1.

Призраки – это воспоминания; они становятся частью тебя, как плоть и кровь. Этот урок я прекрасно усвоила в Кашор-хаус тем летом, пять лет назад, когда моя сестра Лейла снимала любительский фильм ужасов под названием «Вермиллион», а сам Кашор-хаус служил съёмочной площадкой. «Вермиллион» стал сенсацией арт-хауса. Я, двенадцатилетняя, играла главную роль. Сценария не было, фанаты досочинили его потом. Лейла вообще ничего не писала. «Вермиллион» представлял собой талантливое сочетание жутких сцен – отдельных кусочков и фрагментов, которые сестра собрала воедино при окончательном монтаже. Хотя я понимала, что, как бы ни раскачивались люстры и ни летала мебель, мне ничего не грозит, но всё равно здорово боялась. Мне и сейчас жутко.

Многое из того времени я помню расплывчато и несвязно, но одно знаю наверняка – это всё было понарошку. Спецэффекты. Так сказала Лейла. И я ей поверила, хотя её зловещий самодельный реквизит казался слишком выразительным в залитых луной комнатах Кашор-хауса.

Этот дом годами снился мне в кошмарах.

После выхода «Вермиллион» о моей сестре и её своеобразном творении много писали. Я собирала вырезки и распечатки, а потом, когда шум немного поутих, выбросила всю свою коллекцию. И всё-таки некоторые статьи о Лейле и «Вермильоне» у меня сохранились, особенно те, в которых автор задавал вопросы, которые и мне не давали покоя. Вот, например, статья из одного блога:

Реалистичный испуг юной героини придаёт достоверности мрачному шедевру Лейлы Галич, а мучения призрака вызывают у зрителя сострадание и пронизывающий до костей ужас… Неудивительно, что этот фильм пробудил интерес у поклонников жанра, положив начало бесчисленным любительским расследованиям и попыткам разобраться в загадочном сеттинге и запутанном сюжете. Неужели маленькая София пережила эти леденящие кровь встречи с призраком? Действительно ли Лейле Галич удалось снять на камеру настоящее привидение? И правда ли мрачные легенды, окружающие фильм, выходят за рамки снятого? Фанаты – «вэшники», как они себя называют – утверждают, что после просмотра пережили мистический опыт, а в стоп-кадрах и размытых дальних планах заключены подсказки. Я уверена, что любой поклонник хочет спросить у своего любимого режиссёра: «Будет ли продолжение?»

Эсме Крэг, отзыв на «Вермиллион» для «Подвала с привидениями», сетевого журнала, посвящённого авторскому кино в жанре хоррор.

Ну или вот ещё статья, которая уподобила фильм Лейлы одновременно работам Дэвида Линча, Кармен Марии Мачадо и всей классической псевдодокументалистике в жанре хоррор. Как если бы «Вермиллион» представлял собой чудовище Франкенштейна, собранное из чужих фрагментов, идей и настроений.

Лейла редко давала интервью и обсуждала свою творческую позицию – за некоторыми исключениями. Когда настойчивый репортёр на вручении премии «Сатурн» загнал её в угол, она сказала знаменитые слова:

– Люди думают, что в Кашор-хаусе живут привидения. Кто я такая, чтобы это отрицать? Я просто держала камеру.

Обозреватели и критики хвалили меня за «реалистичный испуг» и «правдивые реакции», однако моя детская популярность не шла ни в какое сравнение с культом Лейлы. Она вознеслась на вершины славы, которая затем сожрала её живьём.

И всё из-за дома на утёсе.

Из-за Кашор-хауса.

Летом 2017 года мама и папа, профессиональные архитекторы, заключили контракт на реставрацию приморского особняка, выстроенного в начале двадцатого века. Дом стоял в процветающем калифорнийском городке Ливадия. Такого рода работа предполагает полное погружение. Нам предстояло всей семьей поселиться в этом доме.

Чтобы не прерывать занятия в школе, о работе всегда договаривались на лето. Вместо того чтобы ехать в лагерь или валяться на пляже с друзьями, мы проводили каникулы в каком-нибудь захолустном городишке, пока родители превращали чертежи в реальность.

Кашор-хаус был одним из их крупнейших проектов. В отличие от прошлых раз, нам пришлось сменить школу; а когда мы поняли, что ежедневно добираться на занятия слишком сложно, то перешли на онлайн-обучение. Как будто дом требовал получить нашу семью в своё полное распоряжение. Мама с папой старались его преобразить, а он, в свою очередь, преображал нас.

Просто мы тогда этого не понимали.

2.

Мои воспоминания о Кашор-хаусе полны сомнений. Одни вещи я помню с мучительной ясностью, другие похожи на обрывки давних снов, от которых просыпаешься посреди ночи, стиснув зубы и чувствуя, как кровь стучит в ушах. Странные события вне всякой логики, бурные эмоции, леденящий душу страх.

Первые три ночи в Кашор-хаусе стояла такая тишина, что был бы слышен бег мыши по деревянному полу, если бы за окнами не рокотало море. Когда я, смущённая настороженной тишиной Кашор-хауса, сидела в постели ночью, то видела, как над обсидиановыми волнами в усыпляющим ритме скользят лучи маяка. Поначалу мне это нравилось. Дом очаровал меня своей тихой красотой… он нас всех очаровал.

Кашор-хаус построили в двадцатые годы прошлого века, а в 1933 году его разрушило землетрясение. Он много лет стоял пустым, пока его не купили. Загадочный новый владелец и нанял моих родителей, чтобы отреставрировать особняк. Мы прожили там почти год, в уцелевшем восточном крыле. Лейла говорила, что там останавливались все, кто приезжал в Кашор-хаус. Но я забегаю вперёд.

Сразу после приезда мама с папой по уши ушли в работу, предоставив нас с Лейлой самим себе. Как обычно. В те времена я думала, что Лейла самый интересный, красивый и разумный человек на свете. Я подражала сестре во всём, от причёски и манеры сочетать рваные джинсы с просторными блейзерами до взвешенной речи. Каждое слово, произнесённое ею, было дороже золота. Я, маленькая надоедливая шпионка, обыскивала комнату Лейлы, ища секреты в загромождённом шкафу и между страницами дневника. Я восхищалась её быстро растущей коллекцией оккультных предметов, играла с кристаллами, листала книги, носившие такие названия, что по мне мурашки бежали. Приятно было испытывать трепет. Никакой замок не мог меня удержать, никакой тайник не оставался тайником надолго.

Но Лейла всегда была на шаг впереди – непостижимая и недосягаемая.

Я с детства желала знать, где находится сестра. Нюх служил мне лучше любого GPS-приложения. Я таскалась за Лейлой повсюду. По ночам я вылезала из окна и шла за ней, ступая след в след. Но каждый раз я её теряла – она будто растворялась в тени. Конечно, Лейла знала, что я шпионю.

Однажды, когда я в очередной раз за ней пошла, она подождала меня на углу нашей улочки, в неровной тени аккуратно подстриженных кустов. Лейла была раздражена, судя по тому, как она постукивала пальцами по бедру, но… не только. В её тёмных глазах читалось любопытство. Ей понравилась моя ловкость? Моя преданность льстила сестре? В конце концов, я была самой большой фанаткой Лейлы задолго до «Вермиллион», задолго до того, как появилась орда «вэшников».

– Если я тебе скажу, куда иду, ты вернёшься домой? – спросила она.

Мы заключили договор. Я перестану следить за сестрой – пусть живёт своей загадочной ночной жизнью. А Лейла за это будет рассказывать мне о своих вылазках.

Я страстно ждала её рассказов. О мальчиках, с которыми она целовалась. О подпольных клубах, в которых танцевала. О барах, в которых бывала – при помощи поддельного удостоверения личности, позволявшего моей сестре, которой едва стукнуло шестнадцать, проникать в совершенно немыслимые места. Родители ничего не знали. Лейла в их присутствии отлично играла роль воспитанной девочки. Но я знала настоящую Лейлу.

По крайней мере, мне так казалось. И я хранила её секреты.

Равновесие длилось до приезда в Кашор-хаус.

В этом доме мы нарушили все правила. Наши жизни так переплелись, что я уже не знала, где заканчивалась Лейла и начиналась я.

Естественно, когда Лейла заинтересовалась историей Кашор-хауса, я последовала её примеру.

Помимо блужданий по опалённым солнцем улицам Ливадии и поглощения кофе со льдом и шоколадных кексов, мы проводили время, роясь в запылённых городских архивах и болтая с местными. Я даже не задавалась вопросом, почему Лейла сразу после переезда начала настоящее научное исследование. Может быть, её попросили родители, желавшие отыскать оригинальные планы Кашор-хауса. Но, как выяснилось, Лейлу интересовали вовсе не чертежи. Впрочем, я и не знала, что сестра искала нечто конкретное… призрака. Настоящее привидение. И нашла. Так, во всяком случае, решили фанаты.

Мы выяснили, что Кашор-хаус построили для Петра фон Гана, барона русского происхождения, якобы чёрного мага. Этот шарлатан выдавал себя за брата мадам Блаватской. Помимо хорроров, Лейла всерьёз увлекалась оккультизмом. Хрустальные шары, свечи, заклинания и всё такое. Когда речь зашла об истории Кашор-хауса, тёмный маг просто обязан был её заинтересовать.

Фон Ган выстроил Кашор-хаус по образцу семейного поместья – Ласточкиного Гнезда в Ялте. Ливадия, с её высоченными скалами, оказалась идеальным местом для того, чтоб отдать дань памяти покинутой родине. Говорили, что особняк был назван в честь несчастной возлюблённой барона, знаменитой балерины, эмигрантки Адрианы Кашаровой. Её короткая, но бурная жизнь оборвалась во время землетрясения 1933 года, когда скала, на которой стоял дом, дала трещину. Принимавшая солнечную ванну Адриана рухнула в море вместе с частью внутреннего дворика.

Тело так и не нашли.

Ходили и другие слухи – например, что название Кашор-хауса содержало в себе имя некоей демонической сущности, которую фон Ган призвал, желая заключить договор в стиле Фауста. Демон, который жаждал заполучить человеческое тело и любил красный цвет, надул барона и отказался уходить. С тех пор он обитал в доме.

Только когда Лейла начала фиксировать нашу жизнь на камеру, я стала понимать, чтó за место мы называли домом. Будь я внимательнее, я, возможно, догадалась бы, что Лейла действует не наугад. Но я была слишком заворожена, чтобы в чём-то заподозрить сестру или понять, как сильно она рискует.

В начале нашего пребывания в Кашор-хаусе меня как будто постоянно окружал густой туман. Всё время было что-то не так – кружилась голова, тошнило, давило в груди. Когда я пожаловалась родителям, они решили, что это нервы, или аллергия на пыль, или просто первые месячные, хотя они действительно случились тем летом, только позже.

На четвёртую ночь в Кашор-хаус произошли странные вещи. Ту ночь я помню с отчётливостью, которой недостаёт многим моим более поздним воспоминаниям.

Мама уже легла спать, когда свет вдруг замигал и погас; папе пришлось идти к распределительному щиту. Лёжа в тёмной комнате, я прислушивалась к его удаляющимся шагам. И тут явилась Лейла и посветила фонариком мне в лицо.

– Пора встать и отправиться на поиски, София Премудая, – сказала она, театрально раскланиваясь. – Ночь наша. Секреты Кашор-хауса нас ждут.

Она начала в шутку звать меня Софией Премудрой, когда мне было лет шесть. Я не отличалась мудростью – по крайней мере, на свой взгляд, – но походила на учёную сову из какого-то мультика. У меня были большие круглые глаза и кустистые брови. Ну и вдобавок моё имя означает «мудрость».

Лейла поманила меня за собой. Наши привычные роли переменились: я перестала быть младшей сестрой, которая украдкой преследует старшую. Но и в этом приключении я не была равноправной участницей. Подозреваю, Лейла уже держала в уме фильм и мою роль в нём. Но если бы тогда у меня и возникли какие-то подозрения, я бы от них отмахнулась. Я не желала сидеть одна в темноте – и пошла за Лейлой, которая освещала путь фонариком.

В ту ночь мы обнаружили тайную комнату, полную карнавальных костюмов и реквизита. Парики, закрученные усики, как у Эркюля Пуаро, лакированные потрескавшиеся маски. Старинные веера из лебединых перьев. Искусственные руки, уши, носы. В свете фонарика комната и её содержимое выглядели зловеще. Не требовалось больших усилий, чтобы вообразить, что всё это – сброшенные личины, которые носили во время какого-то тёмного ритуала.

Стены были занавешены простынями. Лейла сняла одну из них и взвизгнула. Казалось, со стены на неё прыгнул призрак. Лейла отступила на шаг, и призрак повторил её движение. Это было зеркало. Мы обе рассмеялись.

Она стащила остальные простыни. Зеркала были повсюду. В воздухе повисла пыль, и мы расчихались. Сразу мы этого не заметили, но потолок тоже был зеркальным. Кашор-хаус в нём казался вывернутым наизнанку.

Лейла взяла со столика старомодные очки в прямоугольной оправе. Одного стёкла недоставало, другое треснуло. Лейла надела их и устремила луч фонарика себе в лицо, а потом заплясала в темноте, кружась и корча рожи.

Впоследствии она воссоздала эту сцену в «Вермильоне», в эпизоде под названием «Гардеробная барона фон Гана». Лейла была за кадром – она держала камеру, а я танцевала в этих самых очках, и в свете фонарика моё лицо казалось призрачным.

Вы думаете, раз Лейла назвала свой фильм в честь цвета, который нравился демону фон Гана, значит, в фильме были реки крови, текущие с потолка, и ещё какая-нибудь жесть? Ничего подобного. Лейла снимала не расчленёнку, а нечто совсем иное.

3.

Фильм, снятый Лейлой, и наша жизнь в Кашор-хаусе ушли в прошлое, однако события пятилетней давности продолжают на меня влиять.

Два года назад сестра пропала.

В последний раз мы общались в ту ночь, когда она исчезла.

«Я это делаю ради тебя. Я тебя люблю. Прости».

Это было её последнее сообщение. Лейла, видимо, думала, что я понимаю, о чём речь, но я до сих пор теряюсь в догадках. На мой взгляд, извиниться Лейле следовало только за то, что она сделала меня звездой своего фильма. Её послание ни о чём мне не говорило.

Пытаясь восстановить события, которые привели к исчезновению Лейлы, я обнаружила запись разговора со службой спасения. Соседка Лейлы по общежитию набрала 911, почуяв запах едкого дыма из комнаты моей сестры. Когда я читала эту запись, мне казалось, что я вдыхаю едкий дым. Но спасатели, приехав, не обнаружили следов пожара. Нет. Они увидели окровавленные стены, а на ковре – остатки круга из чёрной соли. Лейла исчезла.

Полиция поначалу решила, что сестру похитил какой-нибудь чокнутый «вэшник». Но затем появились новые улики. Камеры наблюдения на кампусе запечатлели Лейлу, которая выходила из общежития незадолго до звонка соседки в службу 911. Она подошла к ближайшей парковке, села в машину и исчезла в ночи. Хотя номер машины разглядеть не удалось, полицейские предположили, что это такси. Однако денег с карточки Лейлы никто не снимал.

У сестры не было с собой никаких вещей, не считая того, что могло лежать в карманах. Отслеживать её стало всё труднее по мере того, как загадочная машина ехала по шоссе 101 в сторону океана, а потом… Лейла пропала вообще. Как будто перестала существовать – только что была тут, потом исчезла, совсем как призрак в фильме. Но, в отличие от заглавного героя «Вермиллион», который всегда возвращается, машина так и не вернулась, и Лейла тоже.

Камеры глючат. В цифровые записи вкрадываются ошибки. Так полицейские сказали моим родителям. Не считая направления, в котором ехала машина, ничто не связывало Лейлу с Ливадией… с Кашор-хаусом.

Но я знаю, что Лейла отправилась именно туда.

Зачем? Что-то её вынудило? Может быть, ей правда угрожал какой-то фанат?

Примерно через год после исчезновения Лейлы появилась новая ужасающая улика. Но, поскольку существовала она лишь короткое время, полицейские не поверили мне, когда я им позвонила. Они не видели того, что видела я – фотографию Лейлы, в том виде, как она вышла из общежития. Лейлы на пороге Кашор-хауса.

Фотография пропала из Сети очень быстро – она как будто возникла нарочно, чтобы её увидела я, и больше никто. Фото выложили на сайте «Алый ужас», закрытом сетевом сообществе, в котором творчество Лейлы считалось реально пережитым опытом, а не конструктом поп-культуры. Никто в точности не знает, как возник «Алый ужас» и кто его модерирует. Впервые я услышала про этот сайт вскоре после того, как «Вермиллион», начав с бесплатного ролика на Ютубе, стал широко известен. В одной из рецензий упоминался быстро растущий форум, куда стекались фанаты, чтобы поделиться личным опытом после просмотра фильма. Там беседовали о призраках в искусстве… во всяком случае, в кино.

Сначала я зашла на сайт из любопытства. И тут же обнаружила, что доступ закрыт. «Алый ужас» не похож на другие фанатские форумы. Завести аккаунт, заплатить вступительный взнос… нет, всё не так просто. То есть взнос нужно заплатить, но не деньгами, а рассказами – историями о подлинном опыте встречи со сверхъестественным, о том, что невозможно объяснить. О том, что связано с Лейлой и её фильмом.

На форуме можно найти информацию обо всём, что касается «Вермиллиона» и Лейлы, – от некромантии и спиритизма до моды и макияжа. Целый тренд посвящён сравнению оттенков красной помады с цветом платья, который носит существо в фильме. Другой раздел, под названием «Умеют ли мёртвые танцевать?», предлагает пошаговую реконструкцию танца, который я исполняю в одной из самых жутких сцен. Есть закрытый раздел, посвящённый Пути, – там обсуждают мистические знаки, связанные с фильмом. Мне пока не удалось получить туда доступ; он напоминает святая святых, куда допускаются только посвящённые.

Есть раздел «Лейла Галич жива», который фанаты создали, чтобы обмениваться сообщениями о том, где и когда мою сестру якобы видели. Он возник вскоре после исчезновения Лейлы. Я туда проникла, раздобыв фейковые учётные данные через одну подпольную онлайн-контору, которая предлагает полную анонимность и не отказывается иметь дело с несовершеннолетними. Некоторое время этот раздел даже был полезен, а потом я обнаружила нечто необъяснимое – фотографию моей сестры на крыльце Кашор-хауса.

Насколько я могла судить, тут обошлось без фотошопа; это не была старая фотография Лейлы или моя, отредактированная так, чтобы я стала похожа на сестру. На снимке была Лейла – озарённая лунным светом, она тянулась к дверной ручке. Её лицо, невероятно грустное, а ещё – отчаянное, до безрассудства, поразило меня. Я лишь один раз видела Лейлу такой – когда на съёмках случилась неприятность и я чуть не погибла.

Когда я увидела фотографию – доказательство последнего местонахождения Лейлы, – то испугалась так, что аж перед глазами поплыло. Как будто сам Кашор-хаус тянулся ко мне сквозь пространство и время, как будто чья-то когтистая лапа тащила меня к себе, схватив за руку. Как будто Кашор-хаус звал меня домой.

Я сидела в своей комнате, словно окаменев, и смотрела на фотографию, пока она не начала расплываться. Что это, моя сестра повернулась? Её губы шевельнулись, произнося моё имя?

«Алый ужас» не позволяет делать скриншоты и скачивать снимки. Тогда я этого не знала. Я жала кнопку на ноутбуке раз за разом. Сайт перезагрузился, и меня выбросило. Когда я снова вошла, фотография уже исчезла.

Родители мне не поверили. Полиция тоже. Они сказали, что мне мерещится. Или ещё хуже – что я пытаюсь привлечь к себе внимание.

В конце концов полицейские, хотя и неохотно, обыскали Кашор-хаус. Они не нашли ничего, кроме паутины и мусора. С тех пор как родители закончили работу, особняк стоял пустым, и люди его сторонились. Интересно, что случилось с последними владельцами Кашор-хауса? Почему они отказались от планов, которые имели на дом?

Что касается Лейлы, я знала, что она не сбежала и не покончила с собой. Кто-то её забрал – и, возможно, сфотографировал на крыльце дома. Но никто из видевших мою сестру в ту ночь – от загадочного водителя до фотографа, который наблюдал за ней издалека, – не связался с полицией.

Вся правда о том, что случилось с Лейлой, скрыта где-то там, и она связана с Кашор-хаусом – и, вероятно, с фанатами «Вермиллиона». Чтобы найти сестру, нужно мыслить, как «вэшник».

Вот почему я возвращаюсь туда, где всё это началось и где Лейлу видели в последний раз.

Я возвращаюсь в Ливадию, где беспокойным сном на осыпающейся скале спит Кашор-хаус. Вместо того чтобы отдыхать у озера с друзьями, наслаждаясь летним солнцем, я уже не первый час сижу в трясущемся фургоне с двумя соседками. Одна из них, оператор, угрюмо молчит, а вторая, продюсер, что-то нервно пишет в телефоне. Но через несколько часов мои мучения окупятся. Я встречусь с человеком, который помог мне вернуться в Ливадию. Он ждёт меня в Кашор-хаусе, вместе с секретами, оставшимися от сестры.

Целый год я провела, планируя это втайне от мамы с папой. Если – когда – родители узнают о моих настоящих планах на лето, проведённое вне их поля зрения, они придут в ярость; но я готова заплатить эту цену за ответы, которые ищу. Надеюсь, моё тщательно составленное алиби не раскроют и друзья сохранят тайну. Я слишком далеко зашла, чтобы отступиться.

Я должна знать, что случилось с Лейлой.

4.

Я не верю в призраков и никогда не верила, во всяком случае как в нечто осязаемое, то, что можно почувствовать или увидеть. Даже жизнь в доме, якобы населённом привидениями, и съемки в фильме ужасов меня не переубедили. Я видела, на что способна Лейла. Она придумывала пугающий реквизит, чтобы добиться от меня нужной реакции, и всегда была рядом, с камерой наготове, чтобы заснять мой испуг. Однако я верю в силу памяти; верю в призраков как в остатки сильных эмоций, которые мы некогда пережили. Со временем я усвоила, что призраки по большей части молчат. Но бывают минуты, когда внешний шум ненадолго стихает… и тогда они появляются. Я годами слышала призраков давно минувшего лета – и отказывалась их слушать. Но я уже не двенадцатилетняя девочка. Мне семнадцать, столько же, сколько было Лейле, когда она сняла «Вермиллион». И я готова выслушать то, что пытаются сказать призраки Кашор-хауса.

В моей душе лежит водораздел, чёткая линия между временем, прожитым с Лейлой в Кашор-хаусе, и всем, что случилось позже. Я знаю, что это ненормально, но бороться не хочу. Я боюсь минуты, когда огонь, горящий во мне, погаснет. Но, быть может, ещё больше я боюсь минуты, когда найду то, что ищу. Когда найду Лейлу. Что тогда будет меня воодушевлять? Кто я, помимо мыслей о призраках прошлого?

У меня руки чешутся от нетерпения; хочется взять телефон и зайти на «Алый ужас». Часами листать страницы, изучать жуткие посты «вэшников» – это вошло в привычку с тех пор, как я увидела ту фотографию. Я боюсь что-то пропустить – ещё одно фото, ещё одну подсказку.

Но я знаю, что прямо сейчас заходить на сайт не стоит. Я не одна – и, более того, на меня направлена камера, которая фиксирует каждое моё движение. Это плата за временный доступ в дом, сожравший мою сестру. Мне придётся принять участие в съёмках документального фильма в честь пятилетней годовщины выхода «Вермильона». Родители не знают, чем я занята, и я намерена держать их в неведении как можно дольше. Тот, кто всё это придумал – Эразм Сойер, – снял Кашор-хаус на несколько недель. Поскольку дом привлекает фанатов, как свеча мотыльков, я от души надеюсь, что съёмки, которые проводятся без огласки, останутся тайной, во всяком случае до конца процесса.

Мы опаздываем, а значит, деньги тратятся впустую. Петра, наш продюсер, так сказала во время последней остановки, примерно через час после выезда из Фресно. С тех пор водитель непрерывно жал на газ. Лейлу уже давно бы укачало – но её тут нет. А я есть.

До Ливадии мы добираемся на закате.

Отчасти я благодарна, что мы спешим: быстрая езда не позволяет задумываться. Отчасти я напугана до паралича.

Внешне этот прилизанный райский уголок не изменился за минувшие пять лет. Идеальные, как на картинке, домики стоят, не ведая об ужасе, таящемся в Кашор-хаусе. Изгибаются белые мощёные улочки, как в сказке.

У меня звонит телефон.

Мне сразу делается зябко. В машине лютый холод – включён кондиционер, – но дело не в этом. Телефон остаётся лежать в кармане. Вероятно, пришло ещё одно сообщение от друзей. Очередное селфи с озера. У меня мало друзей, но те, что есть, – друзья настоящие, их доверие я заслужила тяжким трудом. Они обеспечивают мне прикрытие на время съёмок.

Вот о чём я стараюсь не думать: каждый раз, слыша знакомый звонок, я вспоминаю о сестре. Пусть даже я давно уже перестала ждать сообщений от Лейлы.

– Ещё один комментарий, пока не приехали, – говорит Петра, прерывая ход моих мыслей.

Я смотрю в окно в поисках вдохновения. Камера скользит по мне. Мириам деловита и загадочна – она в основном молчит, но её присутствие интригует. Интересно, каким она видит мир через объектив, какой видит меня. Я мельком замечаю своё отражение в её круглых очках – и отворачиваюсь.

– Вон там знаменитое местное кафе.

Не обращая внимания на камеру, направленную мне в лицо, я указываю на ярко-розовый навес, который пролетает мимо так быстро, что невозможно его запечатлеть.

– Лучшее мятно-шоколадное мороженое в округе, – добавляю я.

Не помню, ела ли я его. Впрочем, никому об этом знать не надо. Мои воспоминания о том давнем лете полны провалов, но это только моё дело.

Когда мы приближаемся к цели, в фургоне наступает неестественная тишина. Мириам не перестаёт снимать, даже когда я отворачиваюсь и прислоняюсь головой к окну, делая вид, что всё хорошо, что мне вовсе не предстоит встреча со всеми детскими ужасами.

У подножия утёса – пост охраны. Это что-то новенькое. Фургон останавливается, и дружелюбный охранник проверяет наши документы. Похоже, Эразм Сойер не хочет, чтобы фанаты Лейлы наносили нам непредвиденные визиты.

Кашор-хаус высится над Ливадией, как властелин, обозревающий свои земли. Чем больше мне открывается с каждым поворотом извилистой дороги, тем меньше я верю, что когда-то называла это место своим домом.

Ещё несколько минут, ещё один поворот – и мы на месте. Первой вылезает Петра, за ней Мириам, которая снимает, как я выбираюсь из машины. Шум океана поглощает шарканье моих ног.

Лёгкая дымка окутывает особняк, цепляясь за шпили башенок. Фанаты Лейлы часто называют Кашор-хаус замком. В чём-то они правы. Массивный, блещущий стальными балками и толстыми стёклами, он действительно похож на сказочный замок. Время и расстояние не лишили его прелести. От этого зрелища дух захватывает.

С того места, где я стою, не видно террасу, нависшую над морем. Но я знаю, как она выглядит, если смотреть на неё с пляжа под утёсом.

Каждый раз, когда Лейла отправлялась вниз, на пляж, чтобы найти эффектный ракурс или снять красивый пейзаж, я следовала за ней. Мои босые ноги были мокры от морской воды и облеплены песком. Лейла наводила камеру на Кашор-хаус, и мы шли по берегу, пока не достигали глубоких луж, оставленных приливом у подножия утёса. Когда я стояла там, в тени Кашор-хауса, меня охватывал странный холодок. Сначала он леденил пальцы на ногах, потом полз все выше, пока веки не наливались свинцом.

Лейлу влекло к этим глубоким лужам, а меня они пугали. От них неприятно пахло плесенью и гнилью. Как будто кто-то утонул. Когда я пожаловалась Лейле, она отмахнулась.

– Вода в них не застаивается, – сказала она.

Иными словами, если бы кто-то там и утонул, его бы рано или поздно смыло в море.

Но запах не проходил.

Поскольку наружная терраса Кашор-хауса была полностью восстановлена нашими родителями, в детстве мне не приходило в голову задаваться вопросом, какие части старого здания – те, что рухнули от землетрясения, – по-прежнему покоятся на дне этих ям. Потом у меня возникла жуткая мысль, что кости Адрианы Кашаровой лежат там, наполовину погребённые в песке и иле; облепленные водорослями, они служат убежищем для суетливых крабов. Но теперь я знаю, что это нелогично. Во-первых, останки Адрианы искали везде, а во-вторых, кости с тех пор наверняка превратились бы в прах.

Я так долго смотрю на Кашор-хаус, что глаза начинают слезиться.

– Представляю, как ты скучаешь по Лейле, – говорит Петра. – Я думаю, её дух с нами.

Она неверно истолковала мои слезы. Когда люди говорят, что чей-то дух с нами, они не имеют этого в виду буквально, однако я искренне надеюсь, что Петра ошибается. Одного страдающего духа в Кашор-хаусе достаточно. Двух мы не выдержим.

5.

Камера следует за мной, пока я иду по кирпичной подъездной дорожке к двери. Я останавливаюсь на крыльце, разглядывая изысканную дверную ручку в форме лебедя. Этот лебедь появляется в первом же эпизоде «Вермиллиона»: ручка медленно поворачивается, словно сама собой, и дверь отворяется. Если поставить видео на паузу, можно мельком заметить мою тень. Это я поворачивала ручку изнутри.

Отполированная бронза не утратила блеска. Я думаю о том, как Лейла взялась за ручку, повернула её, как скрипнул металл… Я стою там, где стояла моя сестра в ту ночь, когда исчезла.

– В фильме лебедь символизирует приглашение, тайну, которую нужно раскрыть, – произносит за кадром голос Петры.

Я знаю – она хочет, чтобы я сказала нечто значительное. Но я в растерянности.

Вся та информация, которую Лейла нашла про Кашор-хаус, никак не объясняла обилие лебединой символики в доме. Местный любитель истории, с которым сестра познакомилась, сказал, что в Кашор-хаусе якобы разбросаны девяносто три изображения лебедя. Но, как мы ни старались, нам удалось найти только восемьдесят пять. Любовь барона к лебедям была, вероятно, чисто художественным решением, которое приобрело дополнительный зловещий смысл лишь благодаря Лейле.

Но Петра наверняка хочет услышать что-нибудь поинтереснее.

– У Лейлы была идея… – я собираюсь с мыслями и поворачиваюсь к камере. – Мать барона фон Гана происходила из семьи Лебедевых. Возможно, эта птица служит отсылкой к родовому имени.

– А ты что думаешь, София? – спрашивает Петра.

Я вздыхаю и придаю лицу меланхоличное выражение.

– Я всегда думала, что лебедь связан с самой Адрианой Кашаровой. Она ведь была балериной и училась у знаменитой русской танцовщицы-эмигрантки. На сцене её часто называли лебедем…

Я берусь за ручку. Ребристая поверхность касается чувствительной ладони, и я ощущаю лёгкую дрожь. Отчасти я ожидаю, что телефон в кармане снова пискнет, но он молчит. Я открываю дверь.

Таща за собой чемодан, я вхожу в просторную, небывало роскошную прихожую. Это место я помню совсем другим. Когда родители вели восстановительные работы, все помещения были окутаны плёнкой и обтянуты оградительной лентой. Снимая «Вермиллион», Лейла должна была осторожно двигать предметы, не привлекая внимания родителей, чтоб расчистить место для моих постановочных встреч с призраком. Но теперь я вижу большое помещение, полное естественного света. Шёлковые вышитые обои. Парчовые шторы с золотой нитью. Мебель в стиле ар-деко – хорошо сохранившиеся оригиналы или великолепная имитация. Это сравнение устарело лет на десять, но тем не менее я вспоминаю роскошный интерьер «Титаника». Недостаёт только обречённого оркестра в углу, играющего «Иду к тебе, Господь».

Некогда барон и его возлюбленная Адриана встречали гостей в этой блистательной прихожей. Писатели, ученые, политики, интеллектуалы из числа эмигрантов собирались здесь, в великолепном жилище фон Гана. Они проводили спиритические сеансы, играли в рискованные сексуальные игры, обсуждали политику. Скандально известные праздники барона затягивались до утра. А поутру, протрезвев, усталые, но довольные гости и хозяева спускались по каменной лестнице, вырубленной в скале, на песчаный пляж, чтобы полюбоваться восходом.

Теперь в Кашор-хаусе кишит совсем другая публика. Съёмочная группа устанавливает освещение и камеры – такое ощущение, что все они направлены на меня. Пять лет назад мне казалось, что за мной постоянно следят, и причина была не только в вездесущей камере Лейлы. Казалось, сам Кашор-хаус не сводит с меня глаз. Сейчас я могу с уверенностью сказать, что мне не мерещится – за мной действительно следят, но по крайней мере это техника, а не призраки, созданные Лейлой.

«Я здесь. Я вернулась».

От этой мысли у меня перехватывает дыхание. Во что я ввязалась?

Почему мне хочется развернуться и бежать без оглядки?

Я поднимаю голову и встречаю взгляд Эразма Сойера – нашего режиссёра. Он спускается по парадной лестнице со второго этажа и направляется ко мне. Мы впервые видимся вживую; он не сводит с меня гипнотизирующего взгляда, даже когда я отвожу глаза. Мы говорили по телефону и в Зуме, переписывались, но при личной встрече Эразм – высокий, широкоплечий, с окладистой чёрной бородой – оказался гораздо эффектней, чем я думала.

– София, я очень рад, – говорит Эразм, пожимая мне руку.

Ладонь у него сухая и шершавая, необычная на ощупь.

– Спасибо, что согласилась приехать и дала мне возможность начать съёмки. Я знаю, тебе это нелегко.

– Спасибо, что взялись это осуществить, – отвечаю я, дипломатично воздерживаясь от упоминания своих подлинных планов.

Я здесь, потому что Эразм – мой пропуск в Кашор-хаус, шанс проникнуть туда, где в последний раз видели Лейлу.

Когда Эразм впервые, больше года назад, связался со мной и заговорил о съёмках документального фильма, который увековечил бы творческое наследие моей сестры, я поначалу отказалась в этом участвовать. Даже его внушительная репутация меня не убедила. Я слишком часто обжигалась в токсичном фэндоме «Вермиллиона». Всякий раз, когда я слышу: «Я большой поклонник Лейлы Галич», мне хочется бежать.

Но проклятая фотография Лейлы на пороге Кашор-хауса всё изменила. Она влекла меня, как песнь сирены.

Я отчаянно хотела сюда вернуться. Очень быстро я прониклась идеей приехать в Кашор-хаус и обыскать все закоулки в поисках Лейлы.

«Вэшники» говорят, что «Вермиллион» – загадка; фильм тесно связан с домом и его историей, и в сюжет вплетены призрачные подсказки.

Если я разгадаю эту загадку, вернётся ли сестра?

Я написала Эразму и согласилась. Если сотрудничество с ним – единственный способ проникнуть в Кашор-хаус, ничего не поделаешь.

Мне необыкновенно повезло, что он пожелал снять фильм в честь годовщины выхода «Вермильона». Как будто вселенная услышала мой призыв и в самый подходящий момент откликнулась. В глубине души я гадаю, отчего Эразм так интересуется Лейлой и её творчеством, но, если я буду приставать с вопросами к режиссёру, моё пребывание в Кашор-хаусе, возможно, закончится, не успев начаться. Без Эразма и его проекта мне бы пришлось довольствоваться типичными фанатскими приёмами, и, вероятно, меня бы поймали через пять минут после проникновения в дом. По крайней мере, я так думаю. Полиция заявила, что в Кашор-хаусе установлена сигнализация – однако моя сестра в ту ночь почему-то не попалась. Она словно прошла сквозь дверь и немедленно растворилась в тени.

И вот я здесь – и готова сниматься; при этой мысли по мне бегут мурашки. Насколько я понимаю, отчасти фильм будет документальный, отчасти игровой. По словам Эразма, всё зависит от меня самой. Но я уже не двенадцатилетняя девочка с наивными глазами, полными искреннего ужаса. Кроме того, со времён «Вермиллиона» я нигде не снималась. Интересно, как он представляет себе Лейлу. У Эразма ведь есть какая-то концепция, так? Моя сестра – юный гений? Человек, раз в жизни создавший великое произведение? Странная, психически неуравновешенная девочка с извращённым взглядом на мир?

Об Эразме Сойере известно на удивление мало – он скуп на подробности. Помню, где-то я читала, что с будущей женой он познакомился ещё в школе; в настоящее время он вдовец… и всё. Эразм – не скандальная знаменитость, он не мелькает в соцсетях и даже о своих фильмах не особо распространяется. Настоящее воплощение «смерти автора». В этом смысле Эразм похож на Лейлу. Талантливый, замкнутый, загадочный.

Тайна окутывает и нынешний проект Эразма. О нём нигде официально не сообщали – только намекали.

Я отчаянно хотела одного: чтобы команда Эразма добилась допуска в Кашор-хаус. Мы практически не обсуждали детали съёмок, только основные моменты.

– Мне не терпится начать, – говорю я. – В смысле… официально. Мириам засняла всю нашу поездку.

– Для тебя приготовили твою старую комнату, – добродушно говорит Эразм.

Мою старую комнату.

Комнату, в которой я боялась каждой тени. Я улыбаюсь, скрывая растущую тревогу, и украдкой оглядываю прихожую.

– Мой сын поможет тебе донести вещи. Артур, иди сюда, поздоровайся с Софией, – зовёт Эразм.

– Да не надо мне помогать… – начинаю я, и тут передо мной возникает юная копия Эразма Сойера, только без бороды. Видимо, это и есть Артур. Он берёт мой чемодан.

Я не знала, что у Эразма есть дети. Никто и словом не обмолвился, что на съёмках будет присутствовать его сын.

Я раздумываю об Артуре, шагая за ним по лестнице. Он примерно моих лет. Высокий, как отец, но внушительным его не назовёшь – просто долговязый. Рваные чёрные джинсы. Рыжевато-каштановые волосы, обрамляющие лицо мягкими волнами. Взгляд уклончивый, но в тёмных, чуть припухших глазах Артура я успела заметить усталость. Интересно, сколько ночей он тут уже провёл, помогая отцу подготовить съёмочную площадку. Что он думает об этом доме? Видит ли движущиеся тени, как видела я пять лет назад?

Мы поднимаемся по кованой железной лестнице, и я стараюсь не думать о печально известной сцене из «Вермиллиона». Действие одного из первых эпизодов происходило прямо тут, и родители устроили нам разнос, едва не положив конец всему предприятию. Но в конце концов Лейла настояла на своём. Как обычно.

Мириам движется за нами. Ещё один оператор снимает нас со второго этажа, под таким углом, чтобы не лезть в кадр к Мириам. Нужно будет как-то привыкнуть к этому…

– Как тебя называют друзья? Софи? – спрашивает Артур, когда мы приближаемся к верхней площадке.

– София.

Пусть и не думает звать меня уменьшительно-ласкательным именем.

Телефон пищит. Пришло сообщение.

– Значит, София, – говорит Артур весело.

Телефон опять пищит. И опять. И опять.

– Твой парень? – поддразнивает Артур таким тоном, как будто мы старые друзья.

Я ловлю его взгляд, отворачиваюсь и хмурюсь.

– Я устала, – говорю я, отчего-то смущаясь при мысли о том, что нас снимают. – Просто покажи мне мою комнату, ладно?

– Ладно, София Премудрая.

Знакомое обращение, сорвавшееся с его губ, вселяет в меня скверное предчувствие. Я хочу сказать Артуру, чтобы он никогда больше так не делал, но не желаю, чтобы это засняли на видео. Я киплю молча.

Артур несёт мои вещи к знакомой двери в конце коридора. Хорошо, что он не видит моего лица. Я вынуждена иметь дело с Эразмом. Но Артур… Даже не знаю, что о нём думать, как себя вести. Это незнакомец. Не люблю незнакомцев.

– Крепких снов, добрая душа, ночь укроет тебя своим крылом, – произносит он, не сводя с меня глаз.

– Ты «вэшник», да? – спрашиваю я.

Как будто и так непонятно. Он дословно цитирует потусторонний закадровый голос из «Вермильона».

– Что, тоже ищешь Семь Знаков?

Я стараюсь говорить спокойно, хоть и злюсь на себя за то, что попалась на крючок. Может, Артуру велено любыми способами меня разговорить? Или всё хуже, чем я думала, и он действительно чокнутый фанат?

Артур серьёзнеет. Его лицо становится задумчивым.

– Да, наверное, меня можно назвать «вэшником», – признаёт он. – Но разве я виноват? Твоя сестра создала настоящий шедевр, который продолжает нравиться людям…

– Ага, и пропала.

Я даже не стараюсь скрывать горечь.

Он прав насчёт того, что творение Лейлы у многих находит отклик, но что, если здесь и кроется трагедия? Что, если для кого-то этот отклик оказался слишком сильным? Детективы признали, что дело Лейлы зашло в тупик. Сестра как сквозь землю провалилась. Пропала без вести. Сгинула. Эти неопределённые слова ни на кого не указывают. Но кто-то же сделал загадочное фото Лейлы. Кто-то видел, как она входит в Кашор-хаус, чтобы исчезнуть навсегда.

Я никогда не переставала верить, что Лейла жива. Но вдруг её где-то удерживают насильно? Ведь у «вэшников» от «Вермиллиона» просто крышу сносит.

– Прости, – говорит Артур – судя по всему, искренне.

Но искренность можно сымитировать; меня и раньше обманывали. На что только не идут фанаты Лейлы, чтобы подобраться поближе, соприкоснуться с теми, с кем соприкасалась она. Какие-то дебилы рылись в нашем мусоре и взламывали наш почтовый ящик. Один тип попытался заманить Лейлу в машину, когда она переходила дорогу возле кампуса. Другой влез в её комнату в общежитии и украл из корзины для белья грязную одежду.

Мне тоже досталась доля нежеланного внимания. Меня разводили в соцсетях, прося «статью для журнала» или «сочинение для школы»; однажды даже предложили стипендию в каком-то колледже за подробный рассказ о Лейле и её проклятом фильме. Понадобились годы, чтобы найти настоящих друзей, которым можно было доверять. На свидания я ходила очень редко; парень, с которым я в последний раз целовалась, оказался – сюрприз! – «вэшником». После второго свидания я получила извещение о новом посте в его блоге: он описывал опыт «личного и близкого общения» с «Софией Галич, теперь уже взрослой».

Мне до сих пор мерзко об этом вспоминать.

При взгляде на Артура Сойера внутренний голос молчит. Но я не могу себе доверять. Не на все сто.

– Надеюсь, ты не из тех психов, которые следят за нашим домом, – с каменным лицом говорю я, пытаясь понять, не обманывает ли он меня.

– Вот что ты обо мне думаешь? – Артур усмехается, но глаза у него грустные. – Ничего себе первое впечатление.

Он словно хочет сказать что-то ещё, но потом делает преувеличенно любезное лицо и отступает в сторону, предоставив мне честь самой открыть дверь… мне и камерам, которые следуют за мной по пятам.

– Что, суперфанат, страшно? – с мрачной язвительностью спрашиваю я.

Я чувствую нечто, едва открыв дверь – ещё даже не успев войти. Сверхъестественно тяжёлый взгляд падает на меня, прежде чем я замечаю его источник. Мне тут же становится трудно дышать.

Вермиллион.

Призрак терпеливо ждал моего возвращения.

Чёрт.

Я к этому не готова.

Вермиллион не настоящий, его придумала Лейла. Но…

Так. Подождите.

Я моргаю и понимаю, что это просто портрет.

Сделав вдох, я с облегчением думаю, что Мириам не успела снять моё лицо, искажённое смертельным ужасом.

Камеры направлены мне в спину. Надеюсь.

Я отваживаюсь поднять глаза.

Не припомню, чтобы над моей постелью раньше висел портрет Адрианы Кашаровой в полный рост.

Её синие глаза следят за мной.

Я с запозданием понимаю, что от моего движения сработала камера, висящая напротив двери. Мне поставили ловушку и засняли мой испуг. Эразм знал, что я отреагирую именно так. Все были готовы и ждали.

И тут меня охватывает совсем другое чувство. Ярость.

6.

В отсутствие Эразма Сойера я обрушиваюсь на его сына.

Артур перестаёт улыбаться, когда видит моё искажённое лицо.

– Так и будет, да? – интересуюсь я, забыв про Мириам, которая торчит в коридоре, и про камеры вокруг.

Он ёжится.

– Дешёвые эффекты? Вы будете пугать меня на каждом шагу, потому что это здорово выглядит на камеру? Какая мерзость!

Всё повторяется. Лейла, снимая «Вермиллион», делала то же самое – пугала меня, свою младшую сестрёнку, до чёртиков и снимала мою реакцию. Раз за разом. Я была слишком мала и преданна, чтобы возмутиться.

Артур умоляюще вскидывает руки, но даже не пытается изображать полное неведение.

– Это просто портрет, – говорит он, переводя взгляд с картины на меня. – Новый владелец недавно купил его на аукционе. Папа подумал – вот будет здорово. Он говорит, ты отлично знаешь историю дома. Прости, если мы тебя напугали. Честно говоря, он и правда стрёмный.

Возможно, Артур просто изображает сожаление, чтобы меня задобрить, но я невольно смягчаюсь. Покраснев, я отхожу в сторонку и надеюсь, что упавшие на лицо волосы скроют мой румянец.

– Прости, что накричала. Это было неожиданно. Я думала…

Что?

Что это призрак из фильма Лейлы?

Мой кошмар?

Привидение, которое не существует за пределами «Вермиллиона» и коллективного воображения его фанатов?

Я замолкаю, а Артур не настаивает. Он вдруг делает нечто неожиданное. Быстро подойдя к кровати, он залезает на неё и тянется к портрету. В одиночку ему не с первой попытки удаётся снять картину с крюка, а потом… время словно замедляет ход. Я закрываю глаза, когда Адриана Кашарова падает лицом вниз на кровать. У меня вырывается испуганный писк, который был бы забавен, если бы не странная ситуация.

– Что ты делаешь? – хрипло спрашиваю я.

– Убираю её отсюда, – отвечает Артур, стаскивая портрет с кровати и ставя его перед собой.

Картина перевёрнута вверх ногами, и высокий шиньон Адрианы касается пола. Высотой портрет почти с Артура – я вижу только его макушку и пальцы, которыми он придерживает раму.

– Поможешь? – спрашивает он.

Мы начинаем странный танец, перехватывая и поворачивая портрет; наши руки то и дело сталкиваются, пока мы не берёмся за раму, как санитары, несущие носилки. Я замечаю на раме следы шарниров.

– Кажется, тут была вторая картина, – говорю я Артуру. – Типа диптих.

Он лишь хмурится и жмёт плечами в ответ.

Поначалу я думаю, что он хочет просто прислонить картину к стене, но Артур явно не любит полумеры. Вдвоём мы несём портрет через ванную в смежную спальню.

Это старая комната Лейлы.

Камера, висящая на стене, немедленно оживает; её бездонное чёрное око смотрит на меня и моего сообщника. Я изо всех сил стараюсь не обращать на неё внимания. Мы с Артуром прислоняем портрет к шкафу. Прекрасно представляю, как Адриана Кашарова в ответ на наши усилия насмешливо поднимает тонко выщипанные брови. Если в портрете правда обитает беспокойный дух, надеюсь, у него, по крайней мере, есть чувство юмора.

– Ну вот. Теперь не придётся спать под надзором мёртвой балерины, – говорит Артур, поймав мой взгляд и снова улыбнувшись.

Я невольно улыбаюсь в ответ.

Он обезоруживающе искренен, но я по опыту знаю: любой человек, который интересуется Лейлой и её фильмом, в отношении меня имеет свои планы.

– А ты предусмотрителен, – говорю я.

– Вообще-то, это моя задача на съёмках – делать так, чтоб тебе было комфортно, – отвечает он.

Его профессиональный тон меня отрезвляет. Я вспоминаю и про свою задачу. Перед моим мысленным взором встаёт фотография Лейлы на крыльце Кашор-хауса; отчаяние на лице сестры не даёт мне покоя.

Если я права и кто-то действительно похитил мою сестру, в Кашор-хаусе могут находиться важные улики, ключевые детали, которые пропустила полиция, потому что не поняла, что это такое. Но я-то знаю, чтó искать, во всяком случае, я себя в этом убеждаю. Кто знает – если всё остальное потерпит крах, может быть, фильм Эразма выявит похитителя Лейлы.

Избавившись от портрета Адрианы, я осматриваю старую комнату Лейлы, ради такого случая пробуждённую от одинокого сна и прибранную. В отличие от других помещений, особенно в западном крыле, здесь ничем не пахнет, разве что предвкушением. Чернила, мускус, кожа – непонятный запах, от которого по мне мурашки бегут. Заходила ли сюда Лейла в ту ночь, когда пропала? Или сразу пошла в запретное западное крыло? Хотелось бы мне восстановить её путь. Может быть, дом знает, что случилось с моей сестрой.

– Тут всё выглядит, как пять лет назад, – объясняет Артур, заметив, что я осматриваюсь.

– Кроме картины.

– Кроме картины, – повторяет он, виновато улыбнувшись.

– А чего всё-таки хочет твой папа? – напрямик спрашиваю я. – Ему, ну… просто любопытно, как был снят «Вермиллион»? Это, типа, дань памяти Лейлы?

Ответ Артура ничего не изменит – уж точно не сейчас, – но я желаю знать, какова цель Эразма. Он старательно увиливал, когда я затрагивала эту тему, и говорил, что это сюрприз. Эразм обмолвился, что намерен переснять некоторые сцены, но больше ничего я не знаю.

– Он всё объяснит сегодня за ужином, – загадочно отвечает Артур.

И меня вновь охватывают подозрения, скользкие и холодные, как змеи. Не замечая, как я помрачнела, Артур добавляет:

– В восемь тридцать собираемся внизу, чтобы отметить начало съёмок. Готовься демонстрировать себя и слушать скучные речи. Папа давным-давно ничего не снимал, так что для него это большое событие. Он боялся, что твои родители не согласятся… и страшно обрадовался, когда пришли подписи.

– Ну да, – перебиваю я, не желая обсуждать подписи, которые подделала. – В общем, пойду переодеваться.

Я вновь краснею. До совершеннолетия мне ещё несколько месяцев. Родители могли нарушить мои планы. После исчезновения Лейлы они изо всех сил ограждали меня от внимания прессы. Мы ни в чём не уступали и не дали ни одного интервью. До сих пор.

С родительским неодобрением я разберусь, когда настанет время. А пока надо сосредоточиться на своей задаче.

– Ну, не буду мешать, – говорит Артур.

Вместо того чтобы выйти кружным путём, через ванную и мою комнату, Артур берётся за ручку двери, ведущей прямо в коридор. На его лице возникает замешательство, когда он обнаруживает, что дверь заперта.

– О…

Он возвращается прежним путём, а я иду за ним. Мириам оживляется.

– Ты, наверно, беспокоишься, как это будет… ведь всюду камеры, – говорит Артур, замедляя шаг; это отчасти вопрос, отчасти констатация факта. – В ванной, конечно, камер нет. Но в твоей комнате единственная слепая зона – этот угол.

Он указывает на тесную щель между огромным гардеробом и стеной. Места в обрез, чтобы втиснуться некрупному человеку.

– Просто на всякий случай…

– Спасибо, – говорю я. – Обязательно туда залезу, если захочу уединения.

Артур фыркает. Как только дверь закрывается, я облегчённо выдыхаю. Камера тихо, но непрерывно жужжит, пока я хожу по комнате. Она знакома и в то же время кажется чужой, будто я побывала здесь во сне. Мысленно я слишком часто использую слово «призраки», но оно лучше всего подходит, когда я пытаюсь описать, какое впечатление производит на меня этот дом и эта спальня. Кашор-хаус – моё страшное воспоминание. Здесь прошлое и настоящее как будто существуют вместе, а я зажата посередине.

Хотя нас разделяют стены, глаза Адрианы Кашаровой следят за мной, пока я расстёгиваю чемодан и достаю вечернее платье, которое привезла с собой. Из складок одежды выглядывают чёрные блестящие пуанты. Не знаю, зачем я взяла их с собой. Балет я давно бросила, и единственное ощутимое воспоминание о танцах – боль, которая гнездится глубоко в правой щиколотке. Последствия несчастного случая, который произошёл много лет назад в этом самом доме.

Я засовываю пуанты поглубже в чемодан.

Только приняв наскоро душ и переодевшись к ужину, я улучаю минутку, чтоб проверить сообщения.

Несколько штук, как я и думала, от друзей – селфи и фотографии домика на озере. Сообщение от мамы, с вопросом, как я устроилась. Я пересылаю родителям фотки, сделанные друзьями, старательно выбирая те, где на первом плане природа, а люди представляют собой размытые фигуры в воде. Затем я замечаю ещё одно непрочитанное сообщение, точнее обрывок сообщения.

«в конце Пути»

Кому угодно оно показалось бы странным и непонятным, но для меня полно зловещего смысла.

Его послала Лейла.

7.

«в конце Пути»

Я смотрю на сообщение.

На экране – имя Лейлы.

На аватарке у неё кадр с изображением Вермильона – оскаленные зубы и чёрные глаза. Один из тех редких моментов, когда призрак показывается зрителям.

Рядом с аватаркой светится статус «онлайн». Сердце у меня начинает колотиться. Я представляю, как где-то – может быть, совсем рядом – Лейла внимательно смотрит на экран и, затаив дыхание, ждёт моего ответа. Наши привычные роли поменялись местами. Зелёный значок онлайн – равно что спасательный круг; если Лейла действительно нашлась, если она жива и невредима, мне не придётся сниматься у Эразма. Я вернусь домой и буду жить своей жизнью.

Я лихорадочно определяю номер – это важная информация для детектива, который занимается делом Лейлы. Нужно ему позвонить. Сейчас же, пока Лейла ещё онлайн. Если полиция поторопится, то, может быть, по телефону определит местонахождение моей сестры. Мой дрожащий палец зависает над номером, которым я в прошлом так злоупотребляла.

Но вместо этого я нацеливаюсь на кнопку видеозвонка. Инстинкт одолевает логику. Не успев понять, что же я, собственно, делаю, я забираюсь в узкую щель между шкафом и стеной, стараясь не обращать внимания на запах сырости и пыли. Раздаются гудки. Кажется, что их слышно во всём доме. Я покрываюсь мурашками. Наверное, сейчас прозвучит знакомая запись автоответчика: «Ты знаешь, что делать». Слова, которые я слышала столько раз. Неизменный голос сестры – так близко, словно она шепчет мне на ухо. Но вместо этого гудки продолжаются – потом щелчок – и тишина.

Кто-то взял трубку? У меня перехватывает дыхание, пальцы потеют, телефон чуть не выскальзывает. Я сжимаю его крепче.

– Лейла, это ты? – спрашиваю я холодную тишину.

Наверное, это просто стук моего собственного сердца, но мне кажется, что кто-то дышит в трубку. Так зловеще, что у меня разом учащается пульс.

Надежда меркнет, и я вдруг ощущаю тошноту. Я ведь даже не уверена, что телефон по-прежнему у Лейлы. Её мессенджер могли взломать.

– Кто это? – спрашиваю я, думая, что разговариваю с похитителем Лейлы. – Где моя сестра?

Тишина.

Значок онлайн исчезает – если он вообще был. От горя и отчаянной надежды у меня мутится разум. Я уже не могу себе доверять.

– Блин, – говорю я, злясь на себя и на всю эту ситуацию.

Я упустила шанс связаться с полицией. Но… пять лет назад они не сумели отследить мобильник Лейлы и сделать хоть что-то полезное. Про фотографию мне не поверили. Неужели они теперь возьмут и передумают?

У детектива есть «логичные» объяснения на каждый случай. Он, вероятно, скажет, что фраза, которую я сегодня получила, – глюк или отложенное сообщение, что-то давнее и бессмысленное. Потом он позвонит моим родителям, и меня разоблачат. Мне придётся честно сказать, где я и чем занимаюсь. Нет, я поступила правильно. Нельзя поддаваться сомнениям.

После исчезновения Лейлы её номер остался не заблокированным. Частный детектив, которого наняли родители, сказал, что лучше сохранить аккаунт: Лейла, может быть, попытается им воспользоваться. Мне тогда показалось, что он просто хочет подбодрить маму и папу. Но в результате у меня осталась связь с сестрой, пускай и односторонняя. Каждый раз, нажимая кнопку вызова, я хотя бы несколько секунд слышу её голос; автоответчик повторяет одно и то же: «Ты знаешь, что делать».

Некоторое время я продолжала писать Лейле. Она не отвечала, а значит, стала идеальной слушательницей. Иногда, наверное, я вообще забывала, что на той стороне, возможно, находится живой человек; я обращалась с ней как с вымышленным персонажем, воображаемым другом. Дорогой дневник, дорогая Лейла.

Гулко бьют напольные часы в старой комнате Лейлы.

В дверь негромко стучат, и я отрываюсь от своих противоречивых мыслей.

– София, идёшь ужинать? – спрашивает Артур.

Я покидаю укрытие и отряхиваю пыль с платья.

Телефон я прячу в расшитую блёстками сумочку, которая раньше принадлежала Лейле. Я сжимаю её крепко, как будто это спасательный круг, моя единственная связь с сестрой, разгадка страшной тайны, с которой придётся столкнуться.

Я расслабляю плечи и придаю лицу относительно нормальное выражение, чтоб не думали, будто я что-то скрываю. Представляю, как обрадовался бы Эразм, если бы узнал про сообщение, которое я получила. Он, вероятно, решил бы, что это знак свыше: мы на правильном пути, моё присутствие – огромная удача, и Лейла нас благословляет. Но я считаю, что это сообщение принадлежит мне одной. Я не собираюсь делиться им с Эразмом. Вообще ни с кем.

Артур ждёт в коридоре. Он причесался, но несколько волнистых прядей эффектно падают на лоб. Рваные джинсы и футболку он сменил на чёрные брюки и шёлковую, стального цвета рубашку. Верхняя пуговица расстёгнута, и в вороте видна шея. Артур, кажется, напряжён.

Он тоже меня разглядывает, но не так откровенно. Интересно, о чём он думает? Я вдруг понимаю, что хочу ему понравиться, но это мимолётная мысль. Её быстро заглушают подозрения и масштаб предстоящей задачи.

– Ты как? – спрашивает Артур.

Меня всё ещё немного трясёт, и это видно.

– Нормально, – вру я. – Просто этот дом… Слишком много воспоминаний.

– Поешь, и будет лучше, – уверяет он.

– Давай, веди, – говорю я, запустив пальцы в сумочку.

Мы спускаемся по лестнице туда, где накрыт длинный стол. Нас ждёт роскошный ужин. К сожалению, не в столовой.

Едва войдя, я чувствую озноб. До сих пор я гадала, есть ли у Эразма какой-то тайный план, а теперь твёрдо в этом убеждаюсь. Стол накрыт в тесной гостиной, там, где пять лет назад я впервые встретилась с призраком, под вездесущим взглядом камеры. Очевидно, Эразм что-то задумал. Но что?

Артур направляет меня к столу, осторожно поддерживая под локоть, но я запинаюсь. Нужно немного сбавить скорость и тщательно осмотреться. Остановившись, я шепчу Артуру:

– Подожди…

Внезапно грохочет гром, и я замираю. По коже пробегает мороз. Доносится запах дождя. Я оглядываюсь, не понимая, все ли слышали этот раскат или только я одна, как будто пребывание в этой комнате мгновенно перенесло меня в прошлое.

Вот я во дворе, под дождём, заглядываю в окно гостиной и вижу Вермиллион. Картина искажена толстым стеклом и текущими по нему струями воды. Я знаю, что призрак – просто спецэффект, один из многих, но меня охватывает ужас. Такое ощущение, что под кожу насыпали горячих углей.

Словно вызванный моим любопытством, призрак спускается с потолка. Спутанные длинные волосы свисают, как у демонической Рапунцель. Окровавленные пальцы, напрягшись, отталкиваются от потолка, как будто Вермиллион выбирается из могилы.

Призрачная женщина переворачивается в воздухе и плывёт ко мне; теперь нас разделяет только стекло. Она бьёт по нему окровавленным кулаком, но оно не поддаётся. Кашор-хаус – её тюрьма. Она шевелит губами, но дом поглощает все звуки, как ненасытная земля – дождевую воду. Чёрные глаза призрака, так широко распахнутые, что век совсем не видно, навеки впечатываются в мою память.

Я поднимаю голову. Место на потолке, где Лейла подвесила это жуткое чучело, занято теперь гигантской хрустальной люстрой.

Медленно приближаясь к столу, я стараюсь успокоиться. Прочие полны радостного возбуждения. Вскоре мои подозрения и страхи тают, как весенний лёд. Что касается оборванного сообщения Лейлы… я решаю счесть его знаком. Благим предвестием. Может быть, моя сестра хочет, чтобы её разыскали. Если она написала мне один раз, напишет и ещё. Просто надо ждать следующей подсказки. Конечно, если загадочное сообщение прислала именно Лейла. Я так хочу в это верить. Но пессимистичная часть моей натуры подсказывает, что гораздо более вероятный автор – похититель Лейлы.

Я чувствую, что меня рассматривают, изучают. Однако, когда я разглядываю гостей, никто не пробуждает моих подозрений.

В животе у меня урчит, и я вспоминаю, что ничего не ела с утра; тогда я сажусь на оставленное мне место рядом с Эразмом, прямо под люстрой. Снуют официанты в белых, как скатерть, крахмальных рубашках. Я вздрагиваю, когда кто-то наклоняется надо мной, коснувшись волосами моей щеки. Но это всего лишь официант, который наполняет хрустальный бокал рядом с моей тарелкой искрящимся вином. Я медленно подношу бокал к губам и с волнением делаю глоток. А потом замечаю, что больше никто не пьёт. Тогда я ставлю бокал на место. Хотя Мириам и другие члены съёмочной группы сидят за столом, повсюду торчат камеры – они фиксируют любое моё движение, каждый неверный шаг, румянец смущения.

До меня вдруг доходит, что камера могла запечатлеть, как я звоню Лейле и разговариваю с её возможным похитителем – хотя Артур и сказал, что в комнате есть слепая зона. Но никакая камера не способна заснять то, что я видела на экране телефона. Меня это отчасти успокаивает.

– Артур рассказал мне, что портрет Адрианы тебя напугал. Прости, пожалуйста, – говорит Эразм.

Я поворачиваюсь к нему, не переставая чувствовать над собой тяжесть люстры; я бы предпочла её видеть.

Слева от Эразма, напротив меня, сидит Артур. У него вид байронического героя. Красив, но с каким-то бременем на душе. Тёмные глаза припухли, губы мучительно сжаты.

– Просто он застал меня врасплох, – говорю я, пожимая плечами и отчётливо ощущая спиной ледяной сквозняк. Люстра тихо позвякивает.

Мы с Эразмом встречаемся взглядом, и я добавляю:

– Я слышала, картину предоставил вам владелец дома?

– Да, – отвечает Эразм, глядя не на меня, а сквозь. – Владелица. Она интересуется историей. Занимается биографией фон Гана. Собрала довольно большую коллекцию любопытных вещиц. Говорят, ей принадлежит экземпляр «Книги Кашора» с личными пометками барона. Но одолжить её мне она не согласилась… пока что.

«Книга Кашора»… я кое-что припоминаю. Будучи оккультистом и самозваным магом, барон, естественно, штудировал некую книгу. Хм… дом был назван в её честь или наоборот? И вот ещё Адриана… «Кашарова» – псевдоним, который она взяла в эмиграции, или настоящая фамилия? Эти вопросы я оставляю при себе.

– А кто она вообще такая, нынешняя хозяйка дома? – спрашиваю я у Эразма, мельком взглянув на Артура.

Он, несомненно, слушает наш разговор, хоть и прикидывается, будто пишет в телефоне.

Поворот головы, изгиб губ… его внимание направлено на нас. Когда живёшь в доме, где якобы обитают духи, с непредсказуемой и малообщительной сестрой, становишься настоящим знатоком жестов. У Лейлы то или иное движение ресниц могло означать разницу между хорошим утром и чрезвычайно неприятным. Я предпочитала быть морально готовой к перепадам её настроения.

– Она человек замкнутый. Говорят, это дальняя родственница Адрианы, – отвечает Эразм. – Мы общались через секретаря. В любом случае наше общение было плодотворным, хоть книгу я и не получил. Она уже много лет разыскивает редкие вещи, принадлежавшие фон Гану. Некоторые из них показывают публике, в том числе портрет Адрианы.

– Ну, спасибо ей, – говорю я.

Интересно, какие ещё находки украшают собой дом, какие сюрпризы меня ждут. Может быть, в отличие от тех неуловимых восьми лебедей, которых мы с Лейлой так и не нашли, я отыщу и распознаю их, прежде чем успею испугаться.

Официанты приносят первое блюдо. Эразм берёт бокал с шампанским и встаёт. Разговоры стихают, все берут свои бокалы. Эразм возвышается над нами. Его тень в пятнистом свете люстры кажется неестественно длинной и изогнутой.

– Пять лет назад в этом доме произошло примечательное событие, – говорит Эразм. – Сегодня мы собрались здесь, чтобы отдать дань уважения гениальной Лейле Галич и пойти по её стопам. Кашор-хаус готов, актёры здесь…

Меня охватывает тревога. Слегка улыбнувшись, Эразм поворачивается ко мне и добавляет:

– Мы реконструируем ключевые сцены «Вермильона» вне какого-то конкретного порядка и снимем реакции Софии заново. Давайте выпьем за начало съёмок. Итак, друзья, «Вермиллион возвращается»!

Звякают бокалы, члены съёмочной группы издают одобрительные возгласы, а я надеюсь, что никто не заметит, как я ёжусь. «Реконструируем ключевые сцены» – меня это не удивляет, но и не радует. Я не могу открыто выразить неудовольствие: камеры работают, а Эразм – я напоминаю себе в сотый раз – мой пропуск в дом. А значит, я сделаю всё, что потребуется, и всё вытерплю – в разумных пределах, – чтобы задержаться здесь. По крайней мере, пока не найду Лейлу.

Я принимаюсь за первое блюдо, севиче из креветок в лимонном маринаде, стараясь сохранять невозмутимое выражение лица.

Когда Эразм садится и берёт вилку, я говорю:

– Я думала, вы хотите понять, как Лейла всё это устроила. Я не знала, что вы собираетесь пугать меня и снимать мои реакции.

Он смотрит на меня не так, как раньше. Очень внимательно.

– Когда ты была маленькой, – негромко и проникновенно говорит Эразм, – твои естественные реакции на триггеры, разбросанные сестрой, сыграли очень большую роль в том, что «В» стал культурной иконой и остаётся ею по сей день. Как и тогда, тебе нечего бояться. В нашем распоряжении отличные спецэффекты, но, как бы реалистично они ни выглядели, подлинными будут только твои реакции. Вот на чём я хочу сосредоточиться.

Я неохотно признаю, что замысел интересный. Я ещё не сталкивалась с документальными фильмами, которые были бы так построены – изначальные участники в реконструированных сценах. Но, может быть, именно это мне и нужно: оживить некое утраченное воспоминание, которое приведёт меня к Лейле. И потом, если Эразм действительно хочет с моей помощью восстановить разрозненные эпизоды «Вермиллиона», в процессе я обойду весь дом и увижу те места, где могла побывать моя сестра.

Но Эразму этого знать не надо.

– Я уже не ребёнок. Как в прошлый раз не получится, – говорю я с напускной уверенностью.

– Ну, как я сказал, спецэффекты у нас получше, – заверяет Эразм, как будто мне есть дело до их спецэффектов. – Не хочу выдавать секреты, но думаю, что ты будешь приятно удивлена. И потом… это же старый дом. Не сомневаюсь, он видел много странного. Возможно, если мы снимем тут нечто настоящее, произойдёт что-нибудь… ещё более настоящее?

Он произносит это весело и небрежно, но я не поддаюсь его настроению. Я дрожу на сквозняке, который проникает в дом, неся с собой солёный запах моря. У Эразма странные манеры. Внешне всё в порядке, он говорит правильные вещи, но я не могу избавиться от ощущения, что он что-то скрывает. Он известный режиссёр авторского кино – у него внушительный перечень фильмов, номинаций и наград, хотя и второстепенных. Я особо не задумывалась о его мотивах, соглашаясь на участие в съёмках.

Но уже слишком поздно отказываться. Я здесь, в доме. Я никуда отсюда не уйду.

Прежде чем я успеваю спросить, что Эразм имеет в виду, раздаётся треск и скрип, всё громче и громче.

Свет мигает.

Кто-то ахает.

Слышится шёпот.

Всё словно замирает.

В полумраке я смотрю на Артура, но, как и его отец, он глядит сквозь меня. Или, точнее, поверх моей головы.

На потолок. Там что-то происходит, прямо надо мной.

Я представляю, как огромная люстра оживает, блестящие висюльки сливаются, превращаясь в чудовищные руки, которые тянутся ко мне. Её тихий звон – шёпот мёртвых.

Нельзя оборачиваться.

«Никогда не смотри в глаза призраку».

Как только ты увидишь его – её, – как только признаешь её немыслимое присутствие, перестать видеть это ты не сможешь.

Тут-то она до тебя и доберется.

Я усвоила этот урок давным-давно. Пускай Лейла твердила, что призрак ненастоящий. Для меня Вермиллион был вполне настоящим – он оставил на мне отпечатки!

Я рассеянно касаюсь полукруглых шрамов, кольцом огибающих запястье. Я знаю, что это иллюзия, но шрамы горят и чешутся.

Потолок трещит. Звенит люстра.

Облачко пыли садится на мою тарелку. У меня дрожат руки.

Я роняю вилку.

– Берегись! – кричит Артур, но его голос доносится словно издалека. Как будто я погрузилась с головой в полную ванну.

Эразма нет рядом. Есть Артур. Я не заметила, когда он успел обежать стол. Он смотрит прямо на меня и бешено жестикулирует, а потом хватает меня горячими пальцами за руку и тащит к окну, где уже стоят остальные. За стеклом видно море. Оно кажется холодным, бескрайним, загадочным.

К тому времени я успеваю прийти в себя и вижу, что великолепная люстра болтается на одном-единственном проводе.

Мы все ахаем: провод лопается, и люстра падает прямо на то место, где я сидела. Осколки летят в разные стороны, и комната погружается во тьму.

8.

Все расходятся по комнатам, чтобы привести себя в порядок. Ужин отменён, и мой пустой желудок непрерывно жалуется.

Вернувшись в спальню с лёгким головокружением и тошнотой от бокала шампанского, выпитого натощак, я безостановочно пишу сообщения Лейле. Телефон я держу под углом, чтобы в камеру не было видно.

«Пожалуйста, ответь, если ты видишь мои эсэмэски».

Но все они остаются непрочитанными. При попытке позвонить срабатывает автоответчик. «Ты знаешь, что делать», – уверяет меня Лейла.

Разве?

Из моей груди вырывается раздосадованный рык; я бросаю телефон на кровать и иду в душ.

Войдя в ванную, я останавливаюсь напротив двери, ведущей в спальню сестры.

Я берусь за ручку в форме лебедя. Один поворот – и я окажусь во владениях Лейлы, под пронизывающим взглядом Адрианы Кашаровой. Я не двигаюсь с места. Дважды за один день проникнуть на территорию сестры – это слишком. Даже для меня.

Я вхожу в маленькую душевую кабину, пренебрегая ванной на чугунных львиных лапах. Надо спятить, чтобы воспользоваться этим древним чудищем. Я не ощущаю пореза под волосами, пока на голову мне не начинает литься горячая вода. Крошечный осколок стёкла падает на кафель. Не успев задуматься, я босой ногой сталкиваю его в сливное отверстие. Костяк у дома старинный, а начинка вполне современная, включая водопровод.

Только выйдя из душа – в пижаме, с полотенцем на голове, всё ещё слегка пьяная, – я слышу стук. Открыв дверь, я вижу Артура. Он держит на серебряном подносе накрытую крышкой тарелку и дымящуюся кружку.

– Твой ужин, – с кривой улыбкой сообщает он. – Наш повар просто в шоке от того, что случилось. Он постарался, чтобы гости не остались голодными.

Я хочу взять у него поднос, но передумываю: меня так трясёт, что ужин, вероятно, полетит на пол. Я отступаю в сторону и впускаю Артура. Он ставит поднос на туалетный столик и поворачивается ко мне, как будто хочет что-то сказать. Он по-прежнему одет к ужину, однако рукава рубашки закатаны выше локтей. На левом предплечье, с внутренней стороны, я вижу кусочек татуировки и долго на неё смотрю, пытаясь понять, что это, но стесняюсь спросить. Судя по всему, что-то личное.

– Тебе дать на чай? – спрашиваю я.

В присутствии Артура я нервничаю, а сарказм – лучшая защита.

– Доставка в номер за счёт заведения, – невозмутимо отвечает он, но в его глазах я вижу смешинку.

– Ну, спасибо… кстати, мне нравится, – говорю я, заметив на подносе букетик белых цветов алиссума. Они только что срезаны; впрочем, скорее всего, это любезность шеф-повара, в приложение к ужину.

– А ты уже поел? – спрашиваю я, поймав взгляд Артура.

– Ага, типа того, – он теребит закатанные рукава, и они спускаются, прикрывая предплечья. – Как ты вообще?

– Плюс-минус… – уклончиво отвечаю я. – После того, как меня чуть не убило люстрой и в голову мне воткнулось стекло.

Я тут же жалею о сказанном, потому что Артур пугается.

– Вызвать врача? – спрашивает он и делает шаг ко мне, но тут же замирает и стоит неподвижно.

– Нет, ничего страшного. Царапина. Я выживу.

Я улыбаюсь как можно лучезарнее и несу поднос на постель. Артур, видимо, принимает это как приглашение остаться. Он приносит из угла единственный в комнате стул, обитый плисом, и ставит его у кровати. Я не возражаю против общества Артура, хотя мобильник, лежащий рядом с подушкой, вновь напоминает мне о Лейле. Я чувствую непроходящую внутреннюю дрожь. Полученное от сестры сообщение – секрет, который очень тяжело хранить, но я должна молчать. Никому, кроме себя, доверять нельзя. Особенно в Кашор-хаусе, учитывая причину нашего приезда. Артур, его отец, все члены съёмочной группы – потенциальные «вэшники».

Чай, ещё слишком горячий, божественно пахнет мятой и лавандой. Я снимаю с тарелки крышку, обнаруживаю сандвич с жареной курицей и запускаю в него зубы. Вкус… необычный. За столом кто-то обмолвился, что Эразм заключил контракт с дорогим рестораном, достойным барона – известного гурмана. Сомневаюсь, что винограду и сельдерею самое место в сандвиче с курицей, но еда есть еда, а я умираю от голода.

– Послушай… – я ловлю взгляд Артура и небрежным тоном спрашиваю: – Падение люстры устроили нарочно? Одна из запланированных сцен?

– Нет, конечно! – отвечает он. – Папа не стал бы подвергать такому риску своих сотрудников.

Похоже, он говорит правду. Я решаю ему поверить – и всё же меня гложут сомнения. Повезло, что сегодня никто не пострадал. Но моральный ущерб ещё только предстоит оценить. Интересно, Эразм суеверен? Если да, он считает падение люстры зловещим знаком или поощрением?

– И потом, разве в «Вермиллионе» есть такая сцена? – спрашивает Артур.

– Ну, это место на потолке имеет определённое значение…

Меня охватывает холодок. Воспоминание о том, как в этой сцене появляется призрак, тревожит меня до сих пор.

Артур ёжится. А может быть, это просто игра света – лампа, мигнув, заставляет тень пробежать по его лицу.

Не считая странного происшествия с люстрой, проводка в Кашор-хаусе всегда была в полном порядке. Но порой случаются скачки напряжения – и Лейла этим воспользовалась для фильма. Будь я суеверна, я бы связала мигнувшую лампу с тем, что в ту самую минуту прозвучало слово «Вермиллион», и многие фанаты Лейлы со мной согласились бы. После выхода фильма возникло множество легенд и суеверий. «Алый ужас» полон правил и преданий. Одни верят в Семь Знаков, вплетённых в сюжет фильма; другие настаивают на старом как мир принципе вызывания духов: произнеси вслух три раза «Вермиллион», и призрак появится. Я в это не верю, но что касается матчасти – тут я знаток.

– Если тебе неприятно, – говорит Артур, – просто скажи. Без тебя фильма не будет. Папа сделает что угодно, лишь бы ты не жаловалась. Моё дело – за этим проследить.

–Да нет… всё нормально, кроме того, что меня чуть не убила люстра,– я натянуто смеюсь.– Честно говоря, я хочу увидеть новые спецэффекты. В том-то и вопрос, да? Будет ли Вермиллион выглядеть реалистично.

Я говорю это и чувствую, как что-то сжимается в животе. На камеру я стараюсь вести себя бодро, но, стоит вновь произнести проклятое слово на букву В, и свет в комнате гаснет.

Когда он зажигается, я вижу, что Артур бледен как простыня.

– Это ведь понарошку, да? Это всё неправда, – говорю я, нервно посмеиваясь.

Артур кивает, но складка между бровей свидетельствует о сомнениях. Подозреваю, он явился ко мне не только для того, чтоб принести ужин. Но я не в состоянии его подбодрить, ну или помочь бедняге чем-нибудь ещё. Я тут не за этим.

9.

Наконец оставшись одна, я забираюсь под одеяло.

Кровать большая, совсем не похожая на узкую койку, на которой я спала в детстве.

Я лежу с открытыми глазами и слушаю приглушённый рёв моря. Он пронизывает дом. Если закрыть глаза и сосредоточиться, можно буквально ощутить вибрацию всем телом. Кашор-хаус полон разнородных звуков. Обрывки разговоров. Взрывы смеха. Кто-то прошёл по коридору. Кто-то выругался.

Когда здесь в последний раз собиралось столько гостей? Полагаю, давным-давно, когда барон и его изящная возлюбленная устраивали свои роскошные вечеринки. Наверняка дом в те времена казался другим… живым.

А теперь он погрустнел и напоминает потухающий огонь.

В комнате не бывает полного спокойствия – тени движутся, сливаются, расступаются. Я стараюсь к ним не присматриваться. Не представлять, что тень в форме руки, колеблющаяся, словно дым, проникает сквозь дверь из коридора.

Видимо, я задремала. Мне снится, что обе двери в ванную приоткрыты и из спальни Лейлы доносятся какие-то звуки.

Я не сразу понимаю, что уже не сплю… а звуки слышу по-прежнему.

Подавленный кашель. Неровное затаённое дыхание. Вовсе не то, что ожидаешь услышать посреди ночи из соседней комнаты! Комнаты, которая, предположительно, пуста и заперта.

Я лежу на спине, завернувшись в одеяло, и не смею двинуться.

Луч маяка, проникнув в окно, скользит по моему лицу, и я невольно пугаюсь до чёртиков. В «Вермильоне» движущаяся дорожка света – это знак. Приглашение. Я поворачиваю голову и вижу, что дверь ванной распахнута. Хорошо помню, как закрыла её, прежде чем лечь. Прямо сейчас ничто не отделяет меня от того, что находится в соседней комнате.

Я стараюсь собраться с мыслями. Может, Эразм прямо сейчас повторяет одну из ключевых сцен «Вермиллиона»? Но какую? Пробуждение? Визит в Гардеробную барона? Хриплое дыхание, которое доносится из комнаты Лейлы, звучит всё ближе и ближе.

Нет, нет, нет, мне не кажется. Что-то действительно происходит, причём к Эразму и его фильму это не имеет никакого отношения.

Проклятый дом, населённый призраками.

Я не верю в привидения, однако не могу выбросить из головы то, что произошло пять лет назад.

Мне двенадцать лет. Я лежу неподвижно. Это очень важно. Когда привидения с тобой знакомятся, поначалу они могут нервничать – даже лёгкое движение способно их спугнуть. Лейла наводит на меня камеру: если зрители решат, что я парализована страхом, они, вероятно, тоже испугаются. Она всё мне объяснила, хотя я мало что поняла в свои двенадцать лет.

Я не двигаюсь, но украдкой наблюдаю за сестрой. Она, кажется, довольна моей игрой. Даже отравленная ужасом, я должна выглядеть безмятежно и лежать спокойно, как мёртвая. Лейла называет меня спящим ангелочком.

Но я уже не маленькая. И не ангелочек.

Я пытаюсь шевельнуться, но руки и ноги словно свинцом налились. Более того, кажется, что матрас меня засасывает. Я знаю, что будет дальше. По явится Вермиллион, наклонится надо мной, и я погружусь в морскую пену. Никто не услышит мои крики.

Я падаю.

Белый потолок взмывает ввысь, и я оказываюсь на дне пересохшего колодца. В спину впиваются камни. Не могу дышать.

Я делаю вдох. Моргаю. Мои глаза так и остаются полуоткрытыми и начинают сохнуть.

«Я в постели, я в своей постели», – повторяю я мысленно, стараясь прийти в себя.

Мне помогает незваный гость в соседней комнате.

Я слышу, как призрак открывает и закрывает ящики, а потом раздражённо вздыхает.

У меня начинает чаще биться сердце.

– Черт, – сердито говорит призрак за стенкой. – Где он?

Я выдыхаю.

Этот голос… принадлежит моей сестре.

Но как?

Я готовлюсь к неизбежному. Что дальше? Сентиментальная встреча? Ссора? Прошло два года. Лейла всё время находилась здесь, в Кашор-хаусе? Может быть, Эразм спланировал и это?

Я пытаюсь заговорить, сказать хоть что-то, но у меня вырывается только жалкий хрип. А затем издалека, сквозь густой туман, который окутывает мозг, приходит осознание. Я всё ещё сплю. Вот почему я не могу двинуться.

Никакой Лейлы тут нет.

Я уже почти поверила в свою теорию – и тут невидимка снова подаёт голос.

– София, ну зачем ты его взяла? Где он? Отдай, – бормочет Лейла тем самым тоном, каким говорила на камеру.

Силясь разорвать узы страха, который приковывает меня к постели, я поднимаю голову и вглядываюсь в темноту ванной. Я хочу сказать снящейся мне Лейле, что я ничего у неё не брала. Минули времена, когда я пробиралась в её комнату и рылась в вещах старшей сестры в поисках секретов.

Что она теперь ищет? Что ей нужно?

Я хочу узнать многое, очень многое. Как будто Лейла, которая мне снится, может знать, что сталось с моей сестрой на самом деле.

От волнения у меня покалывает пальцы. Сон постепенно отступает. Ко мне возвращается голос.

– Я… я…

Шаги в соседней комнате становятся всё энергичнее. Ящики с грохотом летят на пол. Лейла издаёт яростные возгласы и ругается. Это разбушевавшийся призрак.

Я сплю. Я знаю, что сплю.

Я погружаюсь в сон, хоть и не вполне здоровый.

Матрас – просто матрас, говорю я себе. В соседней комнате нет моей пропавшей сестры.

Я уже не в фильме ужасов. Я просто в старом доме, выстроенном на краю утёса. Я убеждаю себя, пока сама не начинаю в это верить. Так меня учили психологи.

Я не беспомощный ребёнок.

Я сильна – и готова к бою.

Мне известно, как победить привидение.

Я рывком сажусь, и в то же мгновение сильный сквозняк захлопывает дверь ванной.

10.

Я лежу без сна в сбитой постели до четверти пятого.

После явления Лейлы, которая управляла моим сном – хоть и в качестве бесплотного голоса, – у меня всё болит. Мышцы и суставы ноют, когда я вылезаю из постели и надеваю чистые джинсы и свитер. В Кашор-хаусе всегда было холодно.

Я беру телефон. Сообщения, адресованные сестре, остались непрочитанными. Глядя на них, я вижу, что они одно другого отчаяннее. Я бы усомнилась в собственном рассудке, если бы не оборванное сообщение Лейлы. Оно никуда не делось. Но даже оно теперь кажется причудливой иллюзией, а не чем-то настоящим.

Я стою у окна босиком, переминаясь на холодном полу, и слежу за тем, как движется луч маяка. Интересно, холодная ли вода. Можно спуститься на пляж и проверить – пятьдесят три затянутых туманом ступеньки отделяют вершину утёса, на которой стоит Кашор-хаус, от берега. Потайная тропа вырезана в камне и отчасти скрыта белыми, сладко пахнущими зарослями алиссума. Но до рассвета ещё больше часа.

Вместо того чтобы идти на пляж, я решаю исследовать дом. На свой лад.

Не знаю, чтó надеюсь найти. Однако я распознаю подсказку, если её увижу. То, что не привлекло внимания полицейских, когда они обыскивали дом, для меня может быть наполнено скрытым смыслом.

Я хорошо понимаю, что камеры следят за каждым моим движением, но тем не менее выхожу из комнаты. Я привыкла, что в доме за мной всегда наблюдают. Мягкие резиновые подошвы спортивных туфель тихо ступают по толстому ковру. Я крадусь по коридору, рассматривая двери и заглядывая в углы. Большинство комнат заняты людьми или кинооборудованием, и это усложняет поиски. Тут я слышу, как кто-то идёт снизу. Кашель, неровный вдох. Может, это Эразм, который не в силах расстаться со съёмочной площадкой? Не хочу выяснять. Режиссёр, несомненно, что-то скрывает. Но я тоже. Значит, мы на равных.

Воздух несвеж, но, кроме жидкости для мытья полов, не пахнет ничем, что обычно ассоциируется со старыми домами и Кашор-хаусом в частности. Я благодарна судьбе, что моя спальня находится в восточном крыле. Пять лет назад западное крыло казалось…

Давайте начнём с начала.

В западном крыле Кашор-хауса всегда висел какой-то непонятный запах. Он был неуловим, он двигался и растекался, всё время меняясь – при одном вдохе насыщенный, при следующем еле ощутимый. Он вовсе не был неприятен. В нём ощущались предвкушение и беспокойство, пот и… желание. Хотя в те времена я не смогла бы подобрать правильное слово для описания. Я нашла его лишь спустя несколько лет, когда выросла. А ещё там звучала музыка. Мелодия, которую, казалось, слышала только я; она доносилась из западного крыла и манила меня. В те годы этот настойчивый запах в сопровождении странного неровного мотива внушал мне желание надеть пуанты и танцевать, пока ноги не начнут кровоточить.

По мере того как двигались восстановительные работы, он не исчезал. Наоборот, запах усилился, когда ремонт подошёл к завершению, и терраса, где много лет назад встретила безвременную гибель Адриана, была восстановлена в прежней красоте. Знаете, что самое странное? Только мои уши слышали эту неровную навязчивую мелодию – и, запах, судя по всему, тоже чуяла я одна. Родители, строительные рабочие, даже Лейла, казалось, ничего не ощущали.

Его не было в других помещениях, ни в Гардеробной – адски неприятном месте, – ни даже в студии Адрианы, где снималась самая длинная сцена «Вермиллиона», «Танец беспокойных духов», завершившаяся несчастным случаем. Я благодарна мирозданию, что моя спальня в другом крыле, и мне не нужно ни обонять буйных духов, ни слышать их.

Я не хочу сказать, что восточное крыло безмятежно. Вовсе нет. И сейчас мне кажется, что я слышу ту самую мелодию, призрачный шёпот из прошлого. Я вздрагиваю и прислушиваюсь, пытаясь определить источник музыки – мрачной, электронной, со скачущим ритмом. Она похожа на ту, что я помню, но не совсем. Идя на звук, я оказываюсь перед дверью в дальнем конце коридора. Дверь приоткрыта. Не знаю, кто живёт в этой комнате, но у меня есть подозрение…

Я дважды стучу, и дверь бесшумно открывается. Артур сидит на полу, спиной ко мне, набросив на плечи одеяло. На коленях у него ноутбук.

Я замираю. На экране, под звуки мрачной электронной музыки, разворачивается одна из самых жутких сцен «Вермиллиона». Как я могла забыть эту мелодию, тревожный мотив, с помощью которого сестра подчёркивала пугающую картинку? Я неоднократно пересматривала фильм Лейлы – собрание зловещих эпизодов, соединённых потусторонней темой. Я знаю каждый шаг и поворот, могу цитировать наизусть диалоги и закадровый голос. Но всякий раз, когда я вижу «Вермиллион», это как впервые.

На экране я, двенадцатилетняя, худая, с ногами как палочки, кручусь в бесконечном пируэте. Из-под моей правой ноги, которая, удерживая вес тела, ввинчивается в пол в неестественно долгом вращении, струйками поднимается белый дым. Это ловкий трюк – помню, Лейла объяснила, что под половицей лежит сухой лёд. Я вообще ничего не замечала. Я была погружена в происходящее и не обращала внимания на то, куда ступаю…

На выходе из невероятного вращения я запинаюсь, но тут же восстанавливаю равновесие и несусь через всю комнату, готовясь к арабеску. Я вздрагиваю, глядя на девочку на экране… на себя. Я знаю, что будет дальше. Неудачный прыжок. Я угодила на гнилую половицу, которая проломилась под ногой.

Я замираю, на мгновение вернувшись в прошлое. После съёмок этой сцены, которые завершились тем, что я провалилась сквозь пол и пролетела два этажа, мы с Лейлой на полмесяца оказались под домашним арестом. Я в это время лечила вывихнутую лодыжку, а вот для Лейлы заточение оказалось тяжким испытанием. Папа отнял у неё камеру, телефон и ноутбук.

На экране у Артура музыка достигает лихорадочного крещендо. Двенадцатилетняя девочка взлетает вверх, вверх, вверх по лестнице, достойной пера Эшера, – камера скользит, переворачивается вниз головой, потом обратно. Маленькая София Галич движется по коридору, навстречу своей судьбе.

Я с дрожью вздыхаю – получается нечто между всхлипом и стоном.

Артур подскакивает от неожиданности.

– Что…

Он оборачивается и видит, что я заглядываю ему через плечо.

– Прости, пожалуйста! – испуганно шепчу я. – Я услышала музыку и пришла сюда… я не хотела за тобой подсматривать!

Артур успокаивается и ставит видео на паузу. Последнее, что я успеваю заметить, прежде чем он закрывает крышку ноутбука, – это я, застывшая в воздухе, и угловатое лицо Вермиллиона на фоне цветастых обоев. Чёрные глаза призрака смотрят на меня.

– Да ничего страшного, – говорит Артур спокойно. Трудно поверить, что он минуту назад так перепугался. – Я тебя разбудил? Прости, я старался не шуметь…

– Да нет, – отвечаю я. – Я редко сплю первую ночь на новом месте.

Артур улыбается.

– Новом?

– Столько лет прошло… да, оно кажется новым.

– Хочешь кофе? – он указывает на огромный термос, который стоит на полу. – Наливай прямо в крышку, она чистая.

Запах кофе разливается по всей комнате.

– Ты целую ночь смотрел фильм и пил кофе? – спрашиваю я, садясь рядом.

Наши колени почти соприкасаются. Артур небрит, глаза у него красные. Это уже не байронический герой, а просто усталый человек.

Я протягиваю руку к термосу. Крышка действительно чистая, и из неё получается отличная чашка, которую я охотно наполняю горячим кофе. Он божественен; я смакую горький напиток.

– Мне не спится, – объясняет Артур.

Он подносит руку к голове, как будто там, свернувшись, как ядовитая змея на дне колодца, скрывается бессонница.

– Знаешь, если всю ночь смотреть ужастики, будет только хуже, – намекаю я.

– Мой случай ещё не известен науке. Хуже уже не будет. И лучше тоже. Ничего не поделаешь.

Трудно сказать, шутит ли он или имеет в виду какой-то конкретный диагноз.

Мой взгляд снова падает на ноутбук. Пускай он закрыт – то, что застыло на экране, слишком близко от меня.

Я вздрагиваю.

Артур с неослабевающим интересом наблюдает за мной.

– Я и не знал, что фильм по-прежнему так на тебя действует. Ты же его тысячу раз смотрела.

Да. Но есть разница между тем, что я помню, и тем, что запечатлела Лейла. Некоторые сцены были тщательно выстроены: Лейла заранее давала мне инструкции, например «сделай какие-нибудь балетные па» или «посмотри в тот угол, как будто там кто-то прячется». Иногда она использовала реквизит или спецэффекты. Но большинство сцен – чистая импровизация; Лейла хватала камеру и начинала меня снимать, словно по наитию. Сюжет в фильме не линейный. Хотя танец с его драматическим финалом – предпоследний эпизод, снят он был одним из первых. Кто смотрит фильм внимательно, заметит, что во многих сценах я с трудом скрываю хромоту. Причина банальна: лодыжка у меня ещё не зажила после падения.

Я жму плечами в ответ на слова Артура.

– Да… Странно, что я вообще-то терпеть не могу хорроры?

Он фыркает.

– Да, странновато. Я всегда думал, что они тебе нравятся, раз уж ты снялась в таком шедевре… в крайнем случае – что ты к ним равнодушна.

– По-моему, это просто глупость. Кто-то на тебя прыгает, пугает и всё такое…

– Я тоже не люблю, когда выскакивают из-за угла, – признаётся Артур. – Но мне нравится смотреть ужасы, когда настроение плохое. Если кому-то ещё хуже, чем тебе, испытываешь какое-то извращённое удовольствие.

У меня вырывается смешок.

– Интересно! То есть у тебя сейчас очень плохое настроение, раз ты посреди ночи залип в экран?

Артур искоса смотрит на меня.

– «В» – другое дело. Это вообще не связано с настроением.

– Тогда зачем ты его смотришь? – спрашиваю я. – Надеешься на встречу с призраком?

– Да и нет, – Артур утомлённо усмехается. – У меня… сложные отношения с «В».

Тут же в голове у меня срабатывает сигнал тревоги, хоть я и не понимаю почему.

И вдруг становится ясно: дело в том, как он произносит это слово, «В».

Вчера вечером, когда в моей комнате погас свет, я видела, как Артур вздрогнул, услышав это словечко от меня, но решила, что мне померещилось. Теперь я задумываюсь. Я ни разу не слышала, как Артур вслух произносит «Вермиллион». Супер. Не зря я приняла его за «вэшника». Меня пугает, что я не знаю, в какой мере он одержим, а провести с этим парнем в Кашор-хаусе предстоит несколько недель.

Есть лишь один способ выяснить, случайно ли Артур избегает «слова на букву В» или это дурной знак.

– Наверное, «Вермиллион» для всех значит что-то своё, – многозначительно говорю я, не сводя с него глаз.

И Артур, как по команде, вздрагивает. Еле заметно. Но я получаю искомый ответ.

Я выдыхаю, делаю большой глоток остывшего кофе и встаю. В том, что касается фанатов Лейлы, я придерживаюсь одного правила: не связывайся. Впрочем, жаль, что придётся применить его к Артуру Сойеру. Было бы приятно пообщаться здесь с ровесником. И потом, хоть он и сидит, уставившись на экран, словно от этого зависит его жизнь, Артур не похож на типичного чокнутого фаната, изучающего «Вермиллион» кадр за кадром в поисках скрытых посланий, оставленных Лейлой.

– Подожди… – начинает он, и его безжизненный голос меня удерживает. Идеальный крючок, смертельно острый, замаскированный чем-то безобидным. – Прости, если напугал тебя. Я всегда восхищался фильмом Лейлы… издалека. А потом получил Первый Знак. Тогда я понял, что есть нечто большее. Что «В» – не просто фильм.

– Первый Знак? – спрашиваю я, сжав крышку от термоса обеими руками и пытаясь согреться остатками тепла. – То есть ты ступил на Путь?

Меня охватывает странное дежавю.

Когда появился «Алый ужас», фанаты начали делиться на форуме впечатлениями после просмотра фильма. В конце концов стало ясно, что опыт у разных зрителей совпадает, вне зависимости от того, кто они и где. Это был коллективный психоз? Общее заблуждение? Или фильм Лейлы вызывал у фанатов какую-то универсальную реакцию? Постепенно разрозненные впечатления переросли в Семь Знаков, и возник Путь.

Насколько я могу судить, Семь Знаков – это вроде игры. На Пути есть семь этапов, и каждый соответствует чему-то, что связано с фильмом. Говорят, когда Семь Знаков получены, Путь очищается, и приходит Вермиллион. Похоже на вызывание призраков в летнем лагере. Всё зависит от того, правильно ли вы поняли Знаки.

Если вам это напоминает какую-то эзотерическую практику, вы не ошибаетесь. «Вермиллион» действительно стал своего рода религией. Не всё в каноне можно понять логически, во что-то нужно просто верить. Вчерашнее сообщение Лейлы отсылало именно к этому Пути.

Мне кажется, я стою на пороге. Вот-вот откроется секрет.

Артур кивает. Выглядит он настораживающе, однако в его глазах – несомненный проблеск надежды, тоскливое желание. Он напоминает меня саму пять лет назад – полную решимости девочку, которая кружилась по дому в фантастических балетных па, пока не стёрла ноги в кровь.

– Всё началось, когда мне приснился сон… я видел Лейлу. Это было приглашение, – говорит Артур почти шёпотом.

– Что?

Я холодею. Ощущение дежавю становится ещё сильней.

– Сначала я сам не знал, что это такое, а потом… Я понял, что вижу не обычный сон. Поутру он не забылся. Наоборот. Каждый раз, когда я о нём вспоминал, возникало всё больше подробностей. Это был Первый Знак, – продолжает Артур.

Я его едва слышу – кровь шумит в ушах, и перед глазами становится красно.

– Мне снилась Лейла, – говорит Артур, воодушевлённый моим изумлённым молчанием. – Она была за кадром, вне поля зрения, но я её чувствовал. Она что-то искала – и таким образом приглашала присоединиться к поискам… ступить на Путь. Я не должен тебе это говорить… это только Первый Знак, в Сети есть рассказы людей, которые пытались его вызвать. Надеюсь, ничего плохого не будет…

Воздух словно сгущается. Меня окутывает ядовитый туман, всё вокруг плывёт.

Жуткий вчерашний сон встаёт в памяти. Некоторые подробности я забыла, но теперь всё припоминаю. Звуки, исходящие из пустой комнаты. Голос Лейлы.

Господи.

Артур прав. Я же знаю: нельзя самому ступить на Путь, нужно получить приглашение. Я читала рассказы «вэшников», которые пытались этого добиться, например, смотрели фильм тринадцать раз подряд без перерыва или повторяли, как заклинание, фразы, которые произносит зловещий закадровый голос Лейлы. Но заканчивалось всё одинаково: фанаты признавали своё поражение.

– Приглашение приходит во сне? – спрашиваю я чужим голосом, слабым и хриплым.

Артур кивает.

– Всё хорошо? У тебя такой вид…

Окончание фразы я не слышу.

Я пыталась в поисках Лейлы мыслить как завзятый фанат, но слишком многое от меня ускользало. Мне даже в голову не пришло связать вчерашний сон про Лейлу с Путём. Да и с какой стати? Я никогда не считала Путь чем-то реальным. Так, случайный набор впечатлений и совпадений, выстроенных в приблизительном подобии порядка.

Как вообще можно доверять «вэшникам»? Они пытаются впечатлить друг друга мнимым опытом общения с призраками, уверяя, что чувствуют духовное родство с Лейлой, и в то же время пытаясь подкрасться к нам с сестрой в реальной жизни.

Мне много раз снился Кашор-хаус, но почти никогда – сестра. Редкие сны, в которых появлялась Лейла, никогда не казались чем-то особенным… просто мой мозг пытался осмыслить происходящее, сплетая воедино чувства и воспоминания. Иногда сон – это просто сон.

Но вчера я испытала нечто иное. Вполне реальное. Как будто Лейла действительно ходила по комнате за стенкой. Её было слышно, хотя и не видно. Она что-то искала и сердито говорила, что я забрала какую-то вещь… Считать ли этот сон приглашением на Путь? Нет-нет-нет. Я человек рациональный. Я не согласна считать «Вермиллион» чем-то боль-шим, чем талантливый творческий проект, каким бы зловещим и мрачным он ни получился.

Если всерьёз верить в Знаки и Путь, значит, всё касающееся фильма и нашего давнего пребывания в Кашор-хаусе тоже настоящее.

– Я…

Сама не знаю, что хочу сказать. Сердце у меня колотится так, словно вот-вот разорвётся. Руки, сжимающие крышку от термоса, холодны как лёд.

– Я пойду.

Ответ Артура я не слышу, потому что выбегаю из комнаты.

Только вернувшись в свою спальню, похожую на холодильник, и закрыв за собой скрипучую дверь, я обнаруживаю, что продолжаю держать крышку от термоса.

Я машинально допиваю кофе и ставлю её на стол.

Телефон я стискиваю так сильно, что пальцы ноют, но я этого почти не чувствую.

Я говорю себе, что нужно мыслить, как «вэшник». Я притворюсь, что верю в Путь и Семь Знаков, даже если это противоречит моим принципам.

Даже если у меня кровь в жилах стынет при мысли о том, что я получила Первый Знак.

Не давая себе времени одуматься, я набираю сообщение Лейле.

«Я на Пути. Я иду к тебе».

И отправляю.

11.

Солнце встаёт, но становится ещё холоднее. Дрожа, я ругаю себя за то, что не взяла тёплых вещей.

Я заворачиваюсь в одеяло, как в кокон. Но, даже когда я начинаю согреваться, дрожь не унимается. Мной владеет тревога, состояние «сражайся или беги» не проходит вовсе. Дома с привидениями – неподходящее место для нервных и чувствительных людей.

Но пока я в состоянии играть роль детектива, я буду искать сестру. Когда я её найду, у меня впереди будет целая жизнь, чтобы прийти в норму.

Я снова думаю о сне, который меня посетил, о том, как слышала голос Лейлы в соседней комнате. В моей груди тяжесть, ком страха, который постепенно растёт. Неужели я правда на Пути? Что это значит?

Есть правила, связанные со Знаками и Путём, но, в основном, об этом не говорят открыто. Неудивительно, что Артур колеблется. «Вэшники» становятся очень сдержанны, когда речь заходит о Пути; они обсуждают Знаки в общем, но конкретные подробности найти трудно. Некоторые разделы «Алого ужаса» закрыты на замок даже для тех, у кого полноценный аккаунт. Не дай бог непосвящённый завладеет сакральным знанием.

Но, вместо того чтобы вернуться к Артуру и попытаться что-нибудь узнать, я решаю зайти на «Алый ужас». Не исключено, что это мой шанс. Фанатские сообщества я ненавижу, но в прошлом они мне не раз помогали.

Развернув ноутбук экраном прочь от камер, я исчезаю в недрах интернета, где кроются самые странные поверья, связанные с «Вермиллионом». Пора обратиться к опыту людей, которые считают фильм Лейлы документальным.

Я вбиваю в поисковик «Алый ужас» и изучаю результаты. Сайт живёт и регулярно меняет адрес, так что сохранить его в избранных невозможно. Иногда он вообще как будто прячется. Он не подпольный – его можно найти без специального браузера, – однако он странен и в своём поведении почти разумен. Если бы я верила в сверхъестественное, я бы сказала, что фотографию Лейлы на пороге Кашор-хауса сайт создал сам. Но компьютерный призрак – слишком удобное объяснение, которое скрывает настоящих виновников.

В поисках сайта я запрещаю себе отвлекаться и лазать по ссылкам. Это мой крест. Броские статейки, написанные тупыми ботами.

«Десять молодежных триллеров, от которых не заснёшь всю ночь»

«Жуткие дети из фильмов ужасов: где они теперь?»

И мой любимый:

«Вы не поверите, как теперь выглядит девочка из „Вермиллиона“!»

Как правило, сенсационный материал сопровождается ужасными снимками. Обычно кому-то удаётся застукать меня за пожиранием гамбургера, или, хуже того, я скалю на камеру зубы, как ненормальная.

Борясь с магической тягой кликбейта, я наконец нахожу то, что искала. Ссылка длинная и хитро завёрнутая.

Добро пожаловать на «Алый ужас»

Надпись знакомым готическим шрифтом занимает половину экрана. Красное на чёрном фоне. Внизу – окошко регистрации. Я ввожу логин – @Кровавая_ночь13 – полный сарказма никнейм, который теперь обретает новый смысл.

Я вошла. Меня ждёт загадочный лабиринт, где хранятся страшные истории.

Этот сайт – живое свидетельство того, какое значение имеет Лейла для тысяч, десятков тысяч людей. Они все помешались на моей сестре, её фильме и Кашор-хаусе. На мне. Как Артур Сойер, они верят, что существует Путь и что в конце их ждёт женщина в рваном красном платье.

Почему я не такая, как они? Почему меня мучают скепсис и ужасные сомнения? Я задаю слишком много вопросов. Например, что на самом деле происходит в конце Пути, когда показывается Вермиллион? Конечно, ничего хорошего во встрече с ужасным призраком нет… но сообщество фанатов об этом помалкивает. Узнáет ли Артур, что будет в финале? Расскажет ли мне?

Хотя «Алый ужас» лучше всяких мерзких статеек, он тем не менее содержит массу искушений. Я борюсь с желанием зайти в раздел, который посещаю чаще всего, – «Лейла Галич жива». Не далее чем вчера я читала эту ветку, прямо перед отъездом в Ливадию, и знаю, что скоро опять в неё загляну, но сейчас нужно сосредоточиться на другом.

«На Пути».

Это единственный раздел форума, который требует пароля, чтобы получить доступ в святая святых.

В прошлом, к каким бы средствам я ни прибегала и какие бы шифры ни использовала, мне не удавалось войти в раздел, который, как намекает название, предназначен только для тех, кто активно разыскивает Семь Знаков.

Я никогда раньше всерьёз не пыталась следовать по Пути, потому что я скептик, зато неоднократно пробовала пробиться в секретную часть форума.

Если я права и мой вчерашний бредовый сон – приглашение на Путь, на сей раз лгать не придётся. Меня впустят.

Я нажимаю «войти». Появляется знакомое окошко.

«Что говорит Режиссёр, когда Приглашает Вас?»

Вопрос всегда один и тот же. Я перепробовала всё на свете, от зловещих цитат из «Вермильона» до загадочных фраз, которые Лейла изрекала во время редких интервью. Я даже пробовала выражения, которые не знает никто, кроме нас с Лейлой, но тщетно. А неправильный ответ блокирует доступ на форум на неделю.

Вместо того чтобы вызвать досаду, знакомый вопрос воскрешает в памяти недавний сон. Слова, которые я слышала – или казалось, что слышала, – из спальни Лейлы, пока, лёжа в постели, потела от ужаса. Нужно ли воспроизвести их буквально или достаточно общего смысла? И как сайт определяет, правильно ли они поняты?

Откуда он знает?

Думай, София, думай.

Я закрываю глаза, не обращая внимания на шум в постепенно просыпающемся доме. Сердце начинает биться медленнее. Я буквально чувствую, как Кашор-хаус смотрит на меня, изучает, как букашку под лупой. Дом ждёт моего следующего хода. Он затаил дыхание.

Во сне Лейла что-то искала. Она с досадой рылась в соседней комнате, ворча и обвиняя меня в том, что я забрала вещь, которая была ей нужна… Моя сестра всегда любила ругнуться, мат с её языка так и сыпался, но на сей раз она выражалась на удивление сдержанно. Я закрываю глаза и пытаюсь выудить конкретные слова из бурлящего варева воспоминаний.

Наконец я припоминаю. Мне так кажется. Я надеюсь. Воспоминание ускользает, но я крепко за него цепляюсь.

«Чёрт. Где он? Отдай».

Я нажимаю на ввод.

Не смею даже моргнуть.

После стольких неудачных попыток я привыкла к чёрному экрану.

Но тут он мигает, вместо того чтобы почернеть, и делается красным. На долю секунды мелькает мозаикой лицо Вермиллиона, сплошь оскал и мёртвые глаза, и я понимаю, что наконец добилась успеха.

Страница обновляется, и я вхожу.

На верху экрана возникает сообщение.

Добро пожаловать, @Кровавая_ночь13 Иди по Пути, и пусть твои ночи будут полны ужаса и обманчивых теней.

У меня бешено бьётся сердце. Сообщение исчезает, и остаётся пронумерованный список из семи разделов. Скользкими от пота пальцами я жму на тачпад и вхожу в раздел под названием «Первый Знак». Он содержит, наверное, тысячи постов – записи фанатов, начавших своё путешествие и повествующих об удивительной минуте, когда они получили приглашение от Режиссёра… от Лейлы. Один из последних постов принадлежит юзеру @ Полуночная_песнь1–85–1:

В моём сне ЛГ была точно такой, как я её помню, только с закрытыми глазами. Но, я думаю, она всё равно меня видела. Не всем нужны глаза, чтобы видеть. Она протянула мне руку. Когда я хотел её коснуться, ЛГ исчезла в красном дыму. Я потом много плакал. Но всё равно я счастлив. Я иду, люди. Я движусь к ней. Меня не пугает то, что ждёт в конце.

Я просматриваю десятки похожих, почти одинаковых постов и проникаюсь убеждением, что мой собственный Первый Знак – какая-то аномалия. Я даже не видела Лейлу во сне, только слышала её. Могу ли я утверждать, что получила приглашение ступить на Путь, если Лейла всего-навсего обвиняла меня в пропаже какой-то вещи? Но пережитый мной опыт, видимо, показался достаточно убедительным тому, кто или что заведует допуском на форум. Интересно, правильных ответов много или один? А может, важен не ответ, а намерение, исходящая от него энергия.

Перебирая тысячи постов в разделе, я гадаю, смогу ли опознать публикацию Артура. Он ни слова не сказал об «Алом ужасе», но все фанаты, безусловно, знают о существовании сайта. А Эразм? Насколько мне известно, он и есть юзер под ником @Полуночная_песнь1–85–1. Честно говоря, кто угодно в этом доме, включая членов съёмочной группы, может оказаться «вэшником». При мысли о том, что меня окружают люди, помешанные на Лейле и её фильме, мне становится зябко. Юзернеймы и посты предстают передо мной в новом, ещё более безумном свете.

Хотя и соблазнительным было прочитать весь первый раздел целиком, меня интересует не Первый Знак, а последующие. Но, когда я щёлкаю на второй раздел, то почему-то возвращаюсь в первый. Я сердито кликаю несколько раз подряд, неизменно оказываясь там, откуда начала, а потом замечаю небольшую надпись на верху страницы:

«Поделитесь своим опытом, чтобы открыть следующий уровень».

Я хмурюсь и прикусываю губу.

Неохотно и как можно лаконичнее я описываю своё приключение и нажимаю ввод. Я могла бы и солгать, но предпочитаю этого не делать. «Алый ужас» окружён суевериями, и они не оставляют равнодушной даже меня. Насколько я понимаю, этот сайт распознаёт ложь. Добавив свой пост к тысячам других в первом разделе, я обновляю страницу.

Открывается второй раздел – и предлагает мне загадку.

Второй Знак:

Я – прошлое; я возвращаюсь под маской меня узнаешь?

Прежде чем я успеваю снять экран на теле слова исчезают, и я уже сама не знаю, не пом щилось ли мне.