться в нём всё больше, двигаясь по Пути.

Может быть, я просто не гожусь для обычной романтики; я оживаю, только когда блуждаю по дому с привидениями, ищу таинственные знаки и двигаюсь по метафизическому пути. Опыт, пережитый здесь, изменил мою жизнь и отделил меня от ровесников. Мои немногочисленные друзья – из тех людей, которые добродушно относятся к отщепенцам; они приняли меня в свой круг, потому что больше никто этого бы не сделал. Они прощают мне замкнутость и холодность, они согласились врать моим родителям, что я якобы отдыхаю с ними на озере. Но, полагаю, они не поверили, что я уехала пожить к парню. Целая гора вранья. А что было делать? Не знаю, могу ли я полностью довериться друзьям и честно сказать им, где я и что делаю; вдруг они проболтаются, пусть и случайно?

Моя нынешняя реальность – жизнь в Кашор-хаусе с Эразмом и съёмочной группой. День как будто длится вечно. Я даже перестала обращать внимание на камеры. Дом, родители, школа, друзья, последние несколько лет кажутся сном.

Я достаю телефон и открываю переписку с Лейлой. На меня смотрит её зловещая аватарка – оскаленное лицо Вермиллиона. Но я даже не вздрагиваю. Лейла – ну или тот, кто владеет её телефоном, – не выходила в Сеть с тех пор, как я получила странное оборванное сообщение, заставившее меня броситься в водоворот Знаков, воспоминаний и подозрений.

Мне нужен какой-то знак, что сестра жива. Ничего связанного с фильмом, просто намёк от мироздания, что я не трачу время даром. Я желаю знать, что это всё не бессмысленно. Но вселенная молчит.

Отложив телефон, я снова беру ноутбук. «Алый ужас» так и манит.

Глядя на страницу, я понимаю, что не хочу сейчас читать про Путь и Знаки. Я должна увидеть сестру. И я отправляюсь в раздел, с которого всё началось, – «Лейла Галич жива».

Он успел дважды обновиться.

Ладони у меня потеют. Я глубоко дышу, ожидая, когда сердце перестанет колотиться. Я открываю первый из свежих постов и вижу слегка отретушированную фотографию… себя. Её, видимо, сделали несколько месяцев назад, возле нашего дома в Бейкерсфилде. Её выложил человек под ником @Демон_Вермиллион; в профиле у него – чёрно-белый снимок Кашор-хауса в красной рамочке. Классика.

Я с отвращением отворачиваюсь от мнимой «Лейлы».

Вот почему я ненавижу этих больных психов.

Когда «вэшники» утверждают, что видели мою сестру, то, вероятнее всего, они видели меня и приняли за неё. Ну или нарочно взяли мою фотографию и отредактировали.

Я нажимаю «сообщить модераторам» и изливаю свою досаду в появившемся окошке. Сознательно или нет, я желаю @Демон_Вермиллион гореть в аду. Если он на Пути, я надеюсь, что все полученные им Знаки сотрутся у него из головы и ему придётся начать сначала.

Иногда я задумываюсь: не остановиться ли? И… не могу. Раз уж я поддалась на зов сирены, я никуда не денусь, пока не посмотрю все свежие посты. Мои пальцы продолжают нажимать на клавиши. Против чар сестры я бессильна. Как и остальные.

Открыв второй пост, я замираю.

Передо мной лицо Лейлы в профиль, её знакомые острые черты. Хотя фотография не новая, но, несомненно, одна из последних. Единственная разница – что сделали её с непривычного ракурса.

Не считая загадочной ночной фотографии Лейлы на крыльце Кашор-хауса, в последний раз на людях она появлялась за несколько дней до исчезновения. На этой фотографии Лейла одета по-весеннему, в плащ с отложным воротником поверх чёрного свитера. Вокруг небольшая, но навязчивая толпа. Даже теперь я невольно вздрагиваю, думая о том, как ей было неуютно в плотном кольце посторонних людей. Проклятые фанаты.

Лицо Лейлы отчасти закрыто широкополой шляпой – и искажено яростью. Я бы тоже злилась, если бы меня загнали в угол.

Эта фотка, можно сказать, стала классикой. Но до сегодняшнего дня я наивно полагала, что точно знаю, как она выглядит.

Я ошибалась.

Есть два существенных отличия.

25.

Что за провалы в памяти? Не помню, чтобы мы с Лейлой были там вместе.

Меня и не было!

Но, очевидно, я там была. Рядом с Лейлой, за несколько дней до её бесследного исчезновения. Мы куда-то идём, и в руках у неё эта проклятая книжка. Мы застигнуты врасплох на ходу, наши плечи почти соприкасаются, и на лице у меня такое же выражение еле сдерживаемого гнева. Я всегда прекрасно понимала, когда сестра злится, даже если Лейла притворялась спокойной. Проведя год в Кашор-хаусе, я научилась хорошо разбираться в её переменчивом настроении. Иногда я думала, что способна прочитать мысли сестры, просто взглянув на неё. Хотя несведущему наблюдателю Лейла на этой фотографии может казаться хладнокровной, на самом деле она в бешенстве.

Я щурюсь, глядя на экран, как будто фотография выдаст свой секрет, если посмотреть на неё под нужным углом. Но, как бы я ни смотрела, картинка остаётся прежней.

На фото у меня… решительный вид. Судя по позе, я знаю, что делаю, и двигаюсь очень целеустремлённо. Но всё равно ничего не помню. Как будто передо мной – мой двойник из параллельного мира. Может, кто-то воспользовался фотошопом? Если так, автор гениален. Мы с Лейлой выглядим абсолютно естественно.

Чем дольше я смотрю на фотографию, тем сильней эффект. Я буквально чувствую, как напрягается мозг в попытке примирить это открытие с давними воспоминаниями. Голова так и трещит.

Если я не помню этого, что ещё я забыла?

В глазах у меня темнеет, но я успеваю заметить ник человека, который выложил фотографию.

@Умрет_ли_София.

Я хмурюсь. Кто бы это ни был, он зарегистрировался на форуме совсем недавно. Ни сведений об авторе, ни профиля, ни места. Ничего. И больше никаких постов. По крайней мере, я знаю, что это не Артур. Но все остальные в Кашор-хаусе – под подозрением.

Комментарии я не читаю.

Я захлопываю ноутбук.

Мозг у меня пытается примириться с тем, что моё прошлое столь резко изменилось. Значит, в тот день я была с Лейлой – в последний раз, когда её видели на людях. Как будто недостаточно моих зыбких воспоминаний о съёмках. Сомнения окутывают и мир за пределами Кашор-хауса, наподобие чернильного пятна, которое расплывается, становясь всё шире и шире.

Что делать? Вдруг это фото увидит полиция? Пока, видимо, не увидела. Иначе со мной бы уже наверняка связались. Но мне от этого не легче. «Алый ужас» хорошо защищён от взлома и не позволяет делает снимки экрана. Но что помешает кому-нибудь пойти в полицию и рассказать, что я была там-то и тогда-то?

Вдруг следователи уцепятся за эту ниточку и будут тянуть, тянуть, тянуть, пока не найдут что-то, чему лучше оставаться скрытым? Что, если я действительно виновата? Артур говорит – по мнению Эразма, я знаю, что случилось с Лейлой, и он не одинок в своём убеждении.

Я понимаю, что фотография выглядит очень подозрительно, но, честное слово, я ничего не помню. Что мы делали в тот день? Куда шли? Это Знак? Интуиция подсказывает, что нет. Но всё-таки это что-то значит. Я уверена.

Как и «Книга Кашора».

Эразм сказал, что у владелицы Кашор-хауса есть принадлежавший барону экземпляр. Но если Артур обнаружил у отца фотографии отдельных страниц, значит, книги у Эразма нет. Вероятно, её не так легко найти и купить. Насколько я знаю, Лейле это тоже не удалось, но каким-то образом книга попала к ней… а потом сестра исчезла. У меня мутится в голове. Сплошные вспышки и обрывки. Лейла, которая энергично сжимает в руках проклятую книжку. Но в моих воспоминаниях она моложе – и она здесь, в Кашор-хаусе. Она отыскала книгу в этом доме пять лет назад и спрятала?

Я открываю ноутбук. В интернете на удивление мало информации об этой книге. Её происхождение неизвестно. Предложения продажи мелькают там и сям, но каждый раз, когда я захожу по ссылке в букинистический интернет-магазин или к частным продавцам на eBay, ссылка оказывается устаревшей. Нет ни даты публикации, ни автора, ни издательства, ни оглавления. Как будто эта книга – призрак, и все свидетельства её существования исчезли или вот-вот исчезнут.

Я возвращаюсь на сайт.

Там есть один раздел, посвящённый «Книге Кашора»; он называется лаконично – «Книга». Обсуждения там временно замерли. Тем не менее их содержание подтверждает то, что я и так знаю: этой книгой барон руководствовался в ритуалах, которые некогда проходили в Кашор-хаусе. Его личный экземпляр был испещрён загадочными пометками. На сайте говорится, что знаменитые медиумы и спириты той эпохи, в том числе леди Беверли Парскалли, часто бывали на вечерах барона. Во время сеансов окна и все зеркальные поверхности в доме занавешивали чёрным шёлком, и гости при свете мерцающих свечей слушали, как явившиеся духи нашёптывают свои секреты.

Читая раздел, я кое-что припоминаю. Создавая запутанный сюжет «Вермиллиона», Лейла опиралась на то, что знала об оккультных увлечениях барона. Но по версии моей сестры, Вермиллион был демоном, которого барон и Адриана случайно призвали и с которым не смогли справиться. Лейла выдумала это или действительно узнала, пока собирала сведения? Жаль, что в те времена я мало обращала внимания на процесс подготовки. К тому же Лейла в творческом порыве напоминала ураган. Трудно было за ней угнаться.

Если Эразм действительно проводит магические ритуалы, заставляя меня разыгрывать сцены из «Вермиллиона», может быть, в один прекрасный день я услышу, как он бормочет призывающие заклинания?

Перебирая уже сыгранные сцены, я вспоминаю ник человека, который запостил загадочное фото. @Умрет_ли_София.

Я и так уже взвинчена – и начинаю тревожиться ещё сильнее. Этот ник отсылает к странной концовке фильма, которая вызывает у зрителей одновременно гнев и восхищение. Фильм, конечно, закончился не так, как наше пребывание в Кашор-хаусе. Лейла просто пыталась сплести более или менее связное повествование из отрывков, которые мы сняли в доме. Но последняя сцена «Вермиллиона» – подлинная или выдуманная для пущего эффекта – всегда была ключевой для «вэшников».

«В тебя правда вселился демон? Вермиллион живёт в тебе?» Такие вопросы я получала от фанатов, пока не научилась осторожности.

Я собираюсь связаться с @Умрет_ли_София через личные сообщения, но, вернувшись на форум, обнаруживаю, что профиль и юзерпик уже исчезли.

Опять. Ещё одно призрачное фото, которое появилось будто для меня одной и испарилось почти сразу.

Оно было вообще? Или мне померещилось?

Я зажмуриваюсь.

Конечно, надо поспать, но я знаю, что не смогу заснуть. Наверное, я, как Артур, начинаю страдать от бессонницы. Или бессонница – это реакция, которая развилась у меня, чтобы я не сгинула в Кашор-хаусе.

Ночь пугающе, неестественно тихая. Я слышу слабое царапанье и стремительно сажусь.

Комната напоминает холодильник, но мне жарко и неуютно, я почти горю. Я прислушиваюсь, но всё молчит. Странная, необычная тишина, которая проникает в глубину души. Свет далёкого маяка напоминает многозначительный пунктир. Темнота вокруг вытягивается, отращивает щупальца, давит на грудь. Я сопротивляюсь. В ушах у меня раздаётся шёпот: «Спи, нежная душа, ночь укроет тебя своим крылом».

Темнота настойчиво продолжает расширяться, наполняя комнату до краёв. Эти слова в фильме произносит за кадром призрачный голос. Вероятно, он принадлежит Лейле. Но некоторые утверждают, что это говорит сам призрак, красный демон.

И тут я чую запах.

Ужасный и хорошо знакомый. Запах западного крыла. Здесь, у меня в комнате.

Я немедленно прихожу в себя, выскакиваю из постели и быстро одеваюсь. Найдя куртку, я спешно просовываю руки в рукава. Я готовлюсь к бегству, лишь отчасти осознавая собственные импульсы.

Я помню, что означает этот запах.

Вермиллион – настоящий Вермиллион – наконец меня нашёл.

26.

Чувствуя дурноту, я выбираюсь в коридор. Этот запах вселяет в меня ужас и странные желания. Будь у него голос, это были бы похоронные причитания. Будь у него лицо, это был бы Вермиллион – оскаленный, вопящий, яростный. Настоящий.

Это запах отчаяния и настойчивой тоски. Запах застоявшейся воды в лужах под скалой, вязкого тумана, крови, пролитой в ритуальном кругу. Он пульсирует, как живое сердце, преследуя меня. Я в панике пускаюсь бегом, не думая о том, кто услышит мои шаги и что подумает. Я не могу оставаться у себя. Не могу оставаться в этом доме. Происходит что-то страшное – страшнее, чем обычно. Я чувствую, как близится некое откровение. Мой Четвёртый Знак?

«Отражение говорит правду, но за это нужно заплатить».

Вот что гласила подсказка.

Четвёртый Знак требует платы.

– Чего ты хочешь? – на бегу спрашиваю я у темноты.

Я не смею обернуться, потому что, клянусь, слышу прямо у себя за спиной тихое шлёпанье ног по ковру, звук чужих шагов.

Пробегая мимо двери Артура, я бросаю на неё отчаянный взгляд. Вдруг он не спит? Но под дверью темно.

Гонимая ужасом, я направляюсь к лестнице и хватаюсь потными пальцами за перила. Кладбищенский запах наполняет мои лёгкие, и я уже чувствую, как он делает своё тёмное дело, проникает в плоть и в кости.

Не успев задуматься, подстёгиваемая призрачным запахом гнили и неутолимого желания, я спускаюсь на первый этаж и оказываюсь у двери, через которую мы с Артуром вышли, отправляясь на пляж. Сегодня? Или вчера? Все времена смешались. Может быть, я всегда жила в этом доме. Может быть, я его и не покидала.

Надо выбираться.

Я берусь за пугающе холодную ручку и поворачиваю.

Четвёртый Знак.

Отражение иного мира в мелкой холодной луже в тени Кашор-хауса. Меня манит именно туда? Но я не останавливаюсь, не замедляю шага, даже когда всё понимаю. Не могу.

Стараясь не забывать о скользких ступеньках, я выхожу в ночь, озарённую полной луной. Такой огромной я в жизни не видела.

Дверь захлопывается, хотя я прекрасно знаю: если Вермиллион за мной погнался, никакая дверь его не остановит.

Ступеньки, которые ведут в окутанную туманом темноту, манят меня.

Даже издалека я чувствую, что лужи под скалой предвещают беду.

Не знаю, чего Путь потребует в уплату за следующий Знак, но повернуть назад невозможно. Ступить на Путь – значит заключить договор. Я его не нарушу.

Я застёгиваю куртку и, затаив дыхание, начинаю спускаться.