Амильена Эстре

К счастью, следующие несколько дней были выходными. Не нужно появляться ни в Академии, ни где бы то ни было еще, от Мэллоу, слава Тамее, тоже вызовов не поступало, поэтому можно было лежать в своей комнате, смотреть на знакомый с детства пейзаж за окном и стараться не думать о случившемся. Ни о том, что Берроуз бросил ей в лицо про Ведомство — хотя, конечно, не думать об этом не получалось, ни о его: «Так я и не отношения тебе предлагал».

Почему-то о втором «не думалось» гораздо больше, чем о первом. Хотя Амильена так и не ответила на его провокацию, и просто сказала привычным металлическим тоном: «Отвези меня домой», хотя он просто отвез, а она прекрасно понимала, что эта история еще не закончена, если не сказать больше, все равно «не думалось» именно о словах: «Так я и не отношения тебе предлагал».

Они постоянно звучали у нее в ушах, как напоминание о собственной глупости. О том, что, в общем-то, ее глупость может обернуться полным крахом для ее семьи, для нее самой, для всего, что было ей дорого и дорого до сих пор. Но несмотря на это, даже похандрить толком не получалось. То ли потому, что в своей жизни Амильена привыкла не хандрить, а действовать, то ли потому, что она прекрасно понимала: унынием делу не поможешь. Как и не склеишь в очередной раз разбитое сердце.

Да и надо ли?

Иногда ей начинало казаться, что оставить сердце разбитым гораздо выгоднее и проще, чем пытаться его склеить и начать заново. Делая вид, что ничего не произошло, что тебе не больно и никогда не бывает больно.

Просто в последнее время, даже несмотря на давящую на ее плечи тень Мэллоу за спиной она чувствовала себя невероятно, бесконечно счастливой. Как в далекой юности, все чувства обострились настолько, жизнь обрела такие яркие краски, какие, Амильене казалось, она уже никогда не увидит.

И вот, пожалуйста.

Как давно он догадался? Как давно играл с ней?

И, что самое смешное, она сама не играла.

Несмотря на приказы Мэллоу, несмотря на все его угрозы и давление. Это чувство проросло в ней вопреки всему, спонтанно, как в юности, но гораздо более глубоко, как бывает только когда повзрослеешь. Что теперь с этим делать, Амильена не знала. С другой стороны… что можно сделать с чувством? Ничего. Особенно в одиночку.

Амильена повернулась на бок: если бы можно было закутаться в одеяло, как в детстве, скрываясь от всего. От потерь, от проблем, от сложностей… Точнее, закутаться-то можно было, но вряд ли это поможет, как в детстве, и слезы тоже вряд ли помогут. Только подушку потом сушить придется.

Особняк отца располагался в тихом живописном районе, и из окна ее спальни открывался вид на городское озеро, вдоль которого с другой стороны раскинулся парк, закрывающий дома на противоположном берегу. В детстве она обожала сидеть на окне, часами могла смотреть, как чинно ходят под ручку женщины со своими мужчинами, и тогда Амильена представляла, что когда-то и она будет так ходить.

Счастье в детстве представляется гораздо более простым и уютным, особенно когда ты еще не понимаешь, что для счастья недостаточно просто ходить под ручку.

Она резко натянула одеяло на голову и отвернулась, оставив за спиной и виды из воспоминаний, и плывущие в настоящем по небу высокие пушистые облака, говорящие о том, что лето вот-вот закончится, и надо бы успеть им насладиться.

Прерывая мысли, раздался тихий стук в дверь, и горничная сообщила так же негромко:

— К вам посетитель.

— Я же говорила, что никого не принимаю.

— Говорили, и я вас не беспокоила, но он приходил несколько дней подряд, и сказал, что сегодня не уйдет, пока не поговорит с вами. И лучше бы вам к нему выйти. — Горничная слегка побледнела и быстро добавила: — Это он так сказал, я просто передаю его слова.

— Кто? — Амильена резко села на кровати, чувствуя, как сердце ударилось о ребра. С такой силой, что стало нечем дышать.

— Ваш начальник. Ректор Въерд.

Он так представился?

Амильена усмехнулась. Похоже, пришел тот самый час расплаты, о котором она думала. Гораздо меньше, чем о другом, но все-таки… все-таки.

— Хорошо, я с ним встречусь. Проводи его в сиреневую гостиную, — попросила она, и горничная с облегчением выпорхнула за дверь.

Да уж, Берроуз умеет быть убедительным.

И, к сожалению, в отличие от горничной ей с облегчением вздохнуть не грозило. Оставалось только надеяться на то, что в нем хватит порядочности не лишать ее семью права на существование. Потому что отец совершенно точно ни в чем не виноват. Но кого это, на самом деле, интересует?

Амильена почувствовала приступ зарождающейся паники, крутящейся в груди смерчем, от которого в руки плеснула дрожь, а в сердце снова стянулся холод. Ей пришло опереться ладонями о туалетный столик.

— Ты справишься, — сказала она своему бледному отражению. — Ты справишься с этим, как справлялась со всем.

Сначала она хотела привести себя в порядок, одеться соответственно… соответственно чему? Во-первых, на это нужно было время, а во-вторых, нет ничего страшного в том, чтобы оскорбить Берроуза своим бледным видом. Переживет.

Поэтому она всего лишь расчесала волосы и накинула поверх сорочки алый шелковый халат. Может, это и выглядело провокационно, но ей было плевать. Провоцировать его Амильена точно не собиралась, равно как и наряжаться для него и выглядеть сильной.

Поэтому она сейчас бросила на себя очередной взгляд в зеркало, напоминая себе об уверенности, и выскользнула за дверь.

Сиреневая гостиная была любимой гостиной мамы, и после ее смерти отец заботился о ней, как о драгоценности, как заботился в свое время о матери. Это была память, застывшая во времени, в ней почти ничего не менялось с тех пор, как мамы не стало. Разве что обои сменили, и теперь вместо виньеток, здесь был более современный узор, сиреневый фон, взрезанный полосами серебра.

Здесь редко принимали кого бы то ни было, но слуги следили за гостиной, как за самой обычной комнатой, потому что однажды отец зашел туда и увидел пыль на каминной полке, под маминым портретом. Он кричал так, как, кажется, никогда в жизни, и грозился уволить всех, естественно, что такой опыт никто повторять не хотел, и дворецкий лично проверял ее каждый день.

Амильена назначила встречу именно там, потому что мамина мягкая сила, ее незримое присутствие, всегда придавали ей сил, и именно в сиреневой гостиной мамино присутствие ощущалось особенно ярко.

Когда она вошла, Берроуз стоял с непроницаемым выражением лица перед портретом и рассматривал его. Маме тогда было примерно столько же, сколько ей сейчас, а еще они были очень похожи, поэтому Амильена совершенно не удивилась комментарию:

— Любите увековечивать себя в картинах?

— Это мама, — ответила она и спокойно прошла к дивану. — Она умерла.

Он обернулся, и его ноздри дрогнули. Как раз в тот момент, когда Амильена изящно опустилась между подушек и поправила разошедшиеся полы халата без малейшего жеманства.

— Я не хотел…

— Ой, да бросьте, — она махнула рукой. — Вы пришли сюда, чтобы меня уничтожить, не останавливайтесь на достигнутом. В конце концов, чем еще гордиться мужчине?

— Мы были на ты, — его лицо стало жестким. — Или я ошибаюсь?

— Были, — пожала плечами она. — Но мне проще общаться на вы с тем, кого вы из себя представляете.

— И кого я из себя представляю, позвольте узнать?

Позволить узнать не получилось, потому что открылась дверь: горничная принесла поднос с ранхом и джмергом. Ранх — для нее, Амильена терпеть не могла эту горечь, чем бы она ни была приправлена. А вот Берроуз предпочитал джмерг, за время их знакомства она успела это выучить. Это, и много чего еще.

Пока он буравил ее взглядом, а горничная расставляла все с подноса на столик, Амильена смотрела на мать. Со стороны казалось, что ее жизнь была безоблачной: брак с любимым мужчиной, любимая дочь. Но что там скрывалось за этим фасадом, уже никто не расскажет. Возможно, все действительно было именно так, отец ее безумно любил.

И красивая гостиная, выглядящая так, будто мама только что отсюда вышла — тому подтверждение. Обивка здесь была в сиреневых тонах, все подлокотники, дверные ручки или узоры — в серебро. Мама не любила позолоту. Длинные портьеры тоже были словно сотканы из серебра. Платье, в котором она была на портрете — светло-сиреневое, на контрасте с огненным цветом ее волос оттеняющее светлую кожу.

Горничная вышла, передышка закончилась.

— Итак? — Амильена посмотрела на него. — Я к вам вышла, надеюсь, это смягчит последствия.

Он поморщился:

— Как еще мне было заставить тебя выйти?

— Я бы вышла в академию через три дня. Или я уже уволена?

— Вы… ты не уволена, — резко произнес он, — но у нас вряд ли получилось бы поговорить начистоту в академии.

Она пожала плечами и взяла чашку, куда горничная уже предусмотрительно налила ранх.

Берроуз приблизился и опустился рядом с ней на диван.

— Прекращай строить из себя жертву, Амильена. Тебе не идет.

— Вам никогда не говорили, что злить женщину с кипятком в руках не стоит? — Она приподняла брови. — Предположим, у меня сейчас случайно дрогнет рука. Да, у нас с вами отличное исцеление, но неприятные моменты вам все равно обеспечены.

— Это угроза?

— Не все же вам мне угрожать.

Он снова поморщился.

— Я вышел из себя. Тогда, на пикнике.

— Правда? Как по мне, вы были вполне в себе.

— Ты хоть что-то ко мне чувствовала?

Она чуть не выронила чашку, но отразилось это исключительно в том, что та звякнула о блюдце чересчур громко. Амильена вернула ее на столик во избежание, потому что слова про кипяток могли стать пророческими.

— Что? — переспросила она, и ей захотелось прочистить горло, потому что голос сел.

— Вот и я спрашиваю — что? — Он смотрел на нее в упор. — Или это все с самого начала и до конца было игрой для Ведомства?

Амильена плотно сжала губы. Внезапно мысль окатить его кипятком оказалась не такой уж и… бесчеловечной, если можно так выразиться. Может, у него хотя бы так включится что-то похожее на сострадание?

— Это не было игрой, — ответила она, накидывая Cubrire Silencial. В доме, где обитает Лика, говорить откровенно о чем бы то ни было было опасно. — Но теперь это уже не имеет значения.

Почему-то находиться рядом с ним стало совершенно невыносимо, и она вскочила. Зачем только магию использовала? Проще было сказать — да, ты мне не нужен, уходи. Но сейчас в ней смешалось столько самых разных чувств, что справиться с ними просто не получалось. По крайней мере, в одиночку.

— Тогда какого драха ты меня остановила? — чуть ли не зарычал он, поднимаясь и возвышаясь над ней.

Она моргнула.

— Ты о чем?

— О сексе, Амильена!

Не брать кипяток. Не использовать магию. И бить его тоже не стоит, ты выше этого.

— Может, потому что ты мне не собирался предлагать отношения⁈ — выдохнула она, глядя ему в глаза. — Или потому, что мне стало страшно? Или мне просто нужно было время, чтобы подумать⁈ Идиот!

Она бросилась к двери, но выбежать за нее не успела: Берроуз догнал ее в какие-то три звериных прыжка. Догнал, и, развернув к стене, пришпилив к ней своим телом, впился поцелуем в ее губы.

И это был совершенно не такой поцелуй, как тогда, на пикнике. Тот оставлял ей право выбора или иллюзию свободы, этот — собственнический, властный, присваивающий, говорил о том, что пути назад нет. Но, несмотря на все, отступать Амильене и не хотелось. Почему-то это, взрослое чувство, и ощущалось иначе.

Валентайн, даже в относительно недалеком прошлом, был и оставался ее детской влюбленностью, ее мечтой, которую она сама когда-то разрушила, за которой она стремилась, как, возможно, многие из нас стремятся за прошлым, которое кажется нам роднее, уютнее, острее и ярче.

С Берроузом все было иначе. Ее к нему притяжение сформировалось из обстоятельств, из необходимости, но незаметно проросло настолько глубоко, что даже страшно представить. Несмотря на все их конфликты, и прошлые, и настоящие, Амильена давно не чувствовала себя настолько… счастливой, как рядом с ним.

В сложившейся ситуации счастье было опасной роскошью, но если она себе его не позволит, возможно, будет жалеть об этом до конца своих дней. Поэтому сейчас она шевельнула пальцами, запечатывая дверной замок магией, а потом обвила его плечи руками, позволяя себе — сердцу и телу, откликаться на эту близость.

Его поцелуи больше напомнили ожоги или клейма, но ей это нравилось. Нравилось чувствовать его губы на шее, и пусть даже сейчас она представляла, что потом придется скрывать следы этой близости аксессуарами, сейчас Амильена отпустила себя на полную.

Cubrire Silencial все равно не позволял ее стонам вырваться за пределы этой комнаты, а сдерживать их, сдерживать себя она попросту устала. Особенно когда его губы оказались у нее на груди, когда он перекатывал между пальцами ее ноющие от возбуждения чувствительные соски, сжимая их, поглаживая и вытягивая, одновременно обжигая укусами чувствительную кожу, из-за чего по телу растекалась магия наслаждения. Еще большего возбуждения.

Собирающаяся жаром между ног, тем самым пламенем, которое требовало немедленного освобождения.

Поэтому когда Берроуз подхватил ее под бедра и вошел в нее на всю длину резко, одним рывком, она так же легко приняла его. С таким же откровенным, бесстыдным, искренним чувственным стоном, каким отзывалась на его грубые ласки.

— Посмотри на меня, Амильена, — хрипло приказал он, и она подчинилась. Не потому, что любила быть на вторых ролях, а просто потому что хотела увидеть в его глазах хотя бы часть того, что чувствовала она сама.

Но взамен увидела сияющее золото, раскалившее радужку до предела. Драконья сила, сила королей, достойных править, издавна отражалась в этом золоте, и в вытянувшихся в вертикаль зрачках, на мгновение растянувшихся вширь, Амильена увидела себя.

С горящими щеками, припухшими от поцелуев губами и с капельками пота, покрывающими все тело. Конечно, всего этого в на одно мгновение раскрывшихся, а затем снова стянувшихся в тонкие линии зрачках, она не могла увидеть, зато могла чувствовать.

Могла ощущать, как на каждое его движение внутри откликается каждая клеточка тела, как сбивается дыхание, рвущееся из груди вместе со стонами. И как даже сквозь его видимую сдержанность прорывается дикое, сводящее с ума, будоражащее желание, заставляющее Берроуза срываться на более жесткий и быстрый ритм.

И как этот ритм соединяет их в точности так же, как сейчас соединены их тела.

Как он рождает внутри наслаждение, отдающее сладкой пульсацией в самой чувствительной точке, и от нее растекающейся ослепительным взрывом по всему телу.

И как пульсация его естества внутри ощущается не только как новая вспышка наслаждения, но и как удовольствие, связавшее их двоих. По крайней мере, в эту минуту, на этой острой чувственной грани.

Здесь и сейчас.

Когда он вышел из нее, Амильена почувствовала как дрожат ее бедра. Она все еще обнимала его ногами, но чувствовала, что если сейчас окажется на полу, не факт, что устоит на собственных. Словно прочитав ее мысли, Берроуз перехватил ее на руки и отнес на диван: она даже не успела одернуть бесстыдно задранную сорочку и халат.

Подумав об этом, Амильена быстро потянула ткань вниз, прикрывая бедра.

— Не слишком ли поздно проявлять стыдливость? — поинтересовался он, потянувшись за джмергом.

Амильена фыркнула.

— То, что произошло, не повод сидеть с задранной юбкой.

— Или ты смущаешься?

— Если и так, что тогда? — Она пожала плечами. — Я давно вышла из возраста, когда принято смущаться по поводу смущения.

Он пристально посмотрел на нее, и Амильена судорожно вздохнула. Несмотря на его взгляд, наслаждение все еще жило в ее теле, и сдерживаться она не собиралась.

— Не женщина, а ходячий контраст, — прокомментировал Берроуз.

— Тебе что-то не нравится?

— Напротив, — он поморщился, пригубив джмерг. — Холодный.

— Что холодный, что горячий, как по мне — никакой разницы. Горькая дрянь.

— Ты сейчас говоришь о моих вкусах.

— Со вкусами у тебя все в порядке. А вот горечь отлично скрывает всякие яды.

Берроуз перестал быть расслабленным, мгновенно превращаясь в жесткого дракона, которого она уже видела на пикнике.

— Так что можешь вылить остатки в цветок и налить себе новый. Там встроенный подогревающий артефакт, а горничным я скажу, что растение засохло из-за солнца.

— Очень смешно.

— Не смешно, — согласилась она. — В моем доме тебе бояться нечего, но я не знаю, кого еще могут к тебе отправить, и зачем.

— Расстроишься, если меня не станет?

— Конечно. Секс с тобой мне очень, очень зашел.

Он хищно посмотрел на нее, а потом отставил чашку в сторону и опрокинул ее на спину прямо на диване. И Амильена не стала сопротивляться.