27.

Тошнотворная вонь, выгнавшая меня из Кашор-хауса, стихает, как только я ступаю на каменную лестницу.

Ночной воздух холоден, но я почти не ощущаю прохлады и уж тем более не наслаждаюсь ею. Я потею, как будто у меня поднялась температура. Может быть, я тяжело заболела и всё это – лихорадочный бред. Иначе с какой стати мне бродить тут ночью, в одиночку? Почему я иду к зловонным лужам, а не бегу прочь?

В детстве эти водоёмы одновременно притягивали и пугали меня. Вчера, когда мы с Артуром устроили наш необыкновенный пикник у моря, я намеренно не обращала внимания на пруды, темнеющие в дальнем конце пляжа. Теперь я иду к ним. Нарочно.

Это не сон, не галлюцинация. Я всё слишком отчётливо ощущаю. Луна светит так ярко, что я отчётливо вижу, куда ступаю. Ветер бьёт в лицо и треплет волосы. Сердце беспокойно бьётся. Я уж точно не сплю. Жаль.

Я иду осторожно, стараясь не потерять равновесия. Вырезанные в скале ступеньки вечно мокрые от тумана и брызг с моря. Белые цветы алиссума, обрамляющие тропинку, тянутся ко мне, словно нарочно лезут под ноги. Их белизна сливается с туманом, который обволакивает камни.

Легко вообразить, что я совсем одна. Последний живой человек на свете. Что всё остальное поглощено тьмой. Есть только я – и это загадочное существо, вечно жаждущее внимания, непонятое, пропитывающее собой весь Кашор-хаус до самого основания утёса.

Вот мне двенадцать лет, и я спускаюсь по тропинке. Прихрамываю, вывернутая лодыжка ещё не зажила. Поздний вечер. Золотой свет заходящего солнца становится грязно-розовым, потом тёмно-красным, суля холодную ночь и ещё более холодное утро. Лейла велела мне нести зажжённый фонарь; старый, тяжёлый, он до боли оттягивает пальцы, но я его не бросаю. Не могу. Сестра снимает, как я спускаюсь на пляж. Она прячется рядом с тропинкой, в сгущающемся мраке. Я слышу, как она осторожно ступает по плоским камням и спотыкается о мокрый от росы к устарник.

Просто удивительно, сколько воспоминаний я подавила.

Это напоминает какой-то экстремальный сеанс психотерапии. Слишком хорошо работает.

Я больше не слышу Лейлу рядом. Она пропала, растворилась в ночи. Тяжесть фонаря в руке сменяется чем-то мягким, скользким и очень холодным.

Это рука. Чьи-то пальцы касаются моих.

Я пытаюсь заговорить, но мои губы неподвижны.

Пытаюсь повернуться, но шея словно окаменела и не слушается.

Тело замыкается, выполняя лишь простейшие функции; тем не менее я продолжаю идти. Мой страх – живое существо. Оно присасывается к шее и пьёт, забирая жизненную силу, ограничивая возможности…

Я могу двигать только глазами, и то еле-еле. Недостаточно, чтобы разглядеть, чтó мной управляет.

Воспоминания текут водопадом, грозя меня потопить.

В прошлом я тоже гадала, кто взял меня за руку, Лейла или кто-то – что-то – ещё. В глубине души я подозревала, что это вовсе не рука сестры.

Но теперь… я одна. Кулаки у меня сжимаются так крепко, что мышцы болят. Ни с каким призраком я сегодня держаться за руки не намерена.

Туман сгущается вокруг моих лодыжек.

Я моргаю – и вдруг понимаю, что стою в самом низу тропинки, совершенно не помня, как туда добралась.

Я вся дрожу. Меня сжигает лихорадка и бьёт озноб.

Я напоминаю себе, зачем это делаю. Чтобы вернуть Лейлу, чтобы спасти сестру из беды, в которую она попала. По пути к лужам у меня возникает вполне определённое ощущение: Лейла, возможно, ближе, чем я думаю. Я это чувствую. Чувствую её присутствие. Как будто она прямо здесь и поджидает меня в темноте.

Последний шаг. Мои ноги уходят в песок.

Безлюдный берег ждёт. Даже море затаило своё солёное дыхание.

Я направляюсь к лужам под скалой. Даже издалека понятно, что там что-то есть. Что-то поднимается над поверхностью.

Поначалу мне кажется, что это камень – узкий валун высотой с человека посреди мелкого водоёма. Но с каждым шагом, подходя ближе к этому проклятому месту, я замечаю всё новые жуткие подробности. Шевелящиеся складки ткани. Несомненные очертания тела. Висящие как попало длинные чёрные волосы.

Я срываюсь с места и срывающимся голосом кричу:

– Лейла!

Она вскидывает голову.

Я бегу быстрее, скользя по песку.

Уже близко.

Но Лейла не движется. Она не пытается ко мне подойти, хотя, несомненно, меня видит. Я чувствую её взгляд. Почему она стоит на месте?

Я, дрожа, останавливаюсь на неровном краю лужи. Чёрная вода блестит в темноте. Под поверхностью мелькает что-то неопределённое, чешуйчатое и гладкое.

Луна прячется за облако. Как будто на потухающий костёр набросили одеяло и погасили огонь одним движением. Меня тут же окутывает запах соли и гнили. Невозможно не чувствовать десятикратно усилившуюся вонь. А моя сестра стоит прямо посреди этого кошмара.

– Лейла! – громко зову я, шагая вдоль водоёма, как загнанное животное, как раздражённый зверь, который боится воды.

Лейла смотрит на меня… да, это она! Я узнаю сестру даже в темноте. Она как будто совсем не стала старше, но всё же что-то неуловимо изменилось. Черты словно… размыты. Силуэт зыбкий и неполный. Она одновременно здесь и не здесь.

Показывается луна, выпустив лучик света; этого хватает, чтобы разглядеть нечто ужасное. Из воды тянутся руки и цепляются за ноги Лейлы.

Она в ловушке.

Чудовищные полуразложившиеся руки удерживают мою сестру на месте. Нет, не так. Они тащат Лейлу в глубину. Водоём довольно мелкий. Тем не менее, вопреки естественному порядку вещей, Лейла стоя погружается в воду, словно её тянут в невидимую подводную дыру. Она не сопротивляется. Это неестественное спокойствие противоречит всему, что я о ней знаю.

Настоящая Лейла боролась бы до конца. Она бы не сдалась.

Я захожу в воду, дыша ртом – вонь нестерпимая. Но я должна спасти Лейлу, должна хотя бы попытаться.

Я почти не вижу, куда иду. Колени ударяются об острые края подводных камней, ноги скользят по дну. Завтра у меня будут синяки. Если я доживу до завтра.

Я уже в нескольких шагах от Лейлы. Она погрузилась по грудь. Но что-то мне мешает. Незримая преграда. Прямым путём к ней пройти невозможно.

– Дерись! Почему ты не отбиваешься? – кричу я.

Снова выходит луна, и в затравленных глазах Лейлы я вижу отчаяние. Я так близко к ней! Сестра пытается открыть рот, двинуться, заговорить. Но она парализована, и мёртвые руки медленно, но верно тащат её под воду, сантиметр за сантиметром. Она жива или?..

Я не в состоянии об этом даже подумать, тем более сказать вслух. Я не допускаю и мысли, что Лейла… умерла.

Когда правым коленом я натыкаюсь на особенно острый камень, то чуть не падаю. Взмахнув руками, я с трудом обретаю равновесие. Я уже почти добралась. Ещё несколько шагов – и я поставлю точку. Словно ощутив мою надежду, чудовище в луже начинает быстрее тянуть Лейлу вниз.

Фонтан пузырей – и она исчезает.

На поверхности плавают только длинные чёрные волосы.

Я бросаюсь к ней, уже не боясь удариться. Я ещё могу успеть. Могу!

Тусклый свет луны падает как раз на то место, где только что была Лейла. Её кожа светится в темноте под водой. Я протягиваю руку, но тут Лейла полностью скрывается в глубине, а у меня остаётся лишь прядь волос.

Я стою одна, посреди вонючей лужи.

Мне слишком страшно, чтобы двигаться. Если раньше я сомневалась, то теперь убеждаюсь абсолютно и непоколебимо: в Кашор-хаусе в самом деле обитает некая тёмная сила. И она необъяснимым образом связана со мной, с Лейлой и с любительским фильмом, который мы сняли здесь пять лет назад.

Это не сон.

Я стою по колени в воде, словно застыв. Меньше всего я думаю о Четвёртом Знаке. Из глаз текут горячие слёзы. Ничего не могу поделать. Я вообще собой не владею. Мне дали шанс спасти Лейлу, а я не справилась. Вермиллион со мной играет. Может быть, он и не позволил бы мне подойти близко и схватить Лейлу. Сплошной обман. Я неизменно проигрываю и не понимаю правил.

Луна полностью выходит из-за туч, заливает всё вокруг холодным светом.

Я это чувствую раньше, чем вижу, – что-то движется в воде у моих ног. Что-то меня окружает…

Это тот самый эпизод из фильма Лейлы. То, что случилось, когда я пришла сюда. Точнее, когда меня привели. Кто-то другой, не сестра.

Я даже не помню, как после съёмок добралась до дома. Сначала я стояла по щиколотку в воде – а на следующее утро проснулась в собственной постели.

В фильме, впрочем, я осознаю присутствие существа, которое привело меня на берег; я опускаю голову и ищу ответ в собственном отражении.

И вот я снова стою здесь, в этом мелком пруду, пять лет спустя. На сей раз я одна. И всё же мне ничего не остаётся, кроме…

Я смотрю вниз.

В лунном свете отражение расплывчато, но всё-таки я вижу себя. Знакомые черты обрамлены тёмными волосами – они почти такие же длинные, как у Лейлы.

За моей спиной что-то движется.

Я замираю, не сводя глаз с воды. Но моё отражение перестаёт казаться знакомым. Глаза стали совсем чёрными, рот скалится. Это Вермиллион из фильма – образ, запечатлённый на аватарке Лейлы.

Расколов отражение на кусочки, из воды поднимается мёртвая рука и хватает меня за лодыжку. Острые ногти вонзаются в кожу.

Я кричу, вырываюсь, дёргаю ногой, чтобы избавиться от этого кошмара. Но моя лодыжка словно обвита кольцом колючей проволоки.

Из мелких недр водоёма поднимается вторая рука и тянется к другой ноге. Под водой она обхватывает пальцами щиколотку.

О боже, боже, боже.

Необычайно сильные руки тянут меня под воду, и ил под ногами поддаётся. Меня начинает засасывать.

Я вся горю, но вода не приносит облегчения; она похожа на кипящее масло, в котором я варюсь живьём.

Я кричу во всё горло, однако никто меня не слышит.

28.

Я погружаюсь в тину.

Вслед за сестрой.

Язык отнимается, крик замирает на губах.

Я пытаюсь бороться. Но, что бы я ни делала, я погружаюсь всё глубже, всё быстрее.

Я боюсь не смерти, а того, что ей предшествует. Умирания.

Часть меня – усталая и отчаявшаяся – не прочь просто отключиться. Чтобы эта сцена закончилась и пошёл монтаж. Если моя жизнь так тесно переплелась с фильмом Лейлы, почему бы не выбросить некоторые куски при монтаже? В конце концов, в финале «Вермиллиона» идёт показ от первого лица, и картинка постепенно меркнет – это значит, что я закрываю глаза. Потом ракурс меняется, и камера витает надо мной. За секунду до финальных титров я открываю глаза. Они якобы делаются абсолютно чёрными. Так утверждают некоторые фанаты.

Не знаю, что моя сестра хотела этим сказать. Жаль, что я не спросила, когда была возможность.

Но прямо сейчас это никакое не кино. Я должна всё прочувствовать в реальности.

Сильный рывок заставляет меня погрузиться в ил по грудь.

Я знаю, что вода холодная – так должно быть, – но совсем этого не чувствую. Как будто отчасти я уже покинула собственное тело. Я напрягаю остатки сил, чтобы повернуться и ухватиться за ближайший полузатопленный валун. Если я за него уцеплюсь, то, может быть, не утону. Может быть. Но сила, которая борется со мной, не принадлежит нашему миру, она играет по своим правилам.

Руки, подобные тискам, держат меня за лодыжки и властно тянут вниз. Я больше не в состоянии бороться. Я разжимаю пальцы, и морская вода заполняет рот и нос.

29.

Какая-то тяжесть давит мне на грудь. Я пытаюсь вздохнуть. Что-то мягко, но настойчиво размыкает мне губы.

Воздух. Я полна воздуха. Сознание возвращается. Я дышу. Дышу.

Я кашляю, выплёвывая воду. Горло болит, как ободранное.

На фоне восходящего солнца отчётливо рисуется силуэт Артура; за ним маячит какая-то тень, цепляясь острыми пальцами за плечи. Я моргаю, и тень исчезает. Лицо Артура обрамляют вьющиеся волосы, только и всего. Мои губы, почти против воли, складываются в улыбку. Сознание наполняют странные образы – они похожи на воспоминания, а ещё больше на сны. Образы того, чего не было, чего я не помню.

– София…

Артур что-то говорит. Звук доносится издалека, он неузнаваемо искажён.

Я моргаю и пытаюсь сесть. Артур убирает руки с моей ноющей груди. Я поворачиваю голову туда-сюда, пока шум в ушах не стихает.

– София!

Я его слышу, но моя радость кратковременна. Голос Артура дрожит, он надломлен и полон страха.

– Ты… ты пропала… я решил, что ты пропала, – выговаривает он.

Между бровями у него глубокая складка.

Он смотрит наверх, на Кашор-хаус. Я наблюдаю за Артуром, который разглядывает особняк на утёсе, и пытаюсь угадать, о чём он думает.

– Что ты тут делаешь? – спрашиваю я хрипло, сорванным горлом.

–Что я тут делаю? Что ты тут делаешь?! – восклицает он.

Артур садится на песок рядом со мной. За спиной у него рокочет океан. Солнце почти взошло. Одежда у меня мокрая.

Одежда…

– Это что такое?!

Я окончательно прихожу в себя. Но помню не всё. Возвращается мучительная боль – я наглоталась морской воды. Горло саднит. Но я живая. Я сижу на берегу, на внушительном расстоянии от луж под скалой. Утро. Рядом Артур. Что произошло?

Я делаю глубокий вдох.

Значит, мне не приснилась ночная прогулка к этим гнилым ямам.

Я знаю, что случилось. Четвёртый Знак. Моя сестра, её отчаянный взгляд, когда она тонула…

Мне не померещилось.

И всё же. Почему я не помню, что было после того, как меня затянуло под воду?

Это шок. Очевидно, я как-то вырвалась, выползла из ямы и свалилась без чувств от изнеможения. Ну или меня вытащил Артур. Как-то раз я падала в обморок от голода – я знаю, что значит отключиться. Но… это ведь совсем другое дело. Я чуть не утонула и совсем не помню, как спаслась. Ни в какое сравнение не идёт с тем, чтобы потерять сознание от недостатка глюкозы в организме.

И одежда. Я помню, что на мне были джинсы и куртка… а теперь я вижу, что одета в старомодную ночнушку, белую и… почти прозрачную. Я заливаюсь румянцем. И дрожу. Утро холодное, а ночнушка сырая.

– Я увидел тебя на берегу, – говорит Артур, снимая куртку и набрасывая мне на плечи. – Я увидел тебя, а потом моргнул – и ты пропала!

– Пропала? – тихо спрашиваю я. – Вон в той луже?

Ничего не понимаю. Как он мог разглядеть меня в темноте?

– Нет, вон там, – Артур, повернувшись, показывает на море, полное волн с белыми барашками. – Ты что, ходила во сне?

Он, похоже, сам в это не верит. И я действительно никогда не ходила во сне.

– Знаешь, Серж разозлится, что ты пошла купаться в антикварной ночнушке. Он утверждает, что это рубашка самой Адрианы Кашаровой.

Артур взволнован не меньше, чем я. Взволнован и напуган.

Он протягивает мне руку и помогает встать. Я цепляюсь за него. Тепло Артура придаёт мне сил.

– Тебе надо показаться врачу. Когда вернёмся в дом, позову доктора Пател.

– Всё нормально, – говорю я, сдерживая кашель.

Рёбра тупо ноют, но, кажется, обошлось без переломов.

Физическое состояние меня не волнует, а от пробелов в памяти у доктора Пател нет средств. Мне нужно выйти в интернет, узнать, с чем столкнулись остальные, кто получил Четвёртый Знак… Я не сосредотачиваюсь специально на том, что помню, но эти образы не дают мне покоя, они кружат в памяти, как стервятники в поисках пищи. Отражение. Моё собственное отражение в пруду, моё лицо, превращающееся в фирменный оскал Вермиллиона. Важно лишь то, что я получила Четвёртый Знак – ещё одно воспоминание пятилетней давности, – а всё остальное далеко не так значительно… но, конечно, я понимаю, что это неправда. Мой Путь пытается что-то до меня донести, местами против воли. Он внушает, что надо сначала найти Вермильона, прежде чем отыщется Лейла?

Неловко переступая босыми ногами, я вместе с Артуром шагаю обратно. Ветер с моря обжигает лицо, мокрый подол самым неуместным образом облепляет ноги. Под ночнушкой ничего нет. Но, благодаря куртке Артура, я уже почти согрелась.

– Ты делал мне искусственное дыхание? – спрашиваю я.

– Ага, – отвечает Артур. – Я иначе представлял себе наш второй поцелуй… ох, прости, это глупая шутка.

Я запинаюсь, и Артур немедленно меня подхватывает. Его пальцы обжигают. Я останавливаюсь и пристально смотрю на него.

– Второй?

Артур удерживает мой взгляд, не позволяя перевести его ниже, на губы. Слово «поцелуй» катается в моём мозгу и не пробуждает никаких воспоминаний. Я действительно думала о том, каково целоваться с Артуром, и воображала это, но я бы помнила, если бы мы правда поцеловались!

Сначала он улыбается, потом явно начинает волноваться.

– Что ты помнишь? – спрашивает он, и снова у него между бровей пролегает глубокая складка.

– Мы с тобой разговаривали у меня в комнате, потом… я искала в интернете «Книгу Кашора». Потом… не помню.

Я отгоняю жгучее желание излить ему душу, рассказать обо всём, что произошло у водоёмов. Подозрения оживают вновь. Я хочу довериться Артуру, но разве это безопасно? Его отец что-то задумал. Артур ни разу ещё не выказал корыстных намерений, но…

Он немного бледнеет, хоть это и кажется невозможным.

Я снова чувствую запах гнили. Неужели Артур его не чует?

– Что… что такое? – умоляюще спрашиваю я, хотя и не хочу слышать ответ.

Я должна знать… и не желаю знать. Мне страшно.

– София, – говорит он, – это было два дня назад.

30.

Два дня.

Я потеряла два дня жизни.

Такова цена Четвёртого Знака. Цена того, что мне позволили увидеть Лейлу.

Я пошатываюсь, и Артур меня подхватывает. Когда наши взгляды встречаются, в его глазах я вижу тревогу. Но есть и что-то ещё. Какое-то более глубокое чувство не сходит с его лица.

– Это Четвёртый Знак? – шёпотом спрашивает он.

Его слова заглушает шум ветра, который заметно усилился с тех пор, как мы покинули пляж. Волосы у меня стоят дыбом вокруг головы. Я балансирую на ступеньке, чувствуя неприятную близость к пляжу. Хочется рассказать Артуру правду, признаться, что я дико напугана; неведомая сила, вырвавшая из моей жизни два дня, нанесла мне оскорбление. Но я помню, чем заплатил Артур за то, что нарушил правила Пути. Он потерял Знак; та же незримая, но несомненная сила, которая пытается контролировать наши жизни, отодвинула его на шаг. Не хочу, чтобы со мной произошло то же самое. Но и провал в памяти не должен, по-моему, остаться без внимания.

Я внимательно смотрю на Артура, надеясь передать ему свои мысли. Я собираюсь с духом и спрашиваю, надеясь, что ветер скроет дрожь в моём голосе.

– А что я делала последние два дня?

– Ну… ничего особенного. А что? Всё было как обычно, только… – Артур замолкает и разглядывает пучок белых цветов справа от тропинки.

– Только что? – мой голос звучит безжизненно, как эхо.

– Ну… – начинает он, смотрит на меня и наконец набирается храбрости. – Ты как будто стала раскрепощённой. Охотно со всеми общалась. Помогла Сержу починить старый костюм, который папа хочет использовать на съёмках. Ты уговорила Мириам поучить тебя обращению с камерой, а ведь ей вечно некогда. И, ну… ты меня поцеловала.

Он подносит руку к губам, почти невольно, как будто по-прежнему ощущает на них мой поцелуй. Артур напряжён – и полон тоски. Видимо, поцелуй, который я ему якобы подарила, ему понравился. В груди у меня что-то болезненно сжимается, словно ледяная рука стискивает сердце. Она грозит его раздавить. Это ревность. Я всё ещё способна это понять, хотя и знаю, что так нельзя…

– Похоже, у меня была бурная жизнь, – бормочу я.

Мы идём дальше, но я уже почти не чувствую холода, хотя и ступаю босыми ногами по камням. Солнце заливает тропинку мягким светом. На моих плечах по-прежнему куртка Артура. Лёгкий запах кожи туманит мысли.

– А ещё что-нибудь мы делали? Кроме поцелуя, – спрашиваю я, глядя под ноги.

– Нет, – отвечает Артур.

Я чувствую, что он смотрит на меня, но нарочно не поворачиваюсь.

– Про это надо сказать врачу, – настаивает Артур. – Ты не помнишь последние два дня. Покажись доктору Пател…

– Я не хочу рисковать, – перебиваю я. – Если кто-нибудь узнает, что у меня… проблемы с памятью, Эразм может прервать съёмки. Чтобы не испортить фильм.

Я добавляю это, желая показаться практичной, хотя съёмки меня совершенно не волнуют. Меня волнует только то, что я могу лишиться доступа в дом. Единственного шанса найти сестру.

– Как бы ты сам поступил? Неужели ты бы обратился к врачу, зная, что тебя может отбросить назад?

– Нет, – признаётся Артур. – Не обратился бы.

Когда мы подходим к дому, утро окончательно вступает в свои права. В ярком солнечном свете Кашор-хаус горит всеми красками. Зверь, лежащий в засаде. Кажется, что дом теперь дышит свободнее.

Наверное, изменился не дом, а я. Мрачное предчувствие, поселившееся в моей груди, растёт и ширится, грозя занять всё свободное пространство и выпихнуть меня из собственного тела. Я приближаюсь к концу; но останусь ли я прежней, дойдя до конца Пути, или необратимо изменюсь?

Я надеюсь избежать встреч с остальными, но по закону подлости мне попадается масса обитателей Кашор-хауса. Райна широко улыбается, проходя мимо, и на лице у неё мелькает недоумение, когда она видит мой странный наряд. Серж выглядывает из гардеробной и сообщает, что костюм для сегодняшних съёмок почти готов. К счастью, он не замечает, во что я одета. Даже Мириам подмигивает мне, в кои-то веки сняв очки. Я натужно улыбаюсь – ровно до тех пор, пока не переступаю порог своей комнаты. Мне нехорошо, и я не в состоянии долго притворяться.

Дверь открывается со знакомым скрипом. Пять лет назад она символизировала кошмары и страх, а теперь сулит облегчение. Я так нуждаюсь в одиночестве.

– Тебе… что-нибудь надо? – спрашивает Артур, когда я захожу к себе. – Если не хочешь оставаться одна…

– Прямо сейчас – хочу, – говорю я.

Его взгляд на мгновение касается моих губ. Артур явно в замешательстве. Какая ирония судьбы: между нами ничего на самом деле не было, но наши отношения уже можно назвать сложными. Прекрасное начало.

– Не беспокойся, – негромко говорю я и сама себе не верю.

Артур грустно смотрит на меня.

– Папа сегодня хочет снять сцену маскарада. Но если ты не готова, съёмки можно отложить. Я скажу ему, что тебе нужно отдохнуть.

Как ни странно, это известие застаёт меня врасплох. Сцена маскарада, ни больше ни меньше. Это один из последних эпизодов в фильме. Интересно, почему мы так быстро добрались до конца. Какие сцены мы сняли в последние два дня, пока я отсутствовала? Нужно будет потом расспросить Артура. А сейчас надо прийти в себя, оценить ущерб и понять, что же такое, блин, со мной случилось.

– К вечеру я оклемаюсь. Мне просто надо поспать, – говорю я, хотя спать не собираюсь.

Дверь закрывается. Слыша неуверенные удаляющиеся шаги Артура, я вспоминаю, что не вернула ему куртку. Впрочем, я не тороплюсь. Она меня успокаивает. Я плотнее запахиваю её, вдыхаю запах кожи и вдруг чувствую озноб. Чтобы согреться, я сую руки в карманы и натыкаюсь на сложенный кусочек картона.

Я вынимаю руку и вижу фотографию.

У меня перехватывает дыхание.

Это то самое фото, которое я видела в Сети, на «Алом ужасе». То, на котором я рядом с Лейлой, за несколько дней до её исчезновения. Я уж подумала, что мне померещилось, может быть, приснилось. Фирменный штрих «Алого ужаса»: фотография быстро исчезла, и вдобавок я не помнила, что в тот день мы с Лейлой куда-то ходили вместе. Точно так же, как сейчас не помню двух последних дней. Гадство.

Я сбрасываю куртку, и она падает на пол у моих ног. Я дрожу от ярости. Вкус предательства горек. Как только я начала проникаться к Артуру тёплыми чувствами и собралась уже впустить его в свой мир…

Я сворачиваюсь на полу, поджав ноги, и смотрю на фотографию. Она меня словно дразнит.

Подавив желание жалобно захныкать, я рассматриваю снимок – точнее, окружающую нас толпу. Лица, их черты и выражение. Я ожидаю увидеть Эразма – борода его точно выдала бы, – но даже если он там, то ловко прячется за первыми рядами наседающих на Лейлу фанатов.

Откуда у Артура эта фотография? Как он её раздобыл? Он тоже был в тот день в парке и ходил следом за Лейлой с фотоаппаратом? Зачем?

Я лежу на полу, закрыв руками лицо и надавив пальцами на веки. Может, если подольше не открывать глаза, фотография перестанет маячить перед моим мысленным взором?

Какая я дура. Решила, что Артур не такой, как другие «вэшники». А он играл со мной, притворяясь милым и заботливым. Он строил планы за моей спиной, дурачил меня, мучил, выкладывая фотографии на сайте, который, как ему известно, я регулярно посещаю.

Может быть, я ошиблась, и в исчезновении Лейлы виноват не Эразм, а его сын?

Я чувствую, что за мной наблюдают, и вскидываю голову. На меня неотрывно смотрит объектив ближайшей камеры. Я избегаю надзора, скрывшись в ванной; там я сбрасываю с себя белую ночнушку. Плевать, что она порвалась.

Я включаю душ и, крепко зажмурившись, ступаю под струю кипятка. Внутри я горю, а снаружи холодна как лёд. Я грубо тру кожу мылом. Мне словно необходимо почувствовать боль… необходимо знать, что я ещё принадлежу себе. Это моё тело. Моё. Я издаю дикий животный звук, который тонет в шуме воды.

Выйдя из душа и вытираясь, я вздрагиваю от прикосновения полотенца к ногам. Присев на скользкий, холодный край ванны, я вижу, что обе лодыжки окружены маленькими фиолетовыми отметинами. Эти отметины имеют полукруглую форму, точь-в-точь как старые шрамы у меня на запястье. Они появились день или два назад – на ощупь болезненны, но не воспалены. Чем дольше я на них смотрю, тем больше запутываюсь. Я напугана, всерьёз напугана. Эти следы могли оставить только мёртвые руки, которые тащили меня под воду.

Это был Вермиллион.

Он настоящий. Настоящий. Настоящий.

А если мне не померещилось, значит, настоящей была и Лейла.

Я видела сестру в водоёме под скалой. Живую или мёртвую?

Лейла вернулась в Кашор-хаус – по своей воле или нет. Но что, если она его больше не покидала? И при чём тут Артур?

Я приближаюсь к концу Пути, но почва колеблется у меня под ногами. Я дальше от цели, чем когда-либо. До сих пор я всерьёз не задумывалась, чего лично мне будет стоит завершение Пути. Разглядывая лиловые пятна на лодыжках, я вновь задаюсь вопросом, не окажется ли цена слишком высокой.

31.

Я натягиваю одежду на влажное тело. Джинсы сопротивляются, но я настаиваю. Не хочу больше рисковать тем, что окажусь голой. Я забираюсь в постель. Волосы у меня мокрые, руки трясутся. Телефон лежит на тумбочке и заряжается. Взяла ли я его с собой, когда отправилась на пляж два дня назад? Неужели он лежал в кармане, когда я погрузилась в воду?

Что ж, он здесь, каким-то чудом уцелевший.

Я отчасти ожидаю, что пароль поменялся. Может быть, незнакомый человек, который два дня обитал в моём теле, решил откусить ещё один кусок моей жизни. Но нет, пароль прежний. Я проверяю сообщения и не вижу ничего примечательного. Может, ничего особого и не произошло, пока я была в отключке. Ну, я, конечно, поцеловала Артура, но…

Интуиция подсказывает, что надо просмотреть видеозаписи. Занеся палец над иконкой приложения, я задумываюсь, отчего это движение кажется мне привычным. Кажется, я ничего не снимала и не фотографировала с тех пор, как приехала в Кашор-хаус. Хотя было время, когда я как одержимая вела видеодневник. Вероятно, это посоветовал какой-то психолог – как способ укрепиться в настоящем, убедиться, что я существую, и осмыслить реальность. Мне тогда действительно полегчало. Видя себя в записи и фиксируя происходящее, я успокаивалась. Но потом я постепенно утратила к этому интерес, и прежнее беспокойство вернулось. Вдруг камера запечатлела что-то ещё… например, призрака? Вдруг у меня почернели глаза? Это, конечно, иррациональные мысли, но стоило раз представить у себя за спиной привидение – и я навсегда забросила видеодневник.

Открыв приложение, я с удивлением вижу незнакомую иконку видеозаписи. И ощущаю холодный ужас, жуткое предчувствие.

На превьюшке застыло моё лицо. В папке лежат три новые видеозаписи.

Я не помню, как их снимала.

Включать их страшно. Но выбора нет.

Видеозапись сделана два дня назад, в 19:13.

Сначала крупным планом моё лицо в профиль. Потом камера отодвигается и показывает какое-то большое помещение. Это балетная студия, с зеркалами и станком. Зеркала, в которых отражаются другие зеркала, создают бесконечный коридор, в центре которого – я.

На мне удобная одежда – чёрные лосины и просторная футболка, заправленная с одной стороны. Волосы собраны в небрежный пучок, на ногах балетки. Я неестественно долго смотрю в зеркало, поворачиваюсь к камере и говорю: «Сейчас посмотрим, чтó я помню».

Я поднимаюсь на пуанты, затем встаю в первую позицию. Вверх-вниз, вверх-вниз. Видно, как под лосинами напрягаются мышцы ног. Внезапно я, перегнувшись в поясе, описываю круг; руки привычно взлетают над головой. Я выпрямляюсь – и начинаю танцевать.

Мои движения аккуратны, временами они замедляются и разделяются на мельчайшие элементы, словно я желаю убедиться, что всё делаю правильно. Пробные прыжки перерастают во внушительные взлёты – я взмываю даже слишком высоко. Наверное, это оптический обман, иллюзия полёта. Я исполняю Танец беспокойных духов и стремительно двигаюсь по балетной студии Адрианы Кашаровой, то пропадая из виду, то вновь появляясь, пока вновь не оказываюсь перед зеркалом. Положив руки на талию, я склоняю голову, точно в молитве, потом поднимаю глаза, смотрю на своё отражение и улыбаюсь.

Конец записи.

Видеозапись сделана один день назад, 20:27.

Снова студия, но на сей раз я не одна. Со мной Артур. Камера стоит на каком-то возвышении, а Артур снимает на телефон, как я проделываю знакомую последовательность сложных движений. Медленно вращаясь на месте, я что-то говорю, а звук приглушён, и Артур смеётся, не сводя с меня глаз. Замерев посреди вращения, я с силой опускаюсь на левую ногу. Артур морщится.

– Всё хорошо? – спрашивает он.

Я отвечаю:

– Более чем.

Я подхожу к Артуру. Он опускает телефон. Положив руки ему на плечи, я наклоняю голову набок, встаю на цыпочки, и наши губы соприкасаются.

Конец записи.

Видеозапись сделана два часа назад.

Я одна в комнате, смотрю в камеру и говорю:

– Не знаю, увидишь ли ты это. Неважно. Твоё время почти истекло. Я не угрожаю, просто констатирую факт. Не хочу, чтобы так шло и дальше.

Я этого не просила. Я слишком много потеряла… потеряла всё. А теперь…

Пауза. Я отвожу взгляд и смотрю на кого-то за кадром. Слышится шарканье. Хриплый стон, потом вскрик. Камера дрожит, объектив отчасти закрывают пальцы, как будто кто-то пытается отнять у меня телефон. Я отпускаю его, и он падает, показывая комнату под углом. Отчасти видна щель между гардеробом и стеной.

Появляется лицо Лейлы. Глаза у неё безумные, налитые кровью.

– Борись! Не дай ему победить! – кричит Лейла, а потом какая-то невидимая сила тащит её назад в эту узкую щель.

Слышно, как ногти скребут по стене. На экране снова моё лицо. Губы двигаются, но слова им не соответствуют. Тем не менее они отчётливо слышны.

– Ты моя.

Конец записи.

Я неподвижно, не моргая, сижу на кровати. Глаза начинают слезиться. Мне хочется посмотреть последнее видео ещё раз, однако инстинкт самосохранения советует этого не делать. Основное желание – отбросить телефон и больше никогда не брать его в руки. Неприятно было видеть, как незнакомка в моём обличье целует Артура, но гораздо страшней – как мою сестру волокут в тёмный угол. До сих пор я сомневалась и колебалась, но наконец получила доказательство! То, что можно предъявить полиции и родителям.

Лейла была в этой комнате два часа назад.

Могу ли я доверять своей памяти? Своим глазам? Дрожащими пальцами я нажимаю на пуск, но видео не начинается. У меня возникает скверное предчувствие. Я ещё несколько раз нажимаю на пуск, выхожу из приложения и открываю папку с видео, но там нет этого файла. Запись исчезла.

Нет-нет-нет-нет.

Что такое? Я сплю и вижу кошмарный сон? Может ли призрак вселиться в телефон и управлять им незримой рукой? Я роюсь в папках, но видео нет нигде. Оно исчезло без следа. Как и сама Лейла.

Я встаю и иду по следу сестры. Остановившись у стены, я смотрю в узкую щель. Там темно, пыльно и пусто. Ничто не намекает, что два часа назад тут развернулась борьба.

А потом я повнимательней гляжу на стену.

На обоях – четыре отчётливые неровные линии, которые тянутся в глубину щели. Я провожу по ним пальцем. Стена на ощупь холодна как лёд. Я выдыхаю, и передо мной повисает белое облачко пара.

– Лейла? – спрашиваю я, заглядывая в щель.

Нет ответа. Но… Но из угла тянет слабым сквозняком. Ничего не понимаю. Да, мне уже ясно, что у Кашор-хауса свои законы. Он ждёт. И я жду. В глубине души я знаю, что этот крошечный проход, такой тесный, что я едва в нём помещаюсь, чем-то важен. Он меня манит и одновременно отталкивает.

Не дав себе времени задуматься, я втискиваюсь между стеной и шкафом. Раньше, когда я пряталась туда от камер, я не забиралась глубоко и всё время стояла лицом к комнате.

На сей раз я поворачиваюсь лицом к стене и вбираю живот. Стараясь дышать ровнее и не обращая внимания на неумолимую тяжесть в груди, я протягиваю правую руку. Я отчасти надеюсь, что она пройдёт сквозь стену, но… мои пальцы наталкиваются на преграду. Я теряю власть над собой и делаю глубокий вдох. Мои рёбра касаются стенки шкафа. Я застряла! В тесноте невозможно дышать.

– Лейла… – хрипло зову я, ритмично постукивая по дальней стене. В некоторых сценах фильма биение сердца служит фоном.

Я прислушиваюсь. Снова стучу.

Что-то стучит в ответ.

Я всхлипываю и, повторяя имя сестры, втискиваюсь дальше. Тело болит, вынужденно сжатая грудь протестует. Я хочу изогнуться и прижать ухо к стене. Мне кажется, что я слышу отдалённый шёпот. Он произносит моё имя.

Но, даже когда я приближаюсь к стене настолько, чтобы ударить по ней кулаком, она остаётся незыблемой. Преодолеть эту преграду может только призрак, способный пройти сквозь каменную кладку. Даже если я возьму молоток, то, скорее всего, просто окажусь в соседней комнате, а не там, где заточена Лейла. Но я чувствую, как она меня зовёт… или нет… ещё нет.

Чтобы перейти на следующий уровень, нужен новый Знак.

Если Эразм хочет сегодня снимать сцену маскарада, хорошо. Я готова.

Куртка Артура лежит на полу, там, где я её бросила. Поскольку всё, что связано с Лейлой, исчезает почти сразу, я не сомневаюсь, что и фотография, которую я нашла в кармане куртки, испарится, превратится от моего прикосновения в пепел или дым. Но она лежит на месте, напоминая о секретах Артура. О его предательстве.

Видео, на котором мы целуемся, сродни пощёчине. Я немного прихожу в себя. Мне хочется уничтожить снимок, смять его в кулаке, но я сдерживаюсь. Я прячу фотографию в чемодан, среди вещей, которые так и не удосужилась разобрать. И тут я натыкаюсь на балетки, которые привезла с собой непонятно зачем. Их явно надевали. Держа туфли в руках, я невольно представляю своего одарённого двойника, который вращается с неестественной грацией и лёгкостью, облачившись в моё тело, как в костюм.

Пусть даже видео пропало с телефона, я не забуду мрачный и многозначительный взгляд призрака и его слова: «Ты моя».

32.

– Послушай, как она это сделала? Монтаж? Компьютерная графика?

Райна так и сыплет вопросами, когда идёт вслед за мной в гримёрку, стараясь не отставать. Меня ждёт костюм для сегодняшних съёмок. Райна говорит, что будет «как у Лейлы». Эти слова пробуждают во мне любопытство и страх. Столько людей утверждают, что понимают суть творчества моей сестры и видят истоки её вдохновения, но сама Лейла редко давала комментарии. Фильм отражал её представления, и она отказывалась истолковывать их для прессы и фанатов.

– Не знаю…

Я отворачиваюсь, чтобы Райна ничего не прочла на моём лице, которым я итак едва владею.

– Я плохо помню эту сцену. Я, наверное, была полусонная… или вообще спала.

Сцена, о которой идёт речь, – знаменитый призрачный маскарад, или Полуночная Фантазия, как её называют фанаты. Как большинство эпизодов «Вермиллиона», её снимали ночью, и я там была – вот и всё, в чём я уверена. А остальное? Я помню пустую огромную прихожую Кашор-хауса, которая, возможно, была вовсе не пуста. Помню, как кружилась и танцевала, словно подхваченная ураганом; мои руки и ноги двигались словно сами по себе. Помню шёпот, взгляды, чьё-то присутствие… ужасное ледяное присутствие, которое ощущалось на каждом шагу, при каждом движении, каждом вдохе.

Но когда «вэшники» смотрят фильм, они видят переполненный зал. А в центре – я, окружённая полупрозрачными танцорами в старинных костюмах и роскошных масках с лебедиными перьями.

Фанаты и киноэксперты гадают: может быть, Лейла соединила при монтаже два видео? Этакое визуальное чудовище Франкенштейна. Или она действительно запечатлела призраков? Лейла никогда не отвечала прямо. Увидев леденящую кровь запись, которую кто-то сделал на мой телефон, пока я два дня была в отключке, я поверила в мистику. Лейла сняла то, что в самом деле происходило вокруг меня, пока я думала – или притворялась, – будто танцую одна.

– Лично я думаю, что она пригласила статистов, – говорит Райна с искренним восторгом.

Я не способна разделить её энтузиазм.

Помню, как в первый день съёмок Райна боялась произнести слово на букву В. Я решила, что она «вэшник» – ну или, по крайней мере, ей нравится мистическая трактовка фильма. Но если она искренне считает, что моя сестра, семнадцатилетняя девушка, тайком от родителей притащила в Кашор-хаус толпу статистов для изображения одной из таинственных вечеринок барона и Адрианы, мы с Райной вряд ли найдём общий язык.

Я не отвечаю. Заметив, что я помрачнела, она тоже умолкает. Если верить Артуру, мы с Райной подружились во время моей двухдневной отключки. Интересно, чтó нас объединило. Возможно, я никогда уже не узнаю.

Пятый Знак – всё, что сейчас важно. После внезапного возвращения в мир живых из проклятого водоёма под скалой я даже не успела заглянуть на «Алый ужас» и узнать, что дальше. Подозреваю, что Пятый Знак близится, и сама не знаю, хочу этого или нет. Я чувствую, что уже близка к финалу. Тьма в конце Пути становится плотной и осязаемой. Но такова цена. Вермиллион дал мне понять, чем придётся заплатить. Своим временем, своим телом. Смогу ли я завершить Путь, не потеряв себя полностью? Впрочем, с этим я разберусь, когда настанет время. Если, конечно, не утрачу возможность решать. Надеюсь, Вермиллион не поглотит меня целиком.

По воспоминаниям пятилетней давности, Вермильон не всегда пытался мне навредить. Чаще всего он просто… наблюдал. Но во время Полуночной Фантазии он стал чем-то большим. Он… желал большего. Чаще показывался. Как будто внезапно утратил терпение.

Полуночная Фантазия начинается с того, что Лейла меня будит. Впрочем, теперь я уже не уверена, что это рука Лейлы стягивает с меня одеяло. Часы у постели застыли на тринадцати минутах первого.

– Пора, – шепчет знакомый закадровый голос.

С полузакрытыми глазами я спускаюсь в прихожую – она пуста, но не заброшена. Сквозь окна в частых переплётах эффектно льётся лунный свет. Один шаг – и я купаюсь в серебряном сиянии; другой шаг – и погружаюсь в темноту. Поначалу ничего не слышно, кроме моего сбивающегося дыхания. Лейла потом добавила неровный электронный стук, смешанный с волнующим шелестом одежды и шагами по паркету. Теперь, когда я разглядываю прихожую, которую готовят к съёмкам, меня захлёстывают давние воспоминания.

Холодная рука давит мне на спину. Растопырив костлявые пальцы, она выталкивает меня в центр. Несмотря на панику, я танцую – танцую, потому что должна. Я ощущаю присутствие призрака, однако никого не вижу – он за спиной, совсем близко, он держит меня за руку и кружит в спотыкающемся вальсе. Где Лейла? Она это снимает? В воздухе висит пыль, похожая на снег. И сквозь этот потусторонний блеск я вижу остальных – проблесками и вспышками показываются гости, то они здесь, то их нет. Одни вполне реальны и почти не прозрачны, другие – просто намёки… посмотреть хотя бы на эти призрачные руки, лежащие на спинке старинного мягкого кресла, бесплотные, нетерпеливые пальцы, постукивающие по обивке. Они, несомненно, кому-то – чему-то – принадлежат. Поскольку игнорировать их уже невозможно, я начинаю различать детали, которые предпочла бы не видеть. Гости в масках, с накладными носами, в париках, вся эта жуть из баронской Гардеробной, которая искажает лица до неузнаваемости. Там и сям пучки лебединых перьев, чёрных и белых – веер, воротник, маска. Но у меня подгибаются колени, а кровь начинает стучать в ушах, когда я замечаю, что лица под масками и макияжем… мёртвые. Разложившаяся плоть. Кости. Незрячие глаза. Пустые глазницы. Запавшие щёки. Возможно, я – единственная живая на этом празднике мёртвых.

Я кричу и пытаюсь убежать. Как в страшном сне, ноги не повинуются, а голос звучит слабо, чуть громче шёпота. Я застываю. Живые мертвецы, гости барона и Адрианы, ходят и танцуют вокруг. Демоническая карусель, запущенная неумолимой злой рукой. Кольцо сжимается, становится всё тесней и тесней, пока я, оказавшись в ловушке, не начинаю задыхаться от запаха гнили. Я снова открываю рот, чтобы закричать, и чувствую, как напрягаются лёгкие, но с губ не срывается ни звука. Уже и не знаю, где тут подлинное воспоминание, а где – сцена, которую я видела на экране, результат монтажа. Неважно. Я застряла. Вот-вот меня пожрут, разорвав на части, голодные мертвецы.

Чья-то рука в красном тянется ко мне между вращающимися в танце телами. Вермиллион вытаскивает меня из сужающегося круга гостей и выводит на лестницу. Пока я в безопасности.

Он это сделал по доброте душевной? Или у него свои планы?

И вот я снова здесь и собираюсь восстановить эту сцену. Буду опять танцевать танец мёртвых.

Сегодня меня ожидает платье с пышными рукавами, переливающееся, белое, длиной до пола. Ткань попахивает нафталином, и кожа от неё зудит. Я ловлю взгляд Эразма, но он не отвечает на мой кивок. От его взгляда мне становится холодно, а потом я понимаю, что режиссёр смотрит не на меня, а скорее сквозь, на стену за моей спиной. Когда я делаю шаг, чары, сковавшие Эразма, рассеиваются, и он вздрагивает. Он избегает моего взгляда, а я в упор смотрю на него, отчасти надеясь, что он достанет старую книгу и начнёт произносить зловещие заклинания. Но вместо этого Эразм обращается к Айвору; мужчины жестикулируют, указывая в разные стороны. Артура нигде нет, и его отсутствие огорчает меня сильней, чем я готова признать.

Я думала, что причёску мне сделают тоже старомодную, но Райна говорит, что мои длинные прямые волосы идеально подходят для сегодняшней сцены.

Одевшись и разглядывая себя в зеркало, я приблизительно понимаю, в чём состоит замысел. Я – незваная гостья на празднике, обманщица, живая девушка в одежде мертвеца. Как будто я нашла эти вещи в баронской гардеробной. Но волосы – настоящие, непричёсанные со сна – меня выдают.

Не знаю, каким образом Пятый Знак связан с этой сценой и что я должна узнать в процессе. Фанаты не уверены, живая я или мёртвая в Полуночной Фантазии.

Что, если я в самом деле проникла на тайную вечеринку? А может быть, по праву заняла место среди призраков?

Боюсь, мне придётся это выяснить.

Ночь заполняет все уголки Кашор-хауса.

Эразм уклончив, а Артура я не видела уже несколько часов. Подозреваю, оба меня избегают. Возможно, Артур чувствует, что я разозлилась, обнаружив у него в кармане загадочную фотографию? А вдруг Эразм знает, что я его подозреваю?

Насчёт Эразма не скажу, но Артуру, вероятно, велит держаться подальше инстинкт самосохранения. Ложное воспоминание о нашем поцелуе возвращается в самый неподходящий момент, когда мне велят спуститься по лестнице в прихожую. Я уже так давно ни с кем не целовалась. Меня оскорбили, стерев это событие из моей памяти.

Ничего не понимаю.

Надо сосредоточиться. Надо сосредоточиться.

Я думаю о сестре, о том, как она скребла ногтями по стене, когда её тащили в ад.

Прихожая окутана тьмой, но я слышу, что там есть люди. Ещё несколько ступенек. Но прежде чем я успеваю миновать последний поворот лестницы и узнать, что ждёт впереди, свет за спиной со щелчком гаснет. Вокруг – лишь очертания, слабо озарённые луной. Сердце у меня громко бьётся, а снизу доносится нарастающий шум…

Несколько шагов… и я вижу достоверную реконструкцию Полуночной Фантазии.

От сцены, которая разворачивается передо мной, у меня кружится голова. Я мечусь между прошлым и настоящим. Всё как в моих воспоминаниях – сначала никаких привидений нет, потом они возникают зловещими намёками, переплетаясь с тем, что сняла Лейла.

Эразм не пожалел расходов. В передней – толпа одетых в белое танцоров. На первый взгляд их движения кажутся человеческими, но чем дольше я смотрю, тем страннее они делаются. Лица скрыты гротескными масками – чумные доктора, полулюди-полуживотные, какие-то фантастические чудовища… однако самое страшное – это руки. Мёртвые руки. И запах…

Надежда получить Пятый Знак заставляет меня идти дальше. Где-то здесь, в гуще бала мертвецов, я найду свой трофей, свой ответ.

Мысленно я представляю лицо сестры, какой она предстала передо мной на загадочном видео. Настоящая она была или нет, но её опухшие от слёз глаза смотрели на меня с мольбой. «Борись. Не дай ему победить». Я повторяю про себя слова Лейлы, входя в толпу. Танцоры молчат, и музыки нет, но их ноги, очевидно, чувствуют общий ритм. Я начинаю двигаться в такт, кружась и качаясь, как часть целого.

Кто-то вкладывает мне в руку маску. Взглянув на неё в тусклом лунном свете, я вижу, что она изображает лицо Вермиллиона, запечатлённое в одной из самых жутких сцен фильма. Оскаленные зубы, чёрные глаза.

Я прикладываю маску к лицу, и чьи-то невесомые руки завязывают на затылке шёлковые тесёмки. Когда я поворачиваюсь к своему ловкому помощнику, он мгновенно исчезает в толпе, как будто она его поглотила. Маска изнутри попахивает пылью и клеем, и это не позволяет мне оторваться от реальности, напоминая, что всё происходящее – просто кино. Вероятно, маску сделал Серж. Тем не менее порой я чувствую, что мои босые ноги отрываются от пола, словно я, вращаясь среди мёртвых, постепенно утрачиваю материальность.

Я продолжаю танцевать. Толпа расступается, оставляя узкий проход, и я оказываюсь лицом к лицу с человеком в маске алого демона. Он тут единственный не в белом. Его длинное тело облачено в старомодный чёрный смокинг. Мне ничего не остаётся, кроме как двинуться к нему. Я принимаю протянутую руку. Когда наши пальцы соприкасаются, он выводит меня на середину зала и целомудренно обнимает, слегка касаясь талии, а потом притягивает ближе, грудь к груди.

– Артур? – спрашиваю я трагическим шёпотом, ощутив его запах, приятный и абсолютно человеческий.

На время я забываю, что он меня предал, и лелею в памяти образ ласкового, заботливого мальчика, с которым подружилась. Может быть, я успею насладиться этим танцем, этой близостью, прежде чем реальность вступит в свои права.

Он усмехается и слегка поворачивает голову, так что я мельком вижу его зубы – неестественно острые.

– Не угадала. Попробуй ещё разок, София Премудрая.

Это не голос Артура. Он исходит не изо рта, а звучит где-то вокруг меня, во мне.

Я пытаюсь вырваться, но руки человека в чёрном, уже не такие ласковые, держат меня стальной хваткой и стремительно кружат, направляя прочь от себя, по спирали. Прежде чем я успеваю вновь повернуться к не-Артуру, я понимаю, что он изменился. Его рука уже не человеческая, не живая. Это вообще не рука – я держусь за комок грязной красной ткани.

Вернувшись по спирали обратно, я оказываюсь лицом к лицу с Вермиллионом.

На сей раз я понимаю, что это не загримированная Франческа. Нет, Вермиллион реален – насколько привидение может быть реальным. Может быть, где-то есть параллельный мир, где я – просто актриса, которую снимают в окружении танцующей массовки. Но не здесь. В этом мире, в этой реальности мой жребий – встретиться с настоящим призраком. Танцевать с ним.

Мой жуткий партнёр улыбается и выводит меня из толпы. Мы идём по лестнице, по коридору, налево, направо, обратно… Дом так и кружится, моё быстрое дыхание звучит в ночной тишине оглушительно, ноги едва касаются пола.

Когда мы выходим во внутренний дворик, земля подо мной дрожит.

– Зачем ты это делаешь? – спрашиваю я, пытаясь вырваться из хватки Вермиллиона.

Но его костлявые пальцы не поддаются.

– Где моя сестра?

Призрак открывает рот, и я вижу, как натягивается кожа на полуразложившемся лице. Мёртвые губы, запечатанные смертью, молчат.

– Со. Мной.

Исчерпывающий ответ.

Это не слова – звук исходит от Вермиллиона, как ветер.

– Где? – спрашиваю я в испуге.

Призрак удерживает мой взгляд, и я холодею. Стоять рядом с ним – всё равно что смотреть в арктическую пустоту, полную гибельной красоты. Вермиллион ничего не говорит – это немое красноречие, на которое способны только мёртвые.

Мне кажется, что голос Вермиллиона звучит в моей голове, как будто он был там всегда. «С чего ты взяла, что твоя сестра хочет вернуться?»

Я в это не верю! Не верю! Не могу поверить. Я знаю, что Лейла сопротивляется Вермиллиону – я видела доказательство в глазах сестры, в её попытках со мной связаться. Даже если когда-то Лейла, отчаявшись, решила уйти в мир духов, я не сомневаюсь, что с тех пор она передумала. Она хочет жить.

Разговаривая с призраком, я не заметила, как близко мы в нашем странном танце подошли к краю. Терраса окружена оградой, но через неё нетрудно перебраться… а там и лужи под скалой. И на сей раз я вряд ли уцелею.

Я готова звать на помощь Эразма, Артура, Мириам… кто-то ведь снимает нас!

Или это и есть Знак, манящий меня дальше по Пути? Что происходит с теми, кто понимает, что Путь ведёт их к гибели, к полному уничтожению? Они пытаются остановиться, как-то затормозить? Но это всё равно что останавливать несущийся поезд. Я стараюсь высвободить руку. Дёргаю изо всех сил. Но она как будто зажата в тисках. Хватка Вермильона не слабеет.

– Отпусти меня! Я не твоя! Не твоя! – хочу крикнуть я, но вырывается только сердитое шипение.

Призрак, удерживая меня, молчит – только губы двигаются, натягивая кожу на лице. Он беззвучно говорит: «Ты моя». И тянет меня за руку с невероятной, нечеловеческой силой. С нарастающим ужасом я понимаю, что Вермиллион направляется прямо к ограде. Призрак проходит сквозь неё и падает с края в подступающий туман.

Я кричу, плачу, вырываюсь, но моя рука зажата мёртвой хваткой, и Вермиллион тащит меня с собой вниз, вниз, вниз. Бёдрами я упираюсь в ограду, но это ненадолго: я переваливаюсь через неё, увлекаемая тяжестью моего зловещего партнёра по танцу.

Ветер бьёт в лицо, откидывает волосы назад.

Сначала мне кажется, что я лечу. Но это ощущение быстро проходит. Конец близок. Ну конечно.

33.

Помню, где-то я читала, что, если падаешь во сне, это означает внутреннее беспокойство, неразрешённые проблемы, потерю контроля. Не то слово. Меня всё пугает, и я ничего не контролирую. Больше всего я хочу проснуться, и чтобы Лейла была рядом, а родители перестали горевать. Я хочу, чтобы моя жизнь принадлежала мне, а не вращалась вокруг Лейлы. В кои-то веки я хочу думать только о себе и не бояться преследований. Я хочу, чтобы призраки – реальные и воображаемые – от меня отстали.

Теоретически моё падение должно завершиться пробуждением. Я проснусь в своей постели, дрожа от страха и одновременно радуясь.

Ничего подобного.

Я достигаю дна. Это неизбежный финал. Я ударяюсь о воду в проклятом пруду под скалой, но вместо ослепительной боли и блаженного небытия чувствую холод. В рот льётся солёная жижа.

Эти ямы обманчиво глубоки, даже бездонны. Интересно, что будет, если поплыть вверх, а не вниз. Может быть, я вынырну в другом мире, который похож на наш, но всё в нём вывернуто наизнанку – поначалу кажется знакомым, а на самом деле абсолютно другое? Может быть, туда попадают те, чей Путь завершён?

Лёгкие у меня вот-вот лопнут, однако я не хочу глотать солёную воду. Тщетно пытаясь понять, где нахожусь, я барахтаюсь в сковывающем движения платье. С какой стороны свет? Потому что плыть надо к свету.

Я знаю, что под водой звук разносится иначе; его не слышат ушами, а скорее воспринимают телом. Всей кожей и тем, что под ней, я ощущаю громкий и настойчивый голос Вермиллиона, пока борюсь за свободу и право дышать.

«Ты моя».

Нет уж.

Колотя руками и ногами, я выныриваю.

В ушах у меня вода, глаза жжёт. Но я всё помню. Как танцевала, как упала и чуть не утонула.

Когда в глазах проясняется и я немного прихожу в себя, до меня вдруг доходит, что я плещусь в ванне. Вот уж действительно, можно утонуть и в луже. Я сажусь и самым неизящным образом откашливаю воду.

Свет над головой перестаёт мигать. Стены кажутся ближе.

Ванна. Та самая, которой мы с Лейлой пользовались пять лет назад. Чудище на бронзовых ногах.

Я хватаюсь за скользкие стенки так, что костяшки белеют. Как будто от этого зависит моя жизнь. Как будто меня вот-вот засосёт обратно, в параллельный мир, где я тону в пруду под скалой.

Я жадно хватаю воздух. На мне по-прежнему бальное платье, в которое нарядил меня Серж перед съёмками. Оно намокло и раздулось. В приступе леденящего ужаса я изгибаюсь, нащупываю на спине молнию и дёргаю её, пока она не расходится. Платье сползает с моих плеч, и я выбираюсь из него, как бабочка из кокона.

Набросив на плечи полотенце, с мокрыми волосами, я выхожу из ванной, заранее дрожа. Я снова выпала из жизни? На сколько?

Опасаясь забыть что-нибудь важное, я ковыляю к постели, ищу телефон и навожу камеру на себя. Ну и видок у меня.

Я нажимаю запись и почти без интонаций говорю:

– В сказал – я скоро вспомню. Это я сама пойму. Он сказал, что я принадлежу ему. И что Лейла сейчас у него. Как в плену. Её удерживают насильно? Наверное. Я не верю, что Лейла не хочет освободиться, что она по своей воле решила остаться с призраками. Но я не понимаю, это был мой Пятый Знак? Похоже на то. Лейла жива или мертва? Или в каком-то промежуточном состоянии? А я?

Если эта запись настоящая, значит, я тоже. Если она останется в телефоне после того, как я нажму «стоп», значит, я не выпала из реальности.

Просмотрев запись, я откладываю телефон в сторонку и осматриваю комнату, сосредоточившись на том, на что раньше почти не обращала внимания. Лампа. Тумбочка. Закрытый чемодан, стоящий на стуле. Будь это сон, кошмар, разве предметы казались бы такими реальными?

Не считая записи, которую я сделала только что, в телефоне не появилось новых видео, и меня посещает надежда. Может быть, на сей раз я не потеряла несколько дней в уплату за очередной Знак. Но что забрал у меня Вермиллион, если не время? Может быть, мне всё это приснилось – маскарад, Вермиллион, притворяющийся Артуром, солёная вода во рту? Одеревеневшее нёбо намекает, что это был не сон.

Как мёртвые общаются с живыми? Они не посылают письма и не разговаривают. Мы говорим на разном языке. Смысл в переводе теряется.

Вермиллион, видимо, понимал меня, но говорить ему удавалось с трудом – он произнёс всего несколько слов. Возможно, в мире живых он не в состоянии общаться, и, чтобы побеседовать с ним, я должна встретиться с Вермиллионом на его территории. Эта мысль вселяет в меня ужас, от которого живот как будто наполняется свинцом.

Я ложусь и гляжу в потолок. Повернувшись набок, я замечаю на тумбочке аккуратную стопку листков. Они там так и лежали?

Эти странички, очевидно, вырваны из книжки. Шрифт на них – смесь кириллицы и латиницы. Негнущимися пальцами я перебираю листки и вдруг обнаруживаю среди них фотографию из куртки Артура. Разве я не оставила её в чемодане? Я откладываю фото, и руки у меня холодеют от недоброго предчувствия.

На полях страниц – карандашные пометки почерком Лейлы.

«Она не помнит. Хочет забыть. Трагически погибла в молодости. Её вернули, но есть своя побочка. Она в ловушке. Ищет тело. Как ей объяснить?»

По мне бегут мурашки. Ужасное ощущение. Как говорится, кто-то прошёлся по моей могиле. Прежде чем я успеваю выстроить разбегающиеся от страха мысли в подобие порядка, в дверь стучат. Слышен голос Артура.

Я убираю страницы и фотографию в тумбочку. Какая злая шутка. Я что-то прячу, а кто-то, наоборот, разыскивает мои секреты и выставляет их напоказ.

– Минуту! – кричу я и натягиваю на себя первую попавшуюся одежду – чёрный свитер, который я приберегала на потом, и джинсы с разрезами на коленках. Волосы у меня ещё влажные, но сушиться некогда. Я просто провожу по ним пальцами, придавая им небрежно-растрёпанный вид.

Я открываю дверь, и моё глупое сердце трепещет при виде Артура.

– Хочешь со мной? – спрашивает он вместо приветствия.

Такое ощущение, что он давно не спал. Может быть, он вообще не сомкнул глаз со дня приезда. Действительно, @Бог_бессонницы.

– Куда? – спрашиваю я, не двигаясь с места и держа дверь приоткрытой ровно настолько, чтобы высунуть в щёлку нос.

При виде Артура у меня в голове всё туманится, а лишние проблемы мне не нужны.

– Покататься. Поедем хоть куда-нибудь. Туда, где нас никто и ничто не подслушает.

Когда он говорит «ничто», мне становится страшно. Вермиллион – настоящий, вопреки всей логике. Не знаю, есть ли в доме другие призраки, но один-то точно есть, и он не даёт Кашор-хаусу покоя.

Я внимательно разглядываю Артура. С моей стороны это изрядное усилие – изображать отчуждённость, когда он здесь, так близко, что можно протянуть руку и коснуться его… и не только коснуться.

– Ты где был? – спрашиваю я. – Я тебя давно не видела.

Я наблюдаю за ним. Его лицо не вызывает никаких подозрений, но внешность обманчива. Обаяние можно превратить в оружие.

– Нам правда надо куда-то деться ненадолго, – говорит Артур, не отвечая на вопрос. – Может быть, это наш последний шанс… поговорить. Папа хочет завтра снимать Беспокойных Духов.

Я фыркаю.

– Беспокойных Духов?

Это просто смешно – неужели мне придётся танцевать, как в детстве, пока искалеченная лодыжка не положила конец моей балетной карьере?

– Да я сто лет не вставала на пуанты. Что там себе придумал Эразм? Честное слово, это будет некрасиво.

– Но я же видел, – отвечает Артур, явно смутившись при виде моего негодования. – Совсем недавно. В студии Адрианы. Ты здорово танцуешь, ты в отличной форме. Для балета. И вообще…

Он краснеет.

Хотелось бы мне забыть о проклятой фотографии, которую я нашла в его куртке. Но я не могу.

– Там, в студии, танцевала не я, и ты это знаешь, – сухо и язвительно говорю я.

Артур бледнеет. Я должна предъявить ему фотографию. Немедленно. Пока не настало очередное забытьё. Пока он опять не попытался меня поцеловать.

Я оставляю его ждать и отправляюсь к тумбочке за злополучной фоткой. Отчасти я надеюсь, что Артур сбежит. Но, когда я возвращаюсь, он стоит на месте, в полном замешательстве.

Я показываю ему фотографию, отвернув её от камер в коридоре.

– Ты запостил это на «Алый ужас». Что за шутки? Вы с Эразмом сговорились?

Артур пугается, словно я внезапно ударила его по лицу. Он вглядывается в фотографию в моей дрожащей руке. Когда он к ней тянется, я отступаю.

– Где ты это взяла? – изумлённо спрашивает Артур.

Я ждала другой реакции. Почему он не кажется виноватым, почему его не тревожит разоблачение?

– Просто невероятно… – произносит он, не сводя глаз с фотографии. – На оригинальном снимке тебя нет, если не ошибаюсь? Если это подделка, то очень хорошая. Но кто её сделал и зачем?

–Зачем? Я надеялась, что ты мне скажешь!

Я вовремя вспоминаю о том, что надо понизить голос до шёпота и отвернуться от камер. С Эразма станется прочитать по губам.

– И перестань притворяться, пожалуйста. Я нашла фотографию у тебя в куртке.

– У меня в куртке? – повторяет он, и от этого невинного вопроса я леденею. – Серьёзно?

Я отступаю в комнату, засовывая фотографию в карман джинсов.

Как будто мы связаны невидимой нитью, Артур следует за мной и не сводит с меня глаз, пока я ищу проклятую куртку. Она же здесь! Просто куда-то завалилась. Изнемогая от досады, я чувствую себя героиней триллера, которая точно знает, что ей не померещилось, но никто её не желает слушать.

Я переворачиваю чемодан вверх дном и чуть не срываю все вешалки в шкафу.

Куртки нет.

Я поворачиваюсь к Артуру. Он смотрит на меня с тревогой, и от этого мне хочется кричать.

– Ты её забрал? – спрашиваю я.

– Я вообще ничего не понимаю! Что за куртка?

– Та, в которой ты был на пляже, когда делал мне искусственное дыхание…

Я уже и в этом сомневаюсь. Вспомнив, как руки Артура касались моей груди, а его губы – моих, я краснею, хотя нет ничего романтичного в том, чтобы наглотаться солёной воды.

– Потом ты отдал её мне…

– О! – с облегчением восклицает Артур, как будто наконец припомнив.

Я смотрю на него, вложив в свой взгляд максимум досады.

– Так это была не моя куртка, – говорит он. – Я её просто взял в гардеробной.

Я невольно смягчаюсь. В гардеробной – это не в собственном шкафу.

– Тогда чья она, Сержа?

Меня вновь охватывают подозрения. Руки холодеют, сердце начинает чаще биться. Возможно, наш директор по костюмам знает больше, чем кажется. Я прокручиваю в голове все предыдущие встречи с Сержем. Мы мало общались, и наши беседы были строго профессиональными, они касались фильма. Может быть, что-то произошло, пока я не помнила себя…

– София, – говорит Артур встревоженно.

Он, кажется, взволнован не меньше меня. Его бьёт дрожь. Он словно не знает, куда девать руки.

– Это не его куртка. Это реквизит.

34.

В голове у меня шум.

Я снова камнем падаю с утёса на поверхность мелкого пруда и погружаюсь туда, откуда нет возврата.

Этот дом. Путь. Знаки. Призрак. Моя сестра. Где-то в недрах Кашор-хауса спит алый демон.

Мне становится легче. Артур тут ни при чём. Он просто впутался в это. Неудивительно, раз он увлечён Лейлой и разными оккультными штуками, а его отец снимает фильм про Вермиллиона. Мне хочется верить в невиновность Артура. Это желание вселяет в меня надежду.

– Ты прав, – говорю я. – Нам нужен перерыв. У меня в этом доме мысли путаются.

Я беру Артура за руку в знак доверия, и мы вместе выходим из комнаты. Плевать, что об этом подумают те, кто наблюдают за нами.

По пути во двор мы минуем нескольких членов съёмочной группы, которые переносят мебель обратно в прихожую. На нас они бросают странные, полные жалости взгляды. Может быть, я просто приписываю им свои опасения и страхи.

Я отворачиваюсь, отчаянно желая перенестись туда, где светит солнце, где нет призраков и утраченных воспоминаний.

И с тревогой думаю, отпустит ли нас Кашор-хаус.

Добравшись до двери, я поворачиваю скрипучую ручку в виде лебедя; она легко подаётся, но я жду отпора – жду, что неведомая сила опрокинет меня и за ноги потащит обратно. Но ничто мне не мешает и не ставит преграды.

Солнце – ослепительное и живое, оно словно следует за мной и бьёт в глаза, как бы я ни отворачивалась. Тёмные очки не помешали бы, но те, что я с собой привезла, лежат на дне чемодана.

После долгого пребывания в пещере люди делаются чувствительными к свету. Но я просидела в четырёх стенах всего день. Или два? Солнце приятно греет и сбивает с толку. Я испытываю огромную благодарность, когда Артур берёт меня за руку и ведёт к элегантной серебристой «Хонде», которая стоит рядом с фургоном. В ярком свете дня этот фургон, в котором я приехала в Ливадию целую вечность назад, кажется чересчур реальным.

– Твоя машина? – спрашиваю я, когда Артур выпускает мою руку и лезет в карман за ключами.

Я любуюсь его широкими плечами. Сегодня на нём чёрная спортивная рубашка и джинсы. Купаясь в солнечном свете, я могу притвориться на минутку, что мы просто едем покататься… или даже на свидание. Между нами – нужная доля напряжения, в самый раз. И его ощущаю не только я. Каждый раз, оказавшись рядом с Артуром, я это чувствую.

– Взял напрокат, – отвечает он, открывая для меня дверцу.

Я сажусь в машину. Прикосновение ремня безопасности к груди до боли знакомо и в то же время непривычно, как будто я – призрак, который совсем недавно обрёл плоть и ещё не освоился с ощущениями в мире живых.

Артур садится рядом и, не тратя времени даром, включает мотор. Когда мы отъезжаем от Кашор-ха-уса, я чувствую прочную связь с ним. Это не оковы, которые держат меня на месте, а нечто вроде клубка чёрной пряжи, который разматывается, по мере того как машина мчится прочь. Как бы далеко я ни уехала, я всегда буду связана с Кашор-хаусом.

Поначалу мы молчим. Я искоса посматриваю на Артура. Водит он осторожно. Пока мы спускаемся с горы, тщательно притормаживая на всех поворотах, он неотрывно смотрит на дорогу. Искренний и открытый. Трудно представить его в виде коварного лжеца.

– Куда едем? – спрашиваю я, когда он минует последний крутой поворот и проезжает мимо поста охраны, который будет стоять тут всё время съёмок.

– В городе есть кафе. Сейчас там, наверно, пусто. Не хочу, чтобы кто-то подслушал, как мы говорим про Путь. Я не исключаю, что папа установил в машине микрофон.

– Я думала, про Путь говорить вообще не полагается, – произношу я, одновременно размышляя о том, мог ли Эразм нашпиговать микрофонами и камерами прокатные машины на тот случай, если я сдуру ляпну что-нибудь сенсационное.

– Да, но терять воспоминания и счёт времени ненормально даже по меркам Пути! На «Алом ужасе» никто не пишет, что у него были провалы в памяти. Конечно, там твердят, что заплатить придётся дорого, но никто не рассказывает, во что конкретно ему обошлись Знаки.

Не считая городских легенд, подозрительно мало известно о тех, кто достиг конца Пути. Что с ними происходит? Где они оказываются, особенно если что-то идёт не так? Я раньше думала, что есть неписаное правило – держать подробности Пути в секрете. Но, может быть, информации мало, потому что далеко не все завершившие Путь выжили? Может быть, цена, которую пришлось заплатить за последние Знаки, слишком высока?

Всё это не объясняет мои отключки. Возможно, ни у кого, кроме меня, такого и не было, поскольку мой Путь связан с самим Кашор-хаусом. В конце концов, я была здесь, когда создавался материал, из которого «вэшники» теперь черпают сведения о Пути.

– Как ты думаешь, что вообще происходит? – спрашиваю я, и в моём голосе звучат страх и неуверенность.

Артур долго молчит. Солнце начинает меня беспокоить, и я опускаю козырёк. Мы едем вдоль побережья, и в окне мелькает Ливадия. Городок, окутанный золотистым вечерним светом, кажется самым обыкновенным. Летняя идиллия. Маленький приморский рай. Незримая черта проведена между Ливадией и мрачным домом на утёсе. По негласному уговору обитатели городка не приближаются к Кашор-ха-усу, даже не ходят на ближайший пляж. В Ливадии нет культа Лейлы и её зловещего фильма, нет музеев и фестивалей, посвящённых «Вермиллиону». Кашор-хаус – тень, омрачающая этот калифорнийский рай, и чем ярче светит солнце, тем она гуще.

– Не знаю, – говорит Артур, – но такое ощущение, что мы вот-вот перейдём какую-то черту.

Черту, за которой нет возврата.

У меня свои отношения с Вермиллионом и Путём, но что поставил на кон Артур? Хотя он искренен и мил, это всего лишь очередной фанат, который ступил на Путь, подчинившись стадному чувству. «Вэшники» сплошь помешанные. Я в очередной раз задумываюсь, какова его цель. Когда я открываю рот, чтобы спросить, Артур останавливается возле очаровательного пляжного кафе, похожего на сказочный домик. На стенах нарисованы доски для сёрфинга и парящие над волнами чайки. Мы оставляем машину, заказываем кофе со льдом и садимся за столик с великолепным видом на море. Артур был прав – в кафе пусто. Кроме нас и уплетающей мороженое семьи за дальним столом, нет больше никого.

– Чувствуешь? – спрашивает Артур, ловя губами соломинку. – Здесь атмосфера совсем другая, не так, как в доме.

Я его прекрасно понимаю. Даже воздух кажется другим, настоящим. С моих плеч свалилось бремя, которое я раньше не ощущала в полной мере.

– Думаешь, Кашор-хаус как-то на нас влияет? – спрашиваю я. – Ладно, забей, это риторический вопрос.

Я попиваю кофе, и в голове у меня от свежего ветерка наступает полная ясность.

Артур кивает и смотрит на свой стакан почти с испугом.

– Я почти перестал спать. Но лучше глюки, чем кошмары. Глупо, да? Но я всё время вижу маму. То есть мне так кажется. Я надеюсь.

– Маму? – осторожно спрашиваю я. – А что с ней случилось?

В одном из редких интервью Эразм обмолвился, что он вдовец. До сих пор я вспоминала об этом вне всякой связи с Артуром. То, что у Эразма умерла жена, в моём представлении не имело никакого отношения к загадочному парню, который сидит напротив меня.

Артур кажется хрупким и полным сомнений. Как будто, покинув Кашор-хаус, он сбросил телесную оболочку. Интересно, какой кажусь ему я в разоблачающем свете дня.

– Ты видишь свою маму в Кашор-хаусе? – вполголоса спрашиваю я.

– Ты, наверно, знаешь – она умерла несколько лет назад, – отвечает Артур, глядя на море.

Я не тороплю его. Пусть откроет мне душу, когда сам захочет.

Когда Артур продолжает, я испытываю неподдельную благодарность.

– Я именно из-за неё ступил на Путь. Но… я уже не уверен… не уверен, что надо продолжать. Может быть, надо остановиться… если ещё не поздно. Может быть, она хочет, чтобы я остановился…

«Я из-за неё ступил на Путь».

Я задумываюсь над его словами. Тихо, но неумолчно они гремят в моей голове. Мы с Артуром похожи больше, чем я думала. Оба ищем окончательного ответа, для обоих Путь – нечто личное. Это открытие пьянит меня и тянет к Артуру.

– Не говори, если не хочешь.

Я беру его за руку, сама удивляясь своей смелости – но не отступаю. Накрыв его ладонь своей, я чувствую тепло кожи. Он смотрит на меня загоревшимися глазами, но явно осторожничает. Артур шевелит рукой, словно хочет её высвободить, и у меня сжимается сердце, но тут же он стискивает мои пальцы крепче, и оно взмывает ввысь от радости.

– Как она умерла?

Я почти ничего не знаю о семье Артура. В интернете можно прочитать только о карьере Эразма, о его фильмах. Как будто за пределами работы он не существует. Вероятно, он не прочь, чтобы все так и думали.

– Сердечный приступ. Два года назад. Я не знал тогда… но она умерла, идя по Пути, – говорит Артур. – Я выяснил случайно. Она вела дневник, и я его нашёл раньше папы. Тогда я понял, что должен узнать правду. Один приятель помог мне хакнуть полицейский отчёт. Ничего подозрительного, но… у неё всегда было здоровое сердце. В дневнике мама писала, что впервые посмотрела «Вермиллион» с папой, а потом стала видеть сны, в которых Лейла обращалась к ней из темноты и предлагала её поискать. Ну и всё такое. Очень жутко. Как будто твоя сестра преследовала маму. Не знаю, писала ли мама на «Алом ужасе» и сколько Знаков получила… я думаю, она до смерти испугалась того, что обнаружила. Путь её не интересовал, она вообще не была фанаткой, только замужем за фанатом, если можно так сказать. После смерти мама стала мне постоянно сниться. Как будто она хочет со мной поговорить. Может быть, я просто пытаюсь рационально объяснить себе её смерть. И, конечно, она правда могла умереть от сердечного приступа… но в ту ночь, когда я получил Первый Знак, клянусь, мама появилась в моей комнате. Она пыталась мне что-то сказать. Тогда я понял, что тоже должен ступить на Путь. Надеюсь, в конце я её увижу…

Несмотря на жару, я леденею. Похоже, «Вермильон» – это дело семейное, в буквальном смысле. Он затрагивает не одного человека, а сразу целый круг.

Я вздрагиваю от неожиданности, когда Артур продолжает:

– У меня в голове как будто свет зажёгся, когда ты согласилась на съёмки. Я только что ступил на Путь… и решил, что это огромная удача. Оказаться в том самом доме, где снимали «В», – это ведь здорово, правда? Тут я встретил тебя, и мне показалось, что всё встало на свои места. Но теперь я боюсь…

– Что придётся заплатить слишком дорого? – договариваю я.

Его сомнения – мои сомнения, его страхи – мои страхи. Я понимаю, чтó он чувствует.

– Я не верила в привидений, пока не приехала сюда, – продолжаю я.

Артур слегка сжимает мою руку, и по мне бегут мурашки. Я должна устоять, каким бы приятным ни было его прикосновение.

– Но теперь я знаю, что В – настоящий. Как будто он питается мной, откусывая кусок за куском. Когда он пожадничал, я потеряла два дня. Это опасно. Мы не понимаем, с чем имеем дело. Но если В – настоящий, может быть, он что-то знает. Что случилось с твоей мамой и где моя сестра.

Если она ещё жива.

Держась за руки, мы сидим молча. Моя импровизированная исповедь отдаётся эхом в душе, как вой урагана. Вой, который не собирается затихать.

–Я верю, что ты ничего не знаешь об этой фотке, где мы с Лейлой,– говорю я.– Но кто-то хотел, чтобы я её увидела. Кто-то подбросил мне страницы, вырванные из «Книги Кашора». Может быть, это те же страницы, которые ты нашёл у отца?

Артур внимательно смотрит на меня, но молчит.

Я жалею, что уехала в спешке, не взяв находку с собой. Затем я вспоминаю карандашные пометки на полях.

– Не проси у меня доказательств, но я знаю, что эти страницы – из экземпляра, который принадлежал моей сестре. Лейла оставила там свои комментарии. Что-то типа «она хочет забыть» и «она умерла молодой». И ещё… – я напрягаю память. – Артур, Лейла написала, что В нужно тело. Думаешь, дело в этом? Я теряю время и воспоминания, потому что призрак… пытается мной овладеть?

Мой вопрос остаётся без ответа. Между нами разверзается небольшая пропасть.

– Насколько ты уже продвинулась? – спрашивает Артур.

– Жду Шестого Знака.

– Я тоже. И, что бы я ни говорил раньше, я не сдамся. Я должен встретиться с В, если хочу знать, что случилось с мамой.

– Ты не боишься, что В снова тебя накажет?

– Если накажет, я всё равно буду двигаться дальше, – заявляет он со стальной решимостью. Я понимаю, что Артур твёрд.

– Я тоже не поверну назад, – говорю я.

«Может быть, у меня и выбора нет».

Мы оба смотрим на море, словно заключив негласный договор. Волны, целеустремлённые и безжалостные, успокаивают мою ноющую душу.

Артур выпускает мою руку. Но вместо того, чтобы направиться к машине, он обходит стол. Я встаю и поворачиваюсь к нему. Артур – уже не посторонний человек. Он понимает меня, с моей борьбой и одиночеством, как никто другой. Мы теперь связаны – и останемся связаны, что бы мы ни делали. Неважно, чем всё закончится. В этом есть нечто приятное.

– Ты правда не помнишь, как мы целовались? – спрашивает он, морща лоб.

Я медленно качаю головой.

– Я только видела запись.

Я краснею при этом воспоминании, с которым до сих пор тщетно пытается примириться мой разум.

Артура словно пугают мои слова.

– Я… совсем забыл. Наверное, странное было ощущение…

Я не отвечаю. Отчасти мне хочется стереть из памяти это видео, но…

– Наверное, смотреть почти так же приятно, как участвовать…

Шутка получается невесёлая.

– Давай исправим? – предлагает Артур и смеётся: – Это я что-то пошлое сказал.

Он наклоняется ко мне, совсем чуть-чуть. Меня так и тянет к нему, и я готова поддаться соблазну.

– А что конкретно ты предлагаешь? – спрашиваю я и сама пугаюсь своей уверенности. Я, кажется, флиртую? – Ты хочешь сказать, что, несмотря на всяких там призраков и мою вероятную одержимость, ты правда готов меня ещё раз поцеловать?

– Именно.

Мы оба делаем шаг друг к другу и замираем. Наши лица почти соприкасаются. Я чувствую тёплое дыхание Артура и внутренне дрожу, а снаружи покрываюсь мурашками. Никогда раньше меня так не волновал момент, предшествующий поцелую. За секунду до того, как всё изменится. Артур первым тянется ко мне. Он нежно целует меня в верхнюю губу, потом в нижнюю и слегка за неё тянет, словно дразнит. Потом наши губы сливаются; Артур обнимает меня за талию и притягивает к себе. Я давно хотела поцеловать Артура, но просто удивительно, как это оказывается хорошо и каким могучим было моё желание уцепиться за него и не отпускать. Весь мир исчезает, море задерживает дыхание, а наш поцелуй становится глубже, ненасытней, яростней. Нет никого, кроме нас с Артуром. Остальное может подождать.

Когда мы наконец отрываемся, чтобы перевести дух, то не спешим отойти друг от друга. Он по-прежнему держит меня за талию, а моя рука касается его волос и шеи.

– Что бы ни случилось, – хрипло говорит Артур, не сводя с меня глаз, – чем бы это ни закончилось, у нас будет настоящее свидание. Хорошо? Ну… если ты не против.

– Я не против, – отвечаю я.

35.

Мы шутим, не сбежать ли нам из Ливадии. Но оба знаем, что не можем просто так взять и рассечь тёмную нить, которая соединяет нас с Кашор-хаусом. И я сомневаюсь, что Вермиллион отпустит нас без борьбы.

Поэтому вместо бегства мы начинаем строить планы. Надо держаться вместе, и когда в конце нашего общего Пути появится Вермиллион, мы будем готовы. Насколько нам известно, раньше никто так не делал. По крайней мере, «Алый ужас» об этом молчит. И, возможно, не без причины. Но наша решимость сильна – её породили ночные кошмары и скорбь. Когда мы встретимся с алым призраком, то будем поддерживать друг друга и делиться силой.

Однако сначала нужен Шестой Знак. Если верить подсказке на сайте, он связан с самой притягательной и загадочной сценой фильма – Танцем Беспокойных Духов. Той самой сценой, которую Эразм хочет воссоздать. В прошлый раз я провалилась сквозь гнилой пол и повредила лодыжку. Но было там и ещё кое-что – то, о чём я никогда не думала. До сих пор.

Кривая лодыжка – не единственное напоминание о случившемся. Полоса полукруглых шрамов на запястье была первым, что я заметила, придя в себя. Потом ощутила пульсирующую боль в ноге. Я не помнила, как получила эти шрамы… но теперь я уверена, что их оставил мне Вермиллион. Он что, пытался за меня уцепиться, пока Лейла меня откачивала?

Каждый раз, когда я задумываюсь о призраках, живущих в Кашор-хаусе, мои пальцы инстинктивно касаются этих странных шрамов, которые напоминают о том, что случилось, и одновременно служат предвестием беды.

В Кашор-хаусе первым нас встречает Эразм.

– Я не знал, что вы уезжали, – говорит он Артуру, когда мы входим.

– Мы не заключённые, папа, – отвечает Артур довольно мягко, но я вижу, что он сдерживается с трудом.

– Конечно, – зычно отзывается Эразм. Он кажется выше и внушительней, хотя они с сыном примерно одного роста и сложения. – Но ты работаешь на съёмках. Ты должен предупреждать, когда берёшь машину.

Артур жмёт плечами.

– Я оставил записку.

Эразм поворачивается ко мне и неожиданно улыбается.

– Звёздочка моя, я приготовил тебе сюрприз. Нас ждут в гримёрке.

Эразм, кажется, искренне рад, а у меня на душе тяжелеет. Я вспоминаю злополучную куртку, которую утащил Артур. Подозреваю, она принадлежала Эразму. Я чувствую себя на шаг ближе к чёрной дыре, к точке невозврата. Перед моим мысленным взором возникает образ Эразма, который смешался с толпой фанатов перед Кашор-хаусом. Я борюсь с собой: высказаться ли сейчас, поставив под угрозу съёмки и моё продвижение по Пути? Тем временем режиссёр вновь обращается к сыну:

– Арти, иди-ка помоги Айвору. Вчера перестали работать две камеры в студии.

Артур шутливо салютует.

– Есть, сэр!

Прежде чем уйти, он шепчет мне: «Потом».

Идя за Эразмом в гримёрку, я лишь краем уха слышу его возбуждённый монолог. Как ему нравится невероятный материал, который удалось отснять. По крайней мере, хоть кто-то рад. Видимо, всё идёт по плану. Интересно, каково это – чувствовать себя главным.

Тут меня посещает одна мысль – так неожиданно, что голова идёт кругом. Почему я раньше не додумалась?

– Можно мне посмотреть Полуночную Фантазию? – спрашиваю я.

От моего невинного вопроса доброжелательное лицо Эразма вдруг мрачнеет. Взгляд у него делается стальным.

– Я никому не показываю материалы, пока они не готовы, – отвечает он.

Его слова напоминают нож, которым орудуют с неумолимой решимостью.

– Никаких исключений? Даже для звезды фильма? – мило спрашиваю я. – А я так надеялась получить какие-нибудь инструкции по итогам. Танец Духов должен быть волшебным… настоящим…

Эразм искоса смотрит на меня. Не понять, о чём он думает. Если он и услышал в моём голосе обвинительные ноты, то не подал виду. Краткая передышка, во время которой мы снимали всякие мелочи и красоты природы, закончилась.

– София, я считаю, что тебе сейчас не стоит смотреть отснятый материал. Это может тебя дезориентировать, – говорит Эразм. – Что касается инструкций… просто делай то, что делаешь. Всё нормально.

Большего я не добиваюсь.

В гримёрке Серж приветствует нас обычной деловитой улыбкой. Я оглядываюсь, пытаясь посмотреть на это помещение свежим взглядом. Вот красное пятно, которое я заметила в первый же день съёмок, – старинное платье, которое носит Франческа в роли Вермиллиона. Блин, а где Франческа? За пределами съёмочной площадки мы с ней не видимся; подозреваю, таковы требования Эразма.

Я вижу вешалку с костюмами, предназначенными для меня. Белое погребальное платье, которое я носила в сцене в Гардеробной, костюм для эпизода на балконе. Эти вещи кажутся порталами в иной мир. Фантазия и реальность сплетаются в моей голове воедино.

Я вздрагиваю, когда, ожидая Сержа с его «сюрпризом», вдруг замечаю Франческу. Она проходит мимо; странно видеть её вот так, без макияжа и совсем не страшную. Когда наши взгляды встречаются, она дружески мне машет, но даже не замедляет шаг. Меня тянет пойти за ней, но тут Эразм что-то мне говорит – я не слышу его слов, но, судя по наступившему молчанию, он ждёт ответа. К нам приближается Серж, неся что-то красное и блестящее.

Это для меня.

Прежде чем в моду вошли пачки, балерины носили изящные костюмы, напоминающие вечерние платья. Я замечаю замысловатую вышивку на лифе; блестящие камушки и прозрачные блёстки складываются в очертания перьев. Точнее, это не перья, а языки пламени, которые тянутся по всему корсажу и сливаются с лёгкой прозрачной юбкой. Этот рисунок кажется мучительно знакомым, но прежде чем я успеваю вспомнить, где его видела, Эразм непривычным тоном обращается ко мне. Он полон восторга, как ребёнок в кондитерском магазине.

– Это её платье, из «Алой королевы»! Серж одолжил его в Калифорнийском музее истории балета!

Я смотрю на Сержа, и он лучезарно улыбается. Вряд ли у него есть какой-то тайный умысел, но тем не менее при виде костюма, который я сегодня должна надеть, по спине у меня пробегает холодок.

Я подхожу ближе и смотрю, как блестящая ткань в руках Сержа на свету меняет форму и цвет. Похоже на жидкий огонь. Платье, оказывается, не целиком красное. Есть вставки из чёрного бархата, расшитого золотой ниткой. Наряд напоминает сказочную саламандру.

«Алая королева».

Этот экспериментальный балет сделал Адриану Кашарову звездой. Я видела его отрывки, когда Лейла изучала запутанную историю Кашор-хауса. В начале двадцатого века кинокамеры были ещё в новинку, поэтому полной записи не существует. Остались только несколько смонтированных сцен. Адриана в этом самом платье прыгала, взмывала в воздух, кружилась, как гневный огненный дух. Музыку сочинил русский композитор-эмигрант, Леон Станицкий, по заказу американского балетмейстера Энтони Блекли. Станицкий и Блекли после постановки балета куда-то исчезли. Полное содержание «Алой королевы», видимо, утрачено. Лейле не удалось найти либретто. Но, насколько можно судить, сюжет отчасти предсказал трагическую судьбу самой Адрианы. Алая Королева – беспокойный дух женщины, которая умерла в молодости и превратилась в подобие богини, обитающей в подземном королевстве и правящей мёртвыми. Здесь есть намёк на славянскую Бабу-ягу, охраняющую вход в мир мёртвых. Но Алая Королева также и Персефона, которая демонстрирует свою светлую сторону в промежутках между бешеными танцами, символизирующими её ярость и гнев от безвременной кончины.

– Вы хотите, чтобы завтра я это надела? – спрашиваю я, рассматривая платье в руках у гордого Сержа.

– Да, – отвечает Эразм. В его глазах мелькает странная тревога. – Я решил, что для фильма это будет лучшая концовка. Ты согласна?

36.

Наступает ночь, но заснуть я не могу.

В доме слишком тихо, а я слишком напугана, чтобы лежать спокойно.

Завтрашний день настанет, хочу я этого или нет.

Но сейчас я не обязана быть одна.

Набросив одеяло плащом на плечи, я выхожу из своей ледяной спальни и иду по знакомому коридору туда, где – я знаю – бодрствует Артур.

Моя храбрость иссякает, когда я останавливаюсь перед его дверью. Внутри темно. Может быть, Артуру удалось заснуть. Я прислушиваюсь – и тут вдруг дверь медленно открывается.

Я едва удерживаю крик. В щёлку на меня смотрит Артур.

– Я очень надеялся, что это ты, – говорит он.

Я посмеиваюсь, но знаю, что выглядит это жалко и неуверенно.

– Мне не спится.

– Понимаю. У меня есть печеньки.

Артур открывает дверь, и я вхожу.

Сама не знаю, чего я жду – если вообще чего-то жду. Мне просто нужно общество. Я далеко от друзей, прячусь от родителей, разлучена с сестрой. Сегодня ночью я не хочу быть одна. В темноте я ищу лицо Артура и признаюсь:

– Я боюсь завтрашнего дня.

Он многое мог бы сказать в ответ, но вместо слов он просто тянется ко мне и крепко обнимает. Я так и приникаю к нему.

– Хочешь побыть здесь, со мной? – шепчет он, уткнувшись мне в волосы.

Я киваю и вздыхаю ему в шею.

Видимо, я задремала. Рассвет пробуждает меня от странного сна, в котором я плавала в тёмной мутной воде. Я не сразу понимаю, где нахожусь. По прошлому опыту я боюсь, что мне всё померещилось… но, очевидно, нет. Я лежу в кровати Артура, и он успокаивающе обвивает меня рукой. Я замираю, припомнив события минувшей ночи. Мы обнимались. Я его поцеловала, он меня тоже. А потом Артур прижался губами к моему уху и шепнул: «Отдыхай, София». И я заснула, как будто его слова обладали магической силой.

Артур дышит ровно и глубоко. Когда я пытаюсь выбраться из его объятий, он просыпается, и мне становится очень стыдно.

– Хочешь, принесу тебе завтрак? – спрашивает он хриплым со сна голосом.

В животе у меня урчит, и Артур хихикает.

– Сначала пойду в душ, – говорю я, хотя мысль о том, чтобы отложить активные действия и подольше полежать в его постели, кажется донельзя соблазнительной. – Встретимся на кухне через полчаса?

Он утвердительно мычит и утыкается носом мне в шею. Я кое-как вылезаю из постели. Всё происходящее кажется неестественно нормальным, и на мгновение я задумываюсь, не проснулась ли в каком-то параллельном мире. Но нет, мы по-прежнему в Кашор-хаусе.

– Ты поспал, – говорю я.

– Впервые за долгое время, – соглашается он.

– Здорово.

– Ты – моё снотворное, – с улыбкой произносит Артур. – Теперь уж я от тебя не отлипну.

– Хороший план, – отвечаю я, нервно улыбаясь. – Спасибо… за всё.

– О-о, – он быстро садится. – Ты уже решила со мной порвать?

Я смеюсь.

– Нет, это просто вежливость! Я действительно тебе благодарна. Только давай подождём со всеми важными решениями до конца съёмок, ладно?

– Готова? – спрашивает Эразм.

Нет.

Тем не менее я киваю.

Мириам – в углу справа; только там и можно спрятаться с камерой. Студия Адрианы – тоже психомантиум, вроде баронской Гардеробной. Но прямо сейчас я – единственный призрак, который отражается в зеркалах.

Я стараюсь не рассматривать своё отражение слишком долго. Но судя по тому, что я вижу, я очень похожа на неё, на Адриану Кашарову. Костюм из «Алой королевы» в сочетании с макияжем, который сделала Райна, превратил меня в почти точную копию Адрианы. Платье потребовало минимальной подгонки – оно как будто шилось на меня, – и ярко-красные пуанты тоже сели идеально.

Если бы я только могла соответствовать своему облику. Как только я начну танцевать, иллюзия развеется. Но я постараюсь, сделаю всё возможное в надежде, что этого хватит для появления Шестого Знака.

Камеры включаются.

Танец Беспокойных Духов в «Вермиллионе» начинается здесь, в том самом месте, где я сейчас стою.

Я закрываю глаза.

Мышцы ног напрягаются в предвкушении. Тело хочет танцевать. Я уже давно не испытывала этого желания. Я осторожно поднимаюсь на пуанты и сначала пошатываюсь, но тут же обретаю равновесие и с каждым вздохом держусь всё уверенней. Я жду, что повреждённая лодыжка отзовётся болью, но, как ни странно, она молчит, поощряя меня сделать что-нибудь ещё, испытать свои возможности.

Начинает играть музыка.

Я делаю на пуантах шаг, другой, затем сразу несколько. Движения становятся всё быстрее. Даже пять лет спустя я помню их последовательность. Внутренний огонь, которым я наслаждалась в двенадцать лет, вновь пробегает по моим жилам. Я отдаюсь этому ощущению. Рисунок танца вспоминается сам собой. Всё исчезает. Есть только я и музыка.

Обрывки фантастических соло Адрианы Кашаровой из «Алой королевы» переплетаются с моими собственными воспоминаниями. Моё тело погружено в процесс, руки движутся с непривычным изяществом, превращаясь в лебединые крылья, которые манят, привлекают и зачаровывают зрителя. От пальцев ног до макушки я словно пронизана электричеством. Сила тяжести отступает.

Где камера? Где все?

Не знаю. Неважно. Я – вращающийся дервиш, который бесконечно кружится, желая увидеть лицо мёртвой богини, которая преследовала его пять долгих лет. Студия меняется, а я кружусь, кружусь и кружусь. Зеркала пропадают, скрытые чёрным шёлком, как будто в преддверии спиритического сеанса. Я одновременно дух, которого призывают, и сама же призываю его. Я – одержимая и тот, кто вступает в чужое тело, я – призрак и тот, кто видит призраков. Я танцую так, как будто умру завтра, как будто миру настанет конец, если я остановлюсь.

Я помню слова, произнесённые низким голосом Эразма. Предупреждение перед съёмками. Он велел не лазить на чердак. Это опасно. Они не хотят повторения несчастного случая.

Мой мозг сознаёт опасность, но телу всё равно. Мои губы складываются в странную улыбку.

Надо мной витает призрак – он всегда рядом. Я чувствую его холодное дыхание. Вермиллион был со мной пять лет. Но сейчас он ближе, чем раньше. Может быть, он и есть то, что Лейла просила меня вернуть, когда появилась в соседней комнате? То, что не принадлежит мне…

Я ожидаю, что отдам своё тело Вермиллиону, как в тот день, когда я впервые исполняла этот танец, а сестра снимала, стоя в тёмном углу. Но отчасти я остаюсь собой, а Вермиллион управляет моими движениями, не овладевая мной полностью. Делиться с ним собственным телом нелегко. Я инстинктивно сопротивляюсь. Толкаю и борюсь, но это всё равно что бить кулаками по резиновой стене. Она пружинит, внушая надежду, но не подаётся.

Мы танцуем вместе. Я чувствую на шее ледяное дыхание Вермиллиона. Его пальцы впиваются мне в плечи.

Я в ловушке и переживаю эту сцену одновременно как худенькая долговязая двенадцатилетняя девочка и как я-нынешняя. А моими глазами смотрит совсем другое существо…

Когда я успела покинуть студию?

Я поднимаюсь по лестнице. Каждый шаг, каждый прыжок изящен и странен. Я чувствую под рукой гладкие деревянные перила, под ногами – твёрдый мрамор. Хотя прихожая у меня за спиной пуста, я слышу шум. Это гости барона и Адрианы. Они переговариваются, шаркают ногами в танце. Я вижу лица, скрытые под ужасными масками. Полуночный праздник в разгаре, Кашор-хаус вновь ожил. Но сегодня я к ним не присоединюсь. У меня свой путь, и он ведёт наверх, наверх, наверх. По лестнице, по коридору, опять по лестнице. Очень быстро. Мой мозг словно хватается за соломинки, то включаясь, то выключаясь.

Я на чердаке.

Совершая неестественно долгое фуэте, которое как будто вовсе не намерено замедляться, я замечаю белый дым, который поднимается из-под пола в том месте, где его касается моя правая нога. Как пять лет назад. Но сегодня мне и в голову не приходит, что это просто спецэффект. Здесь негде спрятать сухой лёд. Дым исходит от меня, из-под моей ноги. Я – его потусторонний источник. Знала ли это Лейла? Полагаю, да. Сестра держала меня в неведении. Надеюсь, с благими намерениями. Не хочу в этом сомневаться.

Больше я не чувствую пола под ногами.

Продолжая вращаться, моё тело поднимается в воздух. Я всего в нескольких сантиметрах над полом, но новое ощущение охватывает меня, точно лихорадка. Спина хочет выгнуться, поддаться этой немыслимой силе, подчиниться, но я продолжаю бороться. Я сопротивляюсь, пока не возвращаю себе власть сначала над руками, затем над ногами.

То, что владеет мной, выпускает меня, словно раскалённый уголь. Я этого не ожидаю – и пошатываюсь, когда мои ноги касаются пола. Острая боль вспыхивает в покалеченной лодыжке, и я вскрикиваю.

Но не перестаю танцевать. Моё тело несёт сверхъестественная инерция, и я возобновляю танец с того места, где он прервался.

Я кружусь по чердаку, не обращая внимания на опасное колебание половиц. Щели между ними такие широкие, что можно просунуть палец.

Белый дым заволакивает глаза.

Я готовлюсь к арабеску. За ним следует злополучный прыжок – тот, что искалечил меня и изменил навсегда.

– Не надо! – кричу я и сама не знаю, кого умоляю – саму себя или заключённого во мне призрака.

Оба глухи к моей мольбе.

Я прыгаю.

И приземляюсь на гнилую доску. Она трескается.

Я падаю.

37.

Я помню, как упала, но падение и воспоминание о нём как бы слились. Когда ум теряется представление о времени. Время – омывающий меня океан.

Пять лет назад моё падение было б писанные на стене белым и красным. Воздух был насыщен электричеством и полон потусторонней энергии.

«Всё хорошо, всё уже закончилось», – сказала Лейла.

Я думала, она имеет в виду моё падение – действительно, оно уже закончилось, и я почти не пострадала, не считая вывернутой лодыжки. Но теперь, падая, я вспоминаю ещё кое-что – то, что случилось прежде, чем я увидела во мраке лицо Лейлы.

Как и пять лет назад, мне кажется, что я падаю целую вечность. Кашор-хаус выворачивается наизнанку, превращаясь в водоворот – ненасытный, вечно голодный.

Когда я достигаю подвала, мои ноги не касаются пола, а зависают над ним. Я лёгкая, как пёрышко. В плену сумерек дом преображается. Он словно выцветает, становится чёрно-белым.

Я не одна.

Как пять лет назад, привыкнув к темноте, я вижу, что вокруг движутся тени. Они перешёптываются. Полуночные гости барона, по-прежнему в маскарадных костюмах, скользят вокруг меня и сквозь меня. Это призраки? Останки живых? Душа Кашор-хауса, воплощённая и размножившаяся?

Появляется ещё одно воспоминание. Или нет? Можно ли помнить то, что происходит прямо сейчас? Зависит от точки зрения…

Я витаю над полом, а гости движутся вокруг в зловещем танце. Я уже не в Кашор-хаусе, и если я призрак, то непохожий на других.

Мне хочется смеяться от облегчения и плакать от жалости к себе, когда я вижу её.

Она напоминает назойливую мелодию. Один шаг – одна нота. Женщина в красном платье. Единственное яркое пятно в этой тусклой комнате.

Она идёт – летит – ко мне по проходу, образованному расступившимися призрачными гостями. Её платье – копия моего; мы с ней – одно и то же. Но, как бы пристально я ни вглядывалась, её лицо остаётся размытым. Я только вижу, что глаза у женщины закрыты, а губы движутся. Она произносит – уже безо всяких усилий, потому что это её владения:

– Добро пожаловать в Дом Теней, София. Ты моя.

Как только она проговаривает эти слова, из-под пола вырастают две руки, полные сверхъестественной силы. Они хватают меня за лодыжки и тянут вниз. Как тогда, у моря. Пол становится рыхлым, как песок, и понемногу всасывает меня, словно голодный рот.

Моя последняя мысль такова: «Вот и Шестой Знак».

38.

Младенцы не помнят своего рождения и того, что ему предшествовало; они плавают в амниотической жидкости, в относительном покое и тишине. Я сейчас примерно в таком же состоянии – застрявшая между мирами, лишённая всех физических качеств. Затем я чувствую сильную боль в груди, как будто сердце вот-вот разорвётся от напряжения. Оно бьётся так, что всё тело содрогается. Меня охватывают странные воспоминания. Их слишком много, и они грозят вытеснить из головы мои собственные мысли. Однако разум всё ещё принадлежит мне. Я – всё ещё София Галич, неполных восемнадцати лет, из города Бейкерсфилд, в штате Калифорния. Я приехала в Кашор-хаус по собственному желанию. Я уверена, что моя сестра жива и что существо, известное как Вермиллион, держит её в плену.

Ещё я знаю – поняла только что, – что моё падение сквозь пол пять лет назад было не просто несчастным случаем. Вермиллион подстроил мне ловушку.

Отчасти ему это удалось. Умерев, я вошла в чёрно-белый Дом Теней – царство мёртвых, где правит алый призрак.

Я витаю над своим искалеченным телом и с холодной отстранённостью наблюдаю, как Лейла рыдает надо мной, как умоляет тьму дать мне ещё один шанс – шанс на жизнь. В отчаянии сестра не задумывается о том, кто её слышит и кто может ответить на мольбы. Она пускает себе кровь и заключает договор, скрепив его заклинанием из «Книги Кашора», которую она нашла в доме. Когда я возвращаюсь в мир живых, почти целая, не считая вывернутой лодыжки и полосы шрамов на запястье, второе рождение даётся мне не даром.

Вермиллион – часть меня. Но хочет он большего. Меня целиком. Он хочет снова жить, снова чувствовать. Покинуть дом, который стал для него тюрьмой.

Я понимаю это почти против воли, и словно какая-то нездешняя сила сжимает моё сердце беспощадной хваткой. Я думаю только о Лейле, о том, как после моего падения она продолжала снимать, как одержимо монтировала фильм. Это алый призрак заставил её продолжать, или в своей одержимости сестра зашла слишком далеко, чтобы остановиться? Спрошу, когда она найдётся. Если найдётся.

Я пытаюсь шевельнуть пальцем, рукой, ногой, моргнуть, заговорить. Текучая материя вокруг оживает, грозя меня задушить. Я с трудом открываю глаза и подавляю желание вновь сомкнуть веки. Я вишу в темноте, но далеко впереди – свет.

Правая рука обретает чувствительность, и мне хочется победоносно закричать. Я шевелю пальцами и вытягиваю руки, испытывая стены своей темницы на прочность. Чувствуется слабое сопротивление, как от туго натянутого полиэтилена. Ногтями я вспарываю оболочку и превращаю её в жалкие ошмётки.

Я извиваюсь и рычу, как зверь, борясь за жизнь. Свою жизнь. Дикие животные, волки и лисы, отгрызают себе лапу, попав в стальной капкан. Я готова сделать то же самое.

Ловушка распахивается. Я выскальзываю из кокона и приземляюсь на пятую точку, подвернув под себя ногу.

Больно! Но это значит, что я жива.

Темнота. Всё вокруг кажется незнакомым. В воздухе плавает пыль. Ничего толком не разберёшь. Угадываются чудовищные очертания мебели, укрытой чехлами.

– Эй, – негромко зову я и встаю, стараясь не наваливаться на ушибленную ногу.

Мёртвая тишина. Это место, пустое и заброшенное, скрытое в недрах дома, очевидно, находится на грани двух миров.

Болит всё тело, не только лодыжка. Я повторяю: «Зато я жива. Я здесь. И я всё помню».

Почему Вермиллион меня отпустил?

«Твой Путь ещё не окончен», – подсказывает внутренний голос.

Я всегда это понимала, хоть и не желала признавать. Путь – это способ, которым Вермиллион подманивает людей, ловит их на крючок, делает одержимыми, а затем увлекает к себе в логово. Я покрываюсь холодным потом. Возможно, моё время ещё не настало, но тревога сдавливает мне грудь, напоминая туго сжатую пружину, готовую развернуться и выстрелить. Я воспользовалась Путём, чтобы найти сестру, и в то же время позволила Вермиллиону запустить в меня когти. Они проникали глубже и глубже с каждым Знаком, каждым поворотом Пути.

Но у меня есть Шестой Знак. Обновлённое воспоминание о том, как я упала. В тот раз я оказалась в Доме Теней. А значит… умерла и воскресла.

Остался только один Знак. И тогда Вермиллион собственной персоной предстанет передо мной. Наконец-то мы встретимся.

Последний Знак известен под многими названиями. Видение. Клятва. Договор. Откуда я это знаю? Разве я успела выйти на сайт до начала съёмок сцены с танцем? Не помню. Неважно.

Вероятно, у меня будет только один шанс чего-то попросить у Вермиллиона. Но что я готова отдать алому призраку в уплату?

Вправе ли я отдать жизнь или она принадлежит не только мне?

Я глубоко дышу. Дышу и жду.

Глаза постепенно привыкают к сумеркам. Я в подвале Кашор-хауса, именно там, где Лейла нашла меня пять лет назад после падения. Но на сей раз я одна, никто не наклоняется надо мной и не щупает пульс. Не считая скрипов и вздохов старого дома, ничего не слышно.

Осторожно ступая, я приближаюсь к лестнице и поднимаюсь. Я берусь за ручку, ожидая ощутить сопротивление, но дверь открывается.

Нет никакого пособия, которое помогло бы пройти Путь. Каждый опыт – глубоко личный, он основан на конкретных воспоминаниях, сомнениях и страхах. Я всегда опасалась водоёмов под скалой, всё думала, что самая страшная смерть – это утонуть, боялась того мгновения, когда в лёгкие хлынет вода. Вермиллион заставил меня это пережить. Ещё он забрал два дня моей жизни и украл мой первый поцелуй с Артуром… но моё ли дело вести счёт? Когда я одержима, в тёмном единстве с призраком, я ощущаю его тревогу и гнев, как свои собственные. Я знаю мысли Вермиллиона, его страдания и желания. Он утомлён и разгневан. Он хочет на волю. Я это знаю, потому что его мысли смешиваются с моими и наоборот. Чем бы он ни был сейчас, когда-то он был живым – и снова хочет жить. Вкусить сладость жизни, которую многие принимают как данность. Вправе ли я винить демона за то, что он присосался ко мне, за то, что вынудил мою сестру навсегда соединить наши судьбы? Отчасти я понимаю Вермиллиона. Отчасти злюсь. Гнев берёт верх, и я боюсь взорваться. Но он же поддерживает меня и толкает вперёд.

Я возвращаюсь в реальный Кашор-хаус – во всяком случае, так мне кажется. Вот прихожая, залитая лучами вечернего света. Где-то неподалёку звонит телефон.

Мой телефон. Саундтрек из «Вермиллиона», тревожная мелодия, которая обозначает Лейлу.

Кровь стынет у меня в жилах, зато вспыхивает надежда. Я бросаюсь бегом, не обращая внимания на тех, кто мелькает по сторонам, – на Мириам с камерой, Айвора, даже Франческу. Они встревожены, но мне всё равно, я не останавливаюсь. Для них это просто кино.

Для меня – нет.

Телефон звонит.

Я должна ответить, пока не стало слишком поздно. Пока Лейла не исчезла снова, может быть, навсегда.

Пора заключить договор с призраком.

39.

– София, стой! – раздаётся за спиной крик Артура.

Но ничто не может удержать меня теперь, когда я так близка. Я бегу, постанывая, когда приходится ступать на правую ногу.

Затормозив у своей двери, я лихорадочно дёргаю ручку. Телефон перестаёт звонить, как только я вхожу.

– Подожди-и-и!

У меня вырывается нечеловеческий вой. Захлопнув дверь, я бросаюсь к телефону, но уже слишком поздно. Я смотрю на экран – и вижу пропущенный звонок. От Лейлы.

Я не сомневаюсь, что уведомление исчезнет, как исчезает всё остальное, связанное с Лейлой. Но проходит несколько секунд, а оно на месте, такое же реальное, как боль в ноге.

Я делаю скриншот.

И это ещё не всё. Лейла пишет сообщение. Я вижу три прыгающие точки. Я моргаю – может быть, мне мерещится? – но нет, точки настоящие.

«Найди меня в темноте».

Я вглядываюсь в эти слова до рези в глазах.

Артур зовёт меня из-за двери, но я его едва слышу.

«Найди меня в темноте». Лейла, ты серьёзно? Ты говоришь мне это, когда я уже так близко? Скажи что-нибудь полезное, дай подсказку, намёк!

Сбоку что-то движется. Я холодею и боюсь отвести глаза от телефона. Но когда я осмеливаюсь поднять голову, то замечаю тень в узкой щели между шкафом и стеной.

Я едва чувствую вес телефона в онемевшей руке.

– Мне надо туда? В этот угол? – шёпотом спрашиваю я, глядя то на экран, то на тёмную щель, которая меня манит.

Едва я собираюсь сделать шаг, точки снова начинают прыгать.

Нет, нет. Хватит загадочных сообщений.

Я нажимаю вызов. Живая или мёртвая, пусть лучше Лейла ответит.

Слышен звонок. Он раздаётся… где-то в доме. Моя сестра здесь. Она всегда была здесь!

С телефоном в руке я вылетаю в коридор и сталкиваюсь с Артуром.

– София, что случилось? – спрашивает он, нагоняя меня.

Я не останавливаюсь, боюсь сбиться со следа и боюсь, что телефон перестанет звонить.

– Камеры перестали тебя видеть, – продолжает Артур.

Его слова доносятся до меня будто сквозь туман.

– Ты тоже слышишь телефон? – спрашиваю я на бегу.

Звук явно исходит из-за какой-то двери на втором этаже. Я ожидаю обнаружить его источник в запретном западном крыле, но нет.

Я останавливаюсь перед дверью, не отличимой от всех остальных. Кто из членов съёмочной группы тут живёт?

Наконец я смотрю на Артура и впервые замечаю, что он напуган и бледен.

– Чья это комната? – спрашиваю я.

Он смотрит на меня. Тишина становится всё тяжелее. Терпеть невозможно.

– Плевать. Там телефон Лейлы, – говорю я.

Сердце бьётся так громко, что я удивляюсь, как оно не заглушает мои слова.

Звонок вдруг обрывается. Кто-то в комнате облегчённо бормочет. Мужской голос. Негромкий, но сочный.

Эразм?!

Я барабаню в дверь и выкрикиваю упрёки. Артур отступает на шаг, не пытаясь меня остановить или образумить. Я ему за это благодарна.

Дверь приоткрывается, и я вижу перепуганное лицо Эразма. Вероятно, мой вид не сулит ничего хорошего – он вздрагивает.

– Где вы взяли её телефон? Кого подкупили? – грозно спрашиваю я.

Он бормочет:

– Послушай… я сейчас объясню…

Я чую страх. Он боится, что его интриге конец.

Я с отвращением отвожу взгляд и поворачиваюсь к Артуру.

– Пожалуйста, скажи мне, что ты ничего не знал.

Он медлит. А может быть, это мир вокруг набирает скорость, и Кашор-хаус превращается в отдельную вселенную, в раздувшуюся звезду, которая вот-вот взорвётся. Артур молчит. Наверно, понимает, что я сейчас на грани срыва и не желаю слышать, как он врёт.

– Я нашёл телефон в доме! – наконец выпаливает Эразм. – Я видел твою сестру той ночью и пошёл за ней, но она исчезла. Она оставила телефон…

«Найди меня в темноте. Твою ж мать».

Если это написал Эразм, значит, первое сообщение, то самое, которое толкнуло меня на Путь, тоже было подделкой?

А что вообще было настоящим?

– И вы промолчали? – кричу я, сама удивляясь своей животной злобе. – Вы этим воспользовались, чтобы добиться моего согласия?

– Я не чудовище какое-нибудь, – умоляюще говорит режиссёр. – Я это делаю, чтобы её спасти. Она погибла, ступив на Путь, и застряла между двумя мирами. Я хочу её освободить!

Артур вздрагивает при этих словах. Я понимаю, что Эразм говорит о своей жене, о матери Артура.

– Мои соболезнования, – говорю я. – Но я-то тут при чём?

Эразм перебивает:

– Я пытался найти Путь, но… но, когда настало время платить, мне велели привезти сюда тебя.

Он отводит взгляд, дожидаясь, когда до меня дойдёт.

Сначала я изумляюсь, потом вспыхиваю от ярости. Значит, заманить меня в Кашор-хаус было платой за Четвёртый Знак. Я знала, что Путь не даётся даром и что Знаки связаны с чем-то глубоко личным, но, на мой взгляд, потерять два дня из-за одержимости лучше, чем обманом заставлять девушку реконструировать перед камерой самые страшные минуты детства.

– Вы хотя бы снимаете фильм, или это тоже враньё? – спрашиваю я.

Как у Вермиллиона в сцене Полуночной Фантазии, рот у меня склеивается. Шевелить губами трудно.

Эразм примирительно вскидывает руки, но я решаю, что с меня хватит. Возможно, он получил следующий Знак, но я тоже иду по Пути. Лейла ещё не нашлась.

По пути к себе я вспоминаю, что ушла, оставив Артура.

Я сжимаю голову руками. Хочется кричать, но вырывается только всхлип.

– Лейла! – хрипло зову я. – Лейла, если ты меня слышишь, если тебе можно помочь, пожалуйста, дай знак.

У меня на глазах комната становится красной. Стены наклоняются и меняют форму. Как на рисунках Маурица Эшера, с изогнутыми полами и лестницами, ведущими в никуда. Кашор-ха-ус живой, но это не жизнь в нашем смысле слова. Это – существование места, обременённого секретами живых и мёртвых. Места, где кончаются все Пути.

Пол выгибается волной под ногами, и я падаю на колени.

– Лейла, где ты?

Я ползу к темноте между шкафом и стеной. Отвечает далёкое эхо… из подвала или из склепа.

Когда я заглядываю в узкий проход, в конце его – мрак и тени. Не видно, как далеко он тянется. Может быть, в бесконечность.

Неужели это явление последнего Знака?

Пора пойти дальше и предъявить права на главный приз. Встретиться с ускользающим призраком и потребовать возвращения сестры.

Я поворачиваюсь боком, прижимаюсь спиной к стене и протискиваюсь в глубину.

Как и раньше, там тесно. Очень тесно. Деревянная стенка шкафа врезается в грудь. Позади – холодная стена. Дышать можно лишь неглубоко.

«Всё хорошо. Успокойся. Успокойся».

Я движусь в темноту крошечными приставными шажками. Бок, обращённый к пустоте, полной эха, мёрзнет. Хочется вернуться, вылезти из этой щели, похожей на могилу, пока не стало слишком поздно, пока меня не втянуло с концами. На мне по-прежнему платье Алой Королевы. Но остановиться я не могу. Не хочу, чтоб этот проход исчез.

Ещё шаг. Холодный ветер, дующий из темноты, воскрешает воспоминания. О нашей жизни до приезда в Кашор-хаус. Тогда мы были просто сёстрами. Мы ссорились и мирились, но всегда любили друг друга, что бы ни произошло. Я не верю, что Лейла нарочно подвергала меня опасности. В глубине души я знаю, что она пропала, потому что пыталась всё исправить. Я знаю это, потому что знаю Лейлу. Если я ошибаюсь, лучше умереть, веря в её любовь, чем разочароваться под конец жизни в сестре.

Я зашла в тёмную и тесную щель дальше, чем физически возможно. Когда я касаюсь ладонью стенки гардероба, передо мной уже не тёплое дерево, а влажный камень. Повернуться и увидеть комнату невозможно. До меня ещё долетает свет, но, чем дальше я забираюсь, тем тусклей он становится.

Я что-то слышу – и замираю, стиснув зубы. Я не одна здесь, между светом и тьмой?

Я ничем не могу себя защитить. Ничем.

Но существо, которое я слышу, возникает не из темноты впереди. Оно преследует меня!

– София, где ты? Я не вижу… подожди, пожалуйста…

Из комнаты доносится голос Артура. Он тоже видит эту щель или она существует для одной меня?

Я разрываюсь на части. Я помню наш договор, решение вместе дойти до конца Пути, но предательство Эразма нанесло мне тяжкий удар. Может, Артур хочет украсть у меня последний Знак? Или он пришёл на помощь? Пришёл, чтобы спасти меня?

Я не нуждаюсь в спасении.

Хотя и не против компании.

Я набираю воздуха и слабо отвечаю:

– Я здесь!

Этого достаточно.

Артур приближается. Искра жизни, ярко горящая в холодных недрах потайного хода.

– Я иду! – кричит он.

Я его не вижу, но знаю, что он следует за мной.

Мы движемся вперёд, пока узкая щель не начинает расширяться. Наконец можно дышать полной грудью. Меня окутывает знакомый запах западного крыла, неся с собой тревогу и дурные предчувствия.

40.

Я выхожу из тайного хода… и снова оказываюсь в своей спальне! Но выглядит она не так, как раньше.

В ней тишина, которая наводит на мысль о глубокой могиле. Запах давно прошедшей жизни.

Этот запах, свойственный западному крылу, раньше пугал меня. Он наводит на мысль о прошлом, о смерти… о чём-то запредельном и неведомом. Не знаю, что будет, если им надышаться. Возможно, я изменюсь до неузнаваемости.

«Добро пожаловать в Дом Теней».

Я уже бывала здесь, и не раз, в том числе сегодня, когда во второй раз за пять лет провалилась сквозь пол. И вот я вернулась – по доброй воле.

Я оглядываюсь.

На спинках стульев не висит одежда, постель заправлена, покрывало на ней другое. Тяжёлое, дорогое, затканное золотой ниткой. Но есть и кое-что знакомое – портрет Адрианы Кашаровой. Он висит на стене напротив кровати, как в тот день, когда я вернулась в Кашор-хаус и вошла в свою прежнюю спальню. Глаза Адрианы следят за мной. И она не одинока. Рядом с ней – портрет барона. Он всегда тут был, рядом со своей несчастной возлюбленной? Они расстались при жизни и соединились после смерти, в Доме Теней?

Чувствуя, как растёт тревога, я отвожу взгляд от портретов. Это – их жилище, и я тут выделяюсь, как капля крови на снегу.

Дверь, ведущая из моей комнаты в спальню Лейлы, широко открыта, но никого нет, кроме меня. Я ожидаю, что вот-вот войдёт какой-нибудь обитатель Дома Теней. Кто тут живёт? Чего они хотят?

Я испуганно вздрагиваю, когда мёртвую тишину нарушает шорох.

– Что это такое? – слышится голос Артура, а затем появляется и он сам.

Широко раскрыв глаза, он осматривается.

– Как мы сюда попали?

Артур смотрит на меня и добавляет:

– Клянусь, я не знал, что папа нашёл её телефон. Честное слово. Он подозрителен и никому не доверяет… чем дальше, тем больше. После маминой смерти он сам не свой. Наверное, он сходит с ума от горя.

Дом Теней поглощает слова Артура и отзывается на них странным эхом.

– Я тебе верю, – говорю я. – Но сейчас надо подумать о другом.

Я широким жестом обвожу комнату. Артур бледнеет, глядя по сторонам. Вещи в спальне самые обычные, заурядные, ничего странного нет, но в ней чувствуются пустота и голод. Кто-то за нами наблюдает. Шелковистые обои колеблются, и перед глазами у меня плывут чёрные точки. Кажется, что у стен тысячи глаз, маленьких и немигающих.

– Нужно найти призрака. Встретиться с ним, – Артур кажется более спокойным, чем я. – Последний Знак – это Столкновение.

Или Договор.

Я киваю и протягиваю ему руку. Он её принимает, и я ободряюще сжимаю его холодные пальцы. Видимо, на сей раз я буду служить Артуру опорой.

Он никогда раньше не был тут, в этой искажённой версии Кашор-хауса, не подходил так близко к миру мёртвых. Но я была – и однажды уже спаслась бегством, хоть и оставив в качестве дани часть себя, заплатив монетку Харону. Дом Теней пометил меня как свою собственность. Я копаю глубоко, извлекая забытые воспоминания.

Тишину вдруг разрывает чей-то крик. Он доносится как будто издалека, но я знаю, что его источник в доме.

– Это Лейла, – говорю я с полной уверенностью.

Нужно бежать к ней, покинув это ненадёжное убежище и поставив на кон всё. Я буду обыскивать лабиринт Дома Теней, пока не найду Лейлу. Но Артур удерживает меня. Он осторожно движется к двери; поскольку мы держимся за руки, я следую за ним.

Слышится какое-то шарканье. Звук исходит из коридора. Артур вдруг напрягается. Он прижимается к стене и слушает. Действительно, снаружи что-то есть. Оно не дышит, но оно настоящее – насколько здесь можно быть настоящим. Снова шарканье. Как будто нечто лёгкое и бесплотное прошло туда-сюда по коридору.

– Может быть, это Лейла, – шёпотом говорю я.

В ответ Артур ослабляет хватку и смотрит на меня.

– Надо было обсудить наши планы раньше, – произносит он. – Но лучше поздно, чем никогда. Что ты знаешь про людей, которые тут жили?

Я задумываюсь.

– Про новую хозяйку дома, которая наняла пять лет назад моих родителей?

– Нет. Про тех, кто его построил.

По моей спине катится холодный пот. Глаза Адрианы и барона устремлены на меня и буквально давят тяжким грузом.

– Я знаю то, что пишут в Сети, – отвечаю я. – В том числе на сайте.

Артур одобрительно кивает. Это что, урок?

– Давай, колись, – говорю я, стараясь не огрызаться.

– Основная гипотеза насчёт В – что барон баловался чёрной магией, так? – невозмутимо произносит Артур.

Я киваю, и от нетерпения меня мутит. Каждый порядочный фанат это знает: барон фон Ган увлекался оккультизмом. «Книга Кашора». Комната с зеркалами. Легенда гласит, что знаменитые вечера барона завершались вызыванием духов; впоследствии гости признавались, что говорили чужими голосами, теряли отрезки времени, воспоминания… Ну и, конечно, ходят слухи о демоне, которого барону якобы удалось призвать.

О демоне, который отказался уходить.

– В – это демон, ты хочешь сказать? Но…

Я не успеваю закончить, потому что в дверь дважды стучат. Снаружи.

Кто-то стоит в коридоре и ждёт.

Мы с Артуром в ужасе переглядываемся. Время тянется, и я не слышу ничего, кроме биения собственного сердца.

Медленно, словно двигаясь в воде, я отхожу от Артура и направляюсь к двери.

Он кладёт руку мне на плечо – в знак ободрения или предостережения, не знаю.

Дверная ручка холоднее льда. Перед глазами у меня туман – но, может быть, это моё дыхание паром висит в воздухе.

Я открываю дверь и вижу Адриану Кашарову.

41.

Она как будто сошла с портрета, висящего над кроватью. Волосы цвета воронова крыла разделены пробором посередине и собраны в высокий гладкий шиньон. Глаза синие, как лёд. Губы неподвижны, но в то же время выражают нетерпение. Однако вместо эффектного театрального костюма, который можно было ожидать, на Адриане элегантное чёрное платье с полупрозрачными узкими рукавами. Единственное украшение – серебряная брошь в виде лебедя, приколотая к отложному воротнику.

Мы стоим и смотрим друг на друга лишь одно мгновение, но оно кажется долгим, как жизнь. Я собираюсь с духом, готовясь к нападению или к тому, что черты Адрианы вдруг жутко исказятся. В конце концов, она трагически погибла совсем молодой. Тело не нашли. Что сталось с ней на самом деле?

Видимо, она читает мои мысли. Изящным движением подняв руку, словно лебединое крыло, Адриана кладёт её мне на плечо. Артур протестует, но меня уже ведут прочь, в другое время, другую жизнь.

Пускай Адриана молчаливый призрак, но явно ей есть что сказать. От её лёгкого прикосновения в голове у меня возникают картины. Перед моими глазами разворачивается чужая жизнь, как будто это я её живу, как будто влезла в тело Адрианы.

Вот молодая талантливая балерина влюбляется в красивого загадочного барона. Она – артистка. Он – богат и неотразим.

Вот великолепный свадебный приём. После медового месяца, проведённого в Европе, Адриана заявляет, что не намерена бросать балет, однако муж желает, чтобы она принадлежала ему, чтобы жила в доме, который он выстроил для Адрианы и назвал в её честь. Он желает видеть её в своей постели, на своих приёмах. Она скучает по балету, но любит и мужа. Она выбирает его, но у неё словно отмирает часть души.

Лишённая сцены, Адриана танцует дома. В студии, которую создал для неё барон, в коридорах, на террасе, которая опасно нависает над бездной. Адриана танцует как одержимая, повторяя одну и ту же последовательность движений из своего любимого балета, «Алой королевы». Она с закрытыми глазами вспоминает шаги. Иногда она надевает красное платье – костюм главной героини.

Но барон хочет большего. Заполучить всё, всю её целиком. Есть то, чего он боится. Потерять Адриану. Лишиться власти и богатства. Умереть.

Страх смерти он пытается одолеть при помощи оккультизма. Спиритические сеансы, заклинания, эзотерические практики – барон прибегает к любым средствам, чтобы добиться от иного мира ответов. Он ищет исцеления, как будто старость – это болезнь.

Он приглашает в Кашор-хаус лучших медиумов и экстрасенсов и умоляет их призвать существо, способное исполнить его желания. Он не отступает, пока один из них не соглашается.

Когда в Кашор-хаус прибывает леди Беверли Парскалли, вся в чёрном и благоухающая сухими розами, она привозит с собой зачитанный экземпляр «Книги Кашора». Название интригует барона – оно похоже на фамилию его жены. Может быть, это знак судьбы. «Мы призовём самого Кашора – бога, демона, исполнителя желаний», – обещает леди Парскалли.

Барон выписывает ей чек на внушительную сумму.

Ему нравятся традиции предков. В конце концов он называет себя родственником мадам Блаватской и возводит своё происхождение к знатному дворянскому роду. Он искренне верит, что владеет магией от рождения.

Но случается нечто выходящее за рамки человеческого понимания.

Призванное медиумом существо даёт много обещаний; поселившись в Кашор-хаусе и питаясь его теплом и жизненной энергией, оно сливается с тенями и затуманивает окна. Это существо – воплощённый распад, разложение. Но барону оно обещает вечную жизнь. Наступает время платить по счетам. Демон, который называет себя Кашор, отказывается уходить. Он вопит, ревёт и сотрясает основание дома. Адриана борется с ним, но он увлекает её во двор и…

Землетрясение. Терраса обрушивается. Адриана падает.

Поток образов в моей голове обрывается. Я в растерянности и недоумении.

Вернувшись в собственное тело, собственный разум, я вижу, что Артур стоит передо мной, держа меня за плечи, и твердит моё имя. Я моргаю, и он облегчённо вздыхает.

– Прости… – слабым голосом говорю я призраку Адрианы.

И всё же её история кажется неполной; у бедняжки в памяти тоже провалы, ну или она о чём-то умалчивает. Я не сомневаюсь, что она открыла мне правду. Действительно был демон, существо, которое держало Кашор-хаус в своей власти. Дом Теней – его владения, а может быть, результат его существования.

– Прости… – повторяю я уже громче.

Я заставляю себя заглянуть в глаза Адриане, хотя все правила это строго-настрого запрещают).

– То, что с тобой случилось, – ужасно. Но я должна найти Лейлу. Ты знаешь, где она?

Я не жду, что Адриана ответит. Но вдруг она отступает в коридор характерной походкой балерины. Она не идёт, а парит над полом, и подол платья тянется за ней, как чёрный туман.

– Кажется, нам надо туда, – говорю я Артуру.

Он кивает, хотя и колеблется.

Мы выходим из комнаты и идём за призраком.

Надеюсь, она приведёт меня к Лейле, а не к смерти.

Адриана идёт первая, мы с Артуром за ней – по длинному коридору в западное крыло. Я смотрю прямо перед собой, слишком взволнованная, чтобы озираться. Но всё равно я знаю, что Дом Теней только кажется пустым. Темнота в углах колеблется, напоминая щупальцы осьминога или чёрно-белые помехи на экране телевизора. Со стен на нас, не мигая, смотрят глаза.

Есть здесь и люди. Не вполне материальные – они больше похожи на карандашные наброски или на актёров со старой, наполовину выцветшей киноплёнки. Одни в масках и странном пугающем гриме, очевидно, из баронской Гардеробной. Другие наряжены, как на сцене, – возможно, это костюмы из «Алой королевы». Есть и ещё один род обитателей Дома Теней – люди без всякого грима, среди них много современно одетой молодежи. Большинство совершенно не выдаётся из ряда вон. Когда я позволяю себе посмотреть по сторонам, именно эти обычные люди кажутся самыми несчастными. А ещё они не такие прозрачные, как тени вековой давности.

Что же происходит с людьми, которые достигают конца Пути и встречаются с Вермиллионом? Я знаю, что им даётся возможность заключить сделку, но что, если они терпят поражение? Что, если Вермильон неизменно выигрывает и они оказываются в его власти, в этом месте – в Доме Теней?

Одна из здешних обитательниц, молодая женщина в узких джинсах и розовой кофте, тянется ко мне; призрачные пальцы хватают меня за запястье, проходя насквозь. Я невольно поворачиваюсь и встречаю загнанный взгляд. Она беззвучно произносит: «Помогите».

– Не могу! – восклицаю я, отпрянув.

Что делать? Как их всех спасти?

Артур рассматривает этих существ, и на лице у него – отчаянная решимость. И печаль. Он так грустит, что мне тоже становится грустно. Незачем спрашивать, о чём он думает и кого надеется найти в толпе духов. Он ищет мать.

Мы идём уже несколько часов – так, во всяком случае, кажется. Или Адриана водит нас кругами?

– Мне нужна Лейла. Пожалуйста, отведи меня к ней! – взываю я к нашей молчаливой провожатой, и мой голос в тишине раскатывается, как гром.

Адриана вздрагивает, видимо, охваченная каким-то сильным чувством. Всё вокруг как будто ускоряется, и нас несёт из дома наружу, во двор.

Затаив дыхание, я изумлённо моргаю.

Внутренний дворик – осязаемая граница Дома Теней. За ним нет ничего. Просто чёрная стена, вроде непроглядной ночи. Сколько бы я ни смотрела в темноту, надеясь, что глаза привыкнут, там ничего невозможно различить. От близости к пустоте я содрогаюсь. Если я это переживу, если вернусь в мир живых, мне не перестанет сниться эта тьма, пока не придёт моё время встретиться с ней снова, уже без возможности побега.

Я смотрю на Артура.

Его руку я выпустила некоторое время назад. Не увидев Артура рядом, я пугаюсь, но… вот он. Слева, в дальнем углу двора.

И он не один.

Артур тихо разговаривает с почти выцветшим призраком. Это женщина лет сорока пяти; она протягивает полупрозрачную руку и касается щеки Артура. Ощущает ли он её прикосновение? Да, наверное, потому что выражение лица у него меняется, на нём появляется счастливая улыбка. Я сразу же замечаю между ними сходство. Черты лица, губы, которые словно вот-вот усмехнутся, умные глаза. Это мать Артура. Она застряла тут. Дом Теней – ловушка или место назначения?

Чей-то слабый голос, чуть громче шёпота, произносит моё имя. Он исходит из-за моей спины – но мгновение назад там ничего не было, кроме чернильного мрака. Я медленно поворачиваюсь, слыша, как меня окликают вновь. Этот голос хорошо мне знаком.

И тогда я вижу Лейлу.

Она сидит на бетонном полу в нескольких шагах от меня, низко опустив голову. Чёрные волосы. Рваные джинсы. Рубашка в зелёно-чёрную клетку. Босые ноги. Так Лейла всегда ходила дома. Может быть, так она была одета в тот вечер, когда покинула общежитие, села в машину и поехала сюда?

Я зову её. Мой голос подобен живой воде. Он пробуждает Лейлу.

Она поднимает голову и отводит волосы с лица. Её глаза недоверчиво смотрят на меня. Но вместо радости и облегчения – наконец я её нашла! – мне становится страшно.

– София, это ты?

Это голос Лейлы.

– Нет-нет-нет, только не это… – продолжает она.

Я бросаюсь к ней – она так близко, – но дворик словно растягивается, и мои ноги вязнут в бетоне.

Это очередной кошмар? Почему я никак не могу подойти к Лейле?

Наконец я приближаюсь, как будто благодаря чистой силе воли. Опускаюсь рядом. Обнимаю её.

И мне становится так больно, когда Лейла меня отталкивает.

– Зря ты пришла!

Она плачет.

42.

– Я заключила договор, заключила договор, – стонет сестра.

Её голос время от времени искажают помехи. По щекам Лейлы текут слёзы.

Я тянусь к ней, желая убедиться, что она настоящая. Когда наши пальцы соприкасаются, глаза у меня щиплет от слёз. Лейла теплая. Она жива! Жива! Хотя моя душа полна застарелого гнева и досады, больше всего на свете я хочу её обнять.

Но сначала надо вывести Лейлу отсюда, пока Дом Теней не сожрал нас обеих. Если она провела здесь последние два года, просто чудо, что она не превратилась в полутень, в забытьи блуждающую по этим залам.

– Ты можешь идти? Можешь встать? – торопливо спрашиваю я. – Надо уходить, пока не закрылась дверь.

Я понятия не имею, откуда знаю это – может быть, Адриана Кашарова своим прикосновением передала мне эти сведения. Дом Теней зыбок, он играет по собственным правилам, которые постоянно меняются.

Я пытаюсь поднять Лейлу, но она, вялая и бессильная, напоминает марионетку с перерезанными ниточками. Нести её я не могу, а Артур мне не поможет. Краем глаза я его вижу – он стоит, держась за руки с матерью. Чувствует ли он прикосновение усопшей? Надеюсь, что да. Надеюсь, они оба смогут поставить точку.

Но мне нужно позаботиться о себе.

– Лейла, ты постарайся, – прошу я.

Сестра кивает. Она всё понимает.

Когда я приподнимаю её, она застывает в моих объятиях. Положив голову мне на плечо, она неотрывно смотрит на то, что происходит за моей спиной. Я замираю тоже. Время истекает.

Я чувствую, как кто-то – что-то – ко мне приближается. И это не Артур. Такое ощущение, что я стою спиной к открытой морозилке.

Воздух движется; я ощущаю присутствие того, кто не нуждается в дыхании, но тем не менее существует.

Лейла цепляется за меня, а мне слишком страшно встретиться с демоном лицом к лицу. Моё тело готово сломиться и рухнуть, прямо с Лейлой в объятиях, словно до сих пор я выжимала из себя последнее.

– Нет-нет-нет-нет, – безумно шепчет Лейла, уткнувшись мне в волосы. – Оставь её. Мы договорились. Мы договорились. Мы. Договорились.

Огромным усилием воли я заставляю себя обернуться. И вижу…

Сначала ноги.

Как странно, что у ужасного призрака, который обитает в этом доме и терзает меня, человеческие ноги. Тонкие лодыжки. Согнутые пальцы. Бесцветные ногти. Ноги балерины.

Я поднимаю голову и вижу остальное.

Внешне это по-прежнему Адриана Кашарова. Элегантная и внимательная, в блестящем чёрном платье. Живая. Но она заточена в пылающую клетку; яростное алое пламя заключает её в смертельные объятия. Откинув голову назад, она горит и в процессе преображения отрывается от земли. Видно, как она меняется.

Когда её ноги вновь касаются пола, Адрианы больше нет. Осталась только тьма. Злое существо, заглядывающее в наш мир. Вермиллион, каким я помню его по фильму, здесь. Демон барона, тот, что был призван, отказался уходить и застрял меж двумя мирами.

Существо, отчаянно жаждущее нового шанса – нового тела, которым можно будет завладеть, после того как Адриана окончательно придёт в негодность, – вернулось.

– Адриана! – кричу я, надеясь до неё достучаться. – Не сдавайся! Пожалуйста, не сдавайся!

Лейла молчит, только до боли сжимает моё запястье. То самое, которое исцарапал Вермиллион пять лет назад, когда схватил меня и не отпускал. Пока сестра его не заставила. В этом я уверена. Потому-то Лейла и здесь. В качестве наказания, на которое она согласилась, чтобы спасти меня от демона. Вернулась ли она в Кашор-хаус той роковой ночью, потому что настал срок платить по счетам? Может быть, она поняла, что нельзя избежать судьбы, грозившей ей с тех пор, как она вернула меня в мир живых?

Мольбы о пощаде бесполезны.

Вермиллион, полностью проявившись, бросается ко мне. Вытянутыми руками он бьёт меня в грудь, впивается в тело острыми пальцами. Больно. Горячо.

Наше соприкосновение – сплошь адский огонь, и в этих мучениях я узнаю конец истории Адрианы. То, чем она не могла поделиться.

Она оказалась жертвой, которую барон поставил на кон, желая вечной жизни. Демон, которого он призвал, обманул барона, но Адриана расплатилась полностью. Когда терраса обрушилась у неё под ногами и она погибла, барон остался один. Потеряв возлюбленную, он, вместо вечной жизни, стал просить демона вернуть ему Адриану. Демон повиновался. Но, вернувшись, Адриана оказалась лишь наполовину живой. Демон овладел ею. Так родился Вермиллион, существо, лишённое личности и воспоминаний. Существо, которое ничего не помнит, которое знает только голод и ярость.

Из детей получаются плохие герои триллеров. Вечно они первыми замечают ужас, который таится в углах, но никто им не верит. А потом уже слишком поздно, и жертвами страшного зла, которое таится в подвале, на чердаке или в стене, становятся родители. Мама одержима дьяволом!

Папа вот-вот схватится за топор! И я даже думать не хочу о судьбе, которая ожидает бедных домашних животных.

Но когда все ужасы заканчиваются – по крайней мере, для зрителя, – мы редко узнаем о дальнейшей жизни этих травмированных детей. Годы занятий с психологом, кошмары по ночам, подавленные воспоминания, которые выскакивают в неподходящий момент.

А актёры?

Когда я вспоминаю, как мы с сестрой снимали «Вермиллион», то слышу слова Лейлы: «Это всё понарошку». Так она говорила, когда я была на грани слёз. «Это спецэффекты».

«Никто не шумел в тёмном углу за шкафом. Тебе приснилось, София».

Я до сих пор цепляюсь за эти слова. Но в то же время понимаю, что сестра мне лгала. Чтобы меня уберечь. Может быть, я дура, но я в это верю. Что Лейла делала в Кашор-хаусе в ту ночь, когда пропала, если не пыталась всё исправить, договориться с демоном, который требовал мою жизнь – а вместо того забрал жизнь Лейлы?

Вермиллион – существо, которое стало невольным участником фильма, – погружает свои ледяные руки мне в грудь, и забытые воспоминания пятилетней давности проносятся передо мной.

Всё, что произошло в Кашор-хаусе пять лет назад, было настоящим.

Призрак был настоящим.

Мои кошмарные встречи с ним были настоящими.

Возможно, дремлющего демона разбудил начавшийся в доме ремонт. Так или иначе, Лейла всегда была наготове с включённой камерой. А я позволяла ей запечатлевать свои неподдельные реакции. Но я помню ужас на лице сестры, которая пряталась в уголке с камерой; значит, она лгала, чтобы защитить меня от страшной правды. Она сказала, что всё это подстроила, что она всё контролирует, что мне ничего не угрожает. А потом случилось немыслимое.

Провалившись сквозь гнилой пол, я не просто повредила ногу. Я умерла.

Это был замысел Вермиллиона или просто несчастный случай?

Не знаю.

Холодные руки Вермиллиона движутся в моей груди, не давая крови течь ровно, и кое-что вдруг становится мне предельно ясно, а кое-что нет.

Одержимость овладевает мной со скоростью лесного пожара. Проникновение призрака выжигает жизнь.

Пока демон ищет себе место, в моей голове разыгрывается другое кино. Новая цепочка воспоминаний. То, что произошло сразу после моего гибельного падения пять лет назад. До нынешнего дня я помнила только краткую вспышку боли, а потом черноту. Но на самом деле я попала в Дом Теней. В некое промежуточное место. Ни там, ни здесь.

Сквозь боль я ощущаю досаду Вермиллиона, которую он испытал в тот день. Он почти меня сцапал. Я погибла, но Лейла этого не допустила.

Отыскав моё тело, она призвала обитавшее в доме существо; оно откликнулось на призыв Лейлы, как на призыв барона более ста лет назад.

Алый демон. Существо. Тварь.

Оно обмануло Лейлу, как и барона. Оно вернуло меня, но предъявило Лейле гигантский счёт.

Я должна была стать сосудом для Вермиллиона.

Но для этого нужно время.

Несколько лет я ничего не понимала. Но, пожалуй, знала всегда. Я чувствовала, что Вермиллион, так сказать, забросил якорь мне в душу. И эта связь достаточно укрепилась, чтобы остаться навсегда, пока я дышу.

Я начинаю погружаться в забытьё, из которого, возможно, уже не вернусь.

Я слышу голос Артура. Слова неразличимы. Как будто он стоит за шумным водопадом или отделён от меня стеклом.

Я слышу музыку – знакомые звуки знаменитого соло из «Алой королевы». Хватка Вермиллиона чуть-чуть слабеет. Ужасный поток чуждой энергии обрывается.

Эта начало Танца Беспокойных Духов. Поначалу музыка звучит медленно и осторожно, затем постепенно превращается в дикую вакханалию и доходит до полного безумия в финале. Она всегда что-то затрагивала во мне, на подсознательном уровне вселяла тревогу. И теперь эта причудливая мелодия – единственное, что удерживает меня в собственном теле. Она исходит от Артура, точнее, из телефона, который он держит на уровне лица Вермиллиона. Неужели телефон у него работает даже здесь?

Я осмеливаюсь перехватить взгляд демона. На мгновение возникает Адриана. Её глаза оживают, искра души отказывается гаснуть. В пустую оболочку возвращается жизнь. Адриана следит за движениями на экране мобильника; там идёт сцена из балета, который сделал её звездой.

– Вспомни, кто ты, – с трудом выговариваю я.

От соприкосновения с демоном у меня всё туманится в голове. Лицо Вермиллиона непроницаемо, но по щекам, оставляя влажные дорожки, текут алые слёзы.

Адриана здесь.

Внезапно существо отпускает меня, и я шатаюсь.

Лейла успевает меня подхватить.

– Что ты делаешь? – ровным голосом спрашивает она.

– Тебя спасаю!

А что, непонятно?

– А тебя саму кто спасёт? – с болью шепчет сестра.

Я отвечаю:

– Я об этом не подумала.

Мне слишком страшно двинуться, страшно нарушить транс, в который впал Вермиллион.

– Когда я пыталась тебя спасти, тут-то она меня и сцапала, – говорит Лейла. – Ты, наверно, даже не помнишь, как она впилась в меня в ту ночь и притащила сюда.

Внутри я холодею. Лейла говорит про ту ночь, когда она исчезла.

Наша фотография в парке. Фотография, которая была сделана неизвестно кем. Лейла на ней держит в руках «Книгу Кашора». Когда полицейские описывали комнату Лейлы в общежитии, они сообщили, что стены были покрыты оккультными знаками…

Лейла пыталась призвать призрак Кашор-хауса в последней попытке спасти меня от подступающей одержимости. Значит, я была там, с ней, когда она совершала ритуал?

Неважно. Что бы Лейла ни пыталась сделать, она получила мощный ответ. Вермиллион овладел ею, заставил приехать сюда, войти в дом… и Лейлу поглотило.

– Ты мне всё расскажешь потом, – шёпотом говорю я.

Если мы выберемся отсюда.

Музыка замолкает.

Я смотрю на Вермиллиона – и как раз вовремя. Демон вернулся. Слёзы высохли, и взгляд существа устремлён на меня. Оно рычит, обнажив гнилые зубы. Но Адриана борется. Её лицо то появляется, то исчезает, черты пытаются обрести устойчивость, вернуть себе власть над телом. Моя единственная надежда на то, что она окажется сильней.

Если нет, нам всем крышка.

Представляю себе заголовки новостей. «София Галич исчезла в Кашор-хаусе на съёмках фильма в память пропавшей без вести сестры».

Я не могу так поступить с родителями. И не хочу, чтобы на моей совести была смерть Артура.

Я должна помочь Адриане, должна сразиться с демоном, в которого она превратилась. Должна сделать хоть что-то.

– Включи ещё раз! – кричу я Артуру.

Дом Теней поглощает звуки, но Артур, видимо, меня понимает.

Он снова запускает видео, и раздаётся знакомая, поначалу неуверенная музыка.

– Вермиллион, давай договоримся, – говорю я.

Тварь рычит и снова тянется ко мне. Она хочет возобновить нашу противоестественную связь, вернуть власть надо мной. Грудь у меня ноет от недоброго предчувствия.

– Разве ты не хочешь освободиться? – спрашиваю я.

Мне в лицо бьёт яростный порыв ветра. Дом Теней дрожит до основания. Реальность колеблется вокруг, словно тюлевая занавеска на ветру. Похоже, я завладела вниманием Вермиллиона. Он ждёт, растопырив грязные пальцы, но не спеша вонзить их в мою грудь. Пока что.

– Хочешь уйти отсюда навсегда? – выпаливаю я.

Я боюсь, что, если я замолчу, демон передумает.

– Разве ты не видишь, что не можешь полностью завладеть человеком? Тела несовершенны, они сопротивляются, страдают… полного слияния не происходит. Но если Адриана вспомнит, кто она такая… может быть, ты тогда сумеешь от неё отделиться.

Кто знает, права ли я. Отчасти мной движет отчаяние, отчасти инстинкт. Удалось ли мне достучаться до Вермиллиона? Он хочет свободы или я фатально ошиблась и не угадала желание демона? Те, кто пытался заключить договор с демоном Кашор-хауса, потерпели неудачу – сначала барон, потом Лейла. И все бесплотные души, оказавшиеся в ловушке в Доме Теней. Но что мне терять, если я не попробую? Только себя.

Я дожидаюсь подходящего такта и встаю на цыпочки. В детстве я мечтала стать балериной. Возможно, это мой последний танец.

Связки ноют, лодыжка болит, как никогда. Шея хрустит, когда я её вытягиваю. И руками я не вполне владею. Но я в конце Пути – и я загадала желание. Теперь остаётся только танцевать.

43.

Когда мы начинаем забывать, мы вспоминаем.

Я помню всепоглощающий гипноз танца.

Нужно войти в ритм с Адрианой и существом, которое овладело ею более века назад. Мы, все трое, хорошо знаем последовательность движений. «Алая королева» – единственное, что объединяет нас, не считая желания освободиться.

Прежде чем полностью погрузиться в танец, я успеваю крикнуть сестре и Артуру, чтоб удирали. Пусть уходят из Дома Теней, не оглядываясь. Не знаю, послушали ли они меня. Надеюсь, что да. Я уже не могу остановиться, ноги несут меня обратно в дом, туда, где всё началось.

Обстановка вокруг меняется, теряет форму. Дом Теней словно корчится, стены осыпаются и начинают рушиться, с потолка в глаза летит белая пыль. Может быть, это знак, что я побеждаю? Дом Теней, обиталище демона, которое существует в отражении Кашор-хауса, разваливается на части.

Мне больно, но я не останавливаюсь. Нельзя.

Стоит моргнуть – и я на чердаке, хоть и не помню, как туда попала. Это кино или реальность? Где-то стоит Мириам с камерой? Лейла?

Какая разница?

Я провалюсь сквозь гнилые доски в третий и последний раз и умру? Или проснусь, прежде чем станет слишком поздно?

Мой разум не вполне принадлежит мне. Я захожу дальше на чердак, и подо мной скрипят неверные половицы. Музыки больше нет, только моё испуганное дыхание.

– София, вернись!

Я знаю этот голос.

Чья-то рука ложится на моё запястье полосой раскалённого железа. Обычное прикосновение не причинило бы такую боль. Я издаю крик – и просыпаюсь.

Я на краю пропасти. Вот-вот я сделаю пируэт, прыгну и снова приземлюсь на эту проклятую гнилую половицу.

Артур останавливает меня и оттягивает назад.

– Кажется, всё получилось, – говорит он. – Ты победила. Надо бежать. Скорей!

Я спрашиваю шёпотом:

– Где Лейла?

– Здесь, – отвечает та, стоя за спиной у Артура.

Глаза у неё нетерпеливо горят, и этот огонь развеивает остатки гипноза.

– Где твоя мама? – спрашиваю я у Артура.

Он качает головой.

– Мы попрощались. По крайней мере, я успел…

Мы выходим с чердака. Гнилые доски у нас за спиной трещат и рушатся.

Преследуемые тенями, мы бежим. Дом Теней гибнет, и его обитатели вырываются из ловушки. Надеюсь, среди них и Адриана. Надеюсь, я её освободила.

Мы возвращаемся в тесный проход в моей спальне и втискиваемся в него по одному.

Обратный путь кажется дольше. Портал сжался. Он пытается удержать нас, но наша общая воля сильней. Я последней вылезаю из щели.

Едва я успеваю перевести дух, едва мои глаза привыкают к вечерним сумеркам, как я замечаю, что мы не одни. В моей комнате стоит Эразм. Он изумлённо смотрит на Лейлу.

– Ты жива, – говорит он. – Я видел, как ты вошла в этот дом и пропала.

Лейла глядит на него, потом переводит взгляд на то, что он держит в руках. Это её телефон. Телефон, с помощью которого Эразм меня дурачил. Не знаю, к какому выводу приходит Лейла и знает ли она вообще, кто перед ней. Но если бы взглядом можно было убить, режиссёр уже лежал бы мёртвым.

– Отдайте немедленно, – требует Лейла и тянется за телефоном.

Эразм подчиняется без возражений.

Узнаю Лейлу.

44.

Как только мы покидаем коридор между мирами, пыльный проход обрушивается.

Кашор-хаус трясётся, сыплется штукатурка, и по потолку змеится трещина. Я слышу, как ревут, освобождаясь, пленные души. Нет больше алчного демона, который держит их в заточении, и они могут двигаться дальше. По крайней мере, я на это надеюсь.

Вот бы и Кашор-хаус получил второй шанс. Этот дом столько пережил. Пусть в нём снова зазвучит смех, пусть его обитатели будут спокойно спать по ночам.

– Землетрясение! – кричит Эразм, когда стены начинают дрожать.

Но укрыться негде.

Как только это слово срывается с его губ, тряска прекращается.

Мы с Артуром переглядываемся. Он наверняка думает то же, что и я: никакого землетрясения нет, это последствия того, что рухнул Дом Теней.

Становится тихо. Очень тихо.

Сестра смотрит на экран мобильника, как на восьмое чудо света. Она заходит в список контактов, неуклюже двигая пальцами. Видимо, они отвыкли от телефона.

– Кому ты звонишь? – спрашиваю я, боясь, что Лейла вот-вот исчезнет.

Но она здесь – настоящая и полная нетерпения.

– Маме с папой.

Я отшатываюсь. До сих пор я старательно избегала мыслей о родителях, но знала, что эта минута настанет. Конечно, Лейла захочет с ними поговорить, услышать их голоса. Но, значит, настанет и конец моему притворству. Интересно, какие беды мне это сулит. Неприятностей наверняка будет куча.

Лейла, не обращая на меня внимания, с надеждой смотрит на телефон.

– Посторонним тут делать нечего, – бросает она, едва удостоив взглядом Эразма и Артура.

Режиссёра, который всё ещё пребывает в шоке, не приходится просить дважды. Он, не оборачиваясь, идёт к двери. С ним разберёмся потом. Полиции, вероятно, будет интересно узнать, что он раздобыл телефон пропавшей Лейлы и с его помощью вводил в заблуждение её несовершеннолетнюю сестру. Тогда карьере Эразма конец. Но странно, мне даже не хочется ему мстить. Может быть, пережитое в Доме Теней лишило меня гнева и страха – а может быть, в глубине души я ему благодарна. Эразм помог мне отыскать сестру.

Артур по пути к выходу бросает на меня взгляд, и мы оба улыбаемся. Он касается моей руки и закрывает за собой дверь.

Громкая связь включена, и слышатся гудки. Я представляю, как мама, дрожа, бледная от ужаса, смотрит на экран, на котором виднеется номер её пропавшей дочери.

Наконец кто-то берёт трубку.

– Алло?

В мамином голосе звучит всё то, что я думала. Сомнения, гнев на глупого шутника, безумная надежда.

– Мама, это я, – говорит Лейла дрожащим, но узнаваемым голосом. – Я здесь.

Пауза затягивается. Я уже начинаю задумываться, там ли мама.

Когда та начинает рыдать – громко и не сдерживаясь, – я чувствую всю меру её облегчения и радости.

Разговор выходит несвязный. Телефон берёт папа, и его приглушённые рыдания присоединяются к маминым. Мама засыпает Лейлу вопросами: где ты была? что случилось? мы можем немедленно тебя забрать?

Я, собравшись с духом, жду ответа.

– Я… я ничего не помню, – говорит Лейла, не сводя с меня глаз. – Я в Кашор-хаусе, в Ливадии. София здесь со мной. Мы обе в полном порядке. Это она меня нашла.

Родители начинают что-то говорить одновременно, а Лейла отводит телефон от уха и протягивает мне руку. Я обнимаю сестру, прижимаюсь к ней лбом и делаю глубокий вдох. Кроме назойливого запаха Дома Теней – запаха пыли и засохшей крови, – сестра пахнет, как всегда, лесом после дождя.

Раньше мы никогда так не обнимались. Это и естественно, и в то же время слишком интимно. Даже в минуту величайшей близости с Лейлой – пять лет назад, когда она вернула меня к жизни, – я никогда не чувствовала столь крепкой связи с ней. Теперь мы сравняли счёт. У нас общий секрет, общий опыт.

– Спасибо, – чуть слышно говорит Лейла, но её шёпот кажется громким, как шум моря. – Ты меня оживила.

– Один-один, – отвечаю я с наигранной радостью в голосе.

Не знаю, долго ли мы стоим там, в моей старой спальне, в доме, который раньше был населён призраками; когда мы выпускаем друг друга из объятий, по небу уже разливается серебристый вечерний свет.

Я нашла сестру, но мир остался прежним. Тот же воздух, то же море. Городок Ливадия живёт по-прежнему, понятия не имея, что произошло в доме на утёсе.

45.

Пять дней спустя

Следующие дни сливаются воедино. Мы постепенно возвращаемся в мир живых, где время течёт, как река, а воздух пахнет солнцем. Для меня настала пора бурных чувств. Пьянящее облегчение – сестра вернулась. Я её нашла. Я победила. А ещё – сомнение. Это правда? Мы можем взять и уйти?

Пока наши родители добирались до Ливадии, в Кашор-хаусе состоялись два важных разговора. В одном участвовали Лейла, Артур и я. Мы решили держать в секрете наше пребывание в Доме Теней. Всё равно никто нам не поверит, кроме «вэшников». Лейла всем твердит, что у неё шок и амнезия. Доктор Пател невозмутимо осмотрела Лейлу и побеседовала с ней наедине. Подозреваю, общение с врачами и психологами сестре ещё предстоит. Учитывая её славу, приходится думать и о том, какую версию предложить прессе. Впрочем, об этом мы позаботимся, когда настанет время.

Второй разговор происходит между Эразмом и Лейлой. Я присутствую при нём; моя задача – следить, чтобы Эразм говорил откровенно и ничего не утаивал. Режиссёр искренне извиняется – он не хотел брать себе телефон и всё такое, – но я ему не верю, и Лейла, кажется, тоже. Эразм, по-моему, считает себя магом. Человеком, который желает познать иной мир. С одной стороны, он искренне горюет о покойной жене, с другой – полон зловещей целеустремлённости и самолюбования. У него к нам тоже есть вопросы – где мы были и что видели. Про жену он не спрашивает, но, судя по напряжённым паузам между словами, хотел бы знать. Может, Артур ему что-нибудь расскажет. Не моё дело вмешиваться в семейную трагедию. Хватит с меня своих проблем.

Родители приезжают вечером и требуют, чтобы мы перебрались к ним в гостиницу. Моё прощание с Кашор-хаусом кратко, я даже не успеваю собрать вещи. Мама говорит, что я потом за ними вернусь, но я-то знаю – она уж постарается больше не пустить меня в дом. Родители достаточно настрадались за те два года, пока Лейлы не было, – я видела их боль и скорбь. Однако можно лишь догадываться, чтó они пережили пять лет назад, когда мы все вместе жили в Кашор-хаусе. Может быть, мама с папой тоже видели призраков? Являлись ли духи им в том же виде, что и нам?

На следующий день является Артур. Родители неохотно отпускают меня погулять. Лейла многозначительно шевелит бровями, когда мама отворачивается, и выпячивает губы. Мы с Артуром едем в то самое кафе на набережной, где случился наш первый поцелуй – ну или второй. Мы почти не разговариваем, просто пьём кофе со льдом и смотрим на океан.

Мы, к счастью, пробыли в Доме Теней недолго – и всё же потрясение очень сильное. Понадобится время, чтобы оправиться, восстановить силы. Надеюсь, я перестану постоянно думать об этом мёртвом месте и о страдающих душах. Но ничего забывать я не хочу.

Лейла – другое дело. Сестра изменилась. Она не выносит темноты и спит только с включённым светом. Наши роли переменились, и теперь я – старшая сестра, которая о ней заботится и сидит рядом, пока она не погрузится в беспокойный сон. Интересно, бывают ли группы психологической помощи для людей, которые вырвались из дома с привидениями?

Когда я впервые за долгое время остаюсь одна, то хватаю ноутбук и выхожу на сайт. Он загружается не сразу, словно раздумывает, стоит ли пускать меня, после того как я побывала на той стороне и вернулась. Но в конце концов мне удаётся зайти. Почти все разделы много раз обновились с тех пор, как новость о возвращении Лейлы Галич всколыхнула фанатское сообщество. В частности, раздел «Ищем Лейлу». Каким образом сайт узнал про возвращение сестры?

Я вхожу в раздел и вижу последний пост – скриншот какого-то странного новостного блога, без ссылки.

Создательница культового фильма вернулась?

Фанаты «Вермиллиона» радуются: Лейла Галич, загадочно пропавшая два года назад, найдена. Что случилось и где она была всё это время?

Сыплются вопросы и предположения. Я не удивлюсь, если пост исчезнет, как только я отведу взгляд от экрана. «Алый ужас» играет по своим правилам. Может быть, за клавиатурой сидит сам Вермиллион, где бы он ни был.

Я хочу зайти в раздел «На Пути», но что-то меня удерживает. Возможно, инстинкт самосохранения. А может быть, мне до тошноты надоело всё связанное с Путём. Когда я наконец заставляю себя кликнуть по ссылке, меня разлогинивает. Призрачный модератор сайта, видимо, знает, что мой Путь завершён, хоть я так и не удосужилась написать финальный пост.

Закрыв ноутбук, я понимаю вдруг, что начинаю забывать. В памяти образуется брешь. Чем сильней это ощущение, тем тревожней мне становится. Мама с папой поспешили увезти нас с Лейлой из Кашор-хауса, так что, возможно, я просто беспокоюсь из-за оставленных вещей. Но почему же у меня такое ощущение, как будто я оставила включённым утюг?

Я слышала, что лучший способ восстановить утраченное воспоминание – не думать о нём, забыть о том, что забылось. Желая отвлечься, я беру телефон и перебираю последние сообщения и видео. В папке, где Вермиллион оставлял для меня памятки, доказательства его власти над моим телом, нет никаких свидетельств моего пребывания в Кашор-хаусе. Последнее видео – то, что я сама сняла за месяц до приезда. Неоконченная попытка сделать презентацию для колледжа. Может быть, я начну с того места, где оборвала, завершу её, подам документы, поступлю в колледж…

То, что я забыла, вернётся. Я в этом уверена. Пока что призраки в моей крови успокоились, и я снова слышу себя.

Как приятно.