Женевьев Анадоррская

Новость, которой ее оглушил целитель, была не просто неожиданной, она была пугающей. В сложившихся обстоятельствах Женевьев просто не представляла, что делать. Поэтому первым, что пришло ей в голову, было:

— Это нужно остановить.

— Что остановить? — переспросил целитель.

— Мою беременность.

Она увидела, как Ярд изменился в лице, но ей сейчас было не до него. Потому что нахлынувшая в тот момент паника оказалась сильнее чувств. Здесь смешалось все: и понимание того, что Даррания находится на грани войны, и тот факт, что этот ребенок может оказаться наследником, которого все захотят уничтожить, да, он полукровка, но это не отменяет того, что Ферган захочет от него избавиться. И целитель, который знает, что она меняет свою внешность — словом, в этой магической схеме сошлось столько переменных, что ее рациональный ум, привыкший сразу просчитывать варианты, просто выбил почву из-под ног.

Женевьев оказалась не просто в панике, она оказалась в ужасе.

— Я бы не советовал вам торопиться…

— Нам нужно все обсудить, — перебил тогда целителя Ярд и буквально вытолкал его за дверь.

— Ты что делаешь⁈ — севшим от ужаса голосом пробормотала она. — Он же знает, что я меняю свою внешность…

По комнате скользнул порог мощного Cubrire Silencial.

— И он, конечно, все сразу понял, — язвительно произнес Ярд. — Скорее всего, он подумал, что у тебя кривой нос, косоглазие или бородавка на носу. Или по всему телу.

— Что? — ошарашенно переспросила Женевьев.

— То! Я не позволю тебе избавиться от нашего ребенка!

— Это не тебе решать!

— Это решать нам. Я в этом тоже участвовал.

— Тамея. Тамея, Тамея, Тамея, — пробормотала она, обхватив себя руками. — Это какой-то кошмар.

— Это благословение небес, Женевьев, — Ярд раздул ноздри. — Да что с тобой? Это наш с тобой ребенок!

— Если он родится, он никогда не будет в безопасности!

— Будет. Если мы свергнем Фергана.

— Что⁈ — Женевьев не смогла сдержать эмоции, поэтому получилось громко.

Ярд нахмурился и выругался.

— Я думал, ты уже догадалась.

— Я догадывалась, что вы что-то планируете, но… но… не такое!

— А что мы должны были планировать? — резко спросил Ярд. — Пока он остается у власти, никто не будет в безопасности. Он прикрывается тем, что защищает страну от Адергайна, на деле же не делает ровным счетом ничего для того, чтобы Даррания, дарранийцы чувствовали себя в безопасности. Как раз наоборот. Ты слышала об арестах? Алина и Мария Драконовы только одни из многих, о скольких мы еще не знаем? Он убирает всех, кто что-то не так говорит. Кто что-то не так делает. Кто кажется ему опасным или на самом деле представляет опасность. Он…

Ярд осекся.

— Он убил твоих родных, Женевьев, и он ищет способ добраться до Берроуза. Клянусь, если он его не найдет, это будет какой-то «несчастный случай», или его за что-нибудь арестуют, и он «случайно умрет» в тюрьме. Ты хочешь, чтобы мы просто смотрели на это все? Чтобы просто принимали это как должное?

Она закрыла лицо руками.

— Тем более, — сказала она, когда нашла в себе силы вернуться к разговору, — тем более, если что-то случится, я не смогу вам помочь из-за беременности… Я должна быть в строю, должна быть на равных со всеми.

— Да никому ты ничего не должна! — зарычал Ярд. — Прими уже наконец тот факт, что в жизни бывают периоды, когда можно расслабиться. Когда можно довериться друзьям, мне! Ты хоть немного мне доверяешь, Женевьев⁈

— Сейчас точно не такой период, — она холодно посмотрела на него. — А по поводу ребенка — решать мне, и только мне, Ярд. Потому что я женщина. И мне его носить.

Ярд метнул в нее яростный взгляд:

— Если решишь от него избавиться…

— Тогда что?

Их взгляды схлестнулись. Женевьев знала, как смотреть, чтобы заставить противника почувствовать слабость, но Ярд держал ее взгляд долго. Достаточно долго для того, чтобы дать ей почувствовать свою силу.

— Тогда между нами все будет кончено, — сказал он и ушел.

И она осталась одна. Впервые в жизни она осталась одна настолько, насколько не чувствовала себя одинокой уже давно. Амира была занята: у нее начинался роман с Амиром, и она полностью погрузилась в это чувство, с Соней они были в ссоре, или, если бы она выражалась языком будущей тэрн-архи, в дипломатическом недопонимании, поэтому единственные, с кем Женевьев имела возможность поговорить, были ученики. И тех в последние пару недель стало меньше, а потом и вовсе не стало: подготовка к экзаменам закончилась, начались сами экзамены, поэтому до нового учебного года воцарилась звенящая пустота.

Как ни странно, первой, кто к ней пришла, оказалась Соня. Когда Женевьев открыла дверь и увидела ее, она опешила.

— Я случайно пересеклась с Ярдом, — сказала она.

— Случайно?

— Ну или не очень, — Соня махнула рукой. — Но речь сейчас не об этом, я просто узнала о том, что вы уже приличное время в ссоре, и почему. Можно войти? Я хочу рассказать кое-что о Миранде.

Соня

Соня узнала о ситуации с Ярдом случайно. Просто Сезар продолжал оберегать ее от всего, ничего ей не говорил — в смысле, говорить-то он говорил, что дела продвигаются, что если появится что-то важное. По большому счету, Соня знала только то, что в Хэвенсграде много военных, готовых выступить против Фергана по первому приказу. Пока что это было все, и Сезар говорил, что подробности не имеют значения. Еще он говорил, что их поддержат многие аристократы, но имен не называл. Равно как и не говорил о времени, кроме как: скоро. Скоро — потому что чем дольше с этим затягиваешь, тем больше вероятность, что информация просочится куда не надо, и все превратится в бойню.

Они планировали выступить четко, слаженно, в один день, захватить Хэвенсград и провинции, заставить Фергана отречься в силу собственной несостоятельности. В силу того, что ситуация с Мертвыми землями продолжала назревать, как гнойник, который, разорвавшись, накроет весь мир. Кроме того, Ферган собственноручно (буквально, подписав указ и объявив их с Люцианом заговорщиками) лишил себя наследников, чем значительно ослабил свои позиции.

— Хотя куда уж еще слабее, — говорил Сезар.

По играющим желвакам, по его сдвинутым бровям становилось понятно, насколько он злится на отца. Что он так его и не простил, потому что до последнего считал, что семья для Фергана хоть что-то значит.

Страшнее разочарования в родных наверное, только разочарование в себе, и Соня подозревала, что это тоже имело место быть. Потому что Сезар всегда следовал отцовским приказам, всегда и во всем его поддерживал, но от такого рода предательств не застрахован никто. К сожалению, ты видишь их, когда становится слишком поздно.

— У вас все получится, — Соня обнимала его, целуя в колючий подбородок, — у нас все получится.

Примерно такими были их разговоры, и она старалась замечать все, чтобы Сезар «случайно», оберегая ее, не скрыл что-нибудь опасное. Опасное для него. Соня не хотела оставаться в стороне, поэтому и побежала сегодня в его квартиру. Они теперь жили вместе, но Сезар оставил ее как раз для связанных с предстоящим мятежом встреч и обсуждений. Он сказал, что ему нужно забрать оттуда какие-то вещи, она поверила, а потом увидела в окно Ярда.

И метнулась разъяренной фурией по лестнице, чтобы высказать ему все, что о нем думает, но оказалось, сегодня они встречались не по поводу мятежа. Ярд пришел спросить совета про Женевьев, потому что Сезар знал ее гораздо дольше, и, когда Соня поняла в чем дело, она сказала сразу, что Сезар здесь не поможет.

Поэтому она решила встретиться с Женевьев лично. Потому что сама проходила через это. Или через подобное — к счастью для Женевьев, у них с Ярдом все было по любви, но, как бы там ни было, Соня могла понять и ее. В сложившейся ситуации ребенок казался не просто обузой, приводить его в этот мир тогда, когда он шатается на краешке конфликта, способного все вокруг превратить в пламя и тлен, наверняка страшно. Но… Соня знала и обратную сторону, именно поэтому она сейчас стояла в дверях Женевьев, дожидаясь приглашения войти.

Судя по выражению ее лица, в ней боролись Женевьев Анадоррская и драконесса, желающая послать всех и вся, а особенно ее, Соню. Победила, как всегда, первая.

— Проходи, — сдержанно отозвалась она и отступила в сторону. — Но я бы советовала передать Ярду…

— Ярд здесь ни при чем. Он пришел за советом к Сезару, по поводу тебя. Представляешь, как он тебя любит, если он пошел к твоему бывшему?

Женевьев нахмурилась, мгновенно отгораживаясь маской той самой Анадоррской, которую Соня очень хорошо знала. Она видела ее и раньше, с самого первого дня в этом мире, но тогда она даже не представляла, какая на самом деле под ней скрывается глубина. Глубина силы, глубина чувств, глубина женственности и ранимости. Возможно, Женевьев сама до конца этого не знала.

— Я не хочу говорить о своей личной жизни ни с кем, — отрезала она.

— Хорошо, — Соня подняла руки. — Угостишь ранхом? Пока я извиняюсь, и мы говорим обо мне?

Женевьев кивнула в сторону стола, и Соня опустилась на совершенно неказистый, но крепкий стул. Пока она заваривала ранх, Соня молчала. Только когда Женевьев обернулась, чтобы поставить на стол чашки и нехитрое угощение, она произнесла:

— Я должна была сделать это раньше. Прости, что я тогда сказала такое. Я не имела права бросать тебе в лицо такие слова, и я… я очень многое делаю на эмоциях. Так я разрушила свои отношения с Леной, поставила ее под угрозу, возможно, вообще привела к тому, что она оказалась в Мертвых землях, — она говорила и говорила, слова лились сплошным потоком, — и чаще всего, когда я вспоминаю о ней, и ко мне приходят эти мысли, я просто запихиваю их поглубже, пока они окончательно не свели меня с ума. Когда я узнала о Марии и Алине, меня накрыло. Потому что я уже потеряла семью. Я потеряла отца, в том, другом мире, когда он ушел, потеряла мать, а потом я потеряла Лену, и здесь снова все повторяется. С Драконовыми. Я не хотела срываться на тебе, Женевьев, но сорвалась, и мне ужасно, невыносимо плохо от этого. Потому что ты теперь тоже моя семья, и мысль о том, что я могу потерять тебя, меня убивает.

Женевьев изумленно посмотрела на нее, а Соня пожала плечами.

— Это, пожалуй, главное, что я хотела сказать. — Она посмотрела ей в глаза. — Прости меня, пожалуйста.

Анадоррская вздохнула, и ее чувства выдала только излишне громко звякнувшая о блюдце чашка.

— Мне тоже тебя не хватало, — сказала она, опускаясь на краешек стула, как будто планируя в любой момент вскочить и бежать делать что-то еще. — Но с того дня, как я узнала о своей беременности, я просто не могу… не могу думать о чем-то еще, кроме как о том, что этому ребенку не время и не место. Я подвергаю его опасности уже самим фактом своего существования…

— Но ты единственная, кто может дать ему жизнь, — с губ Сони сорвался рваный смешок. — Когда я забеременела Мирандой… у нас с Сезаром все было не просто сложно, а невероятно никак. Мне было больно даже находиться рядом с ним, не говоря уже о чем-то большем, но в определенный момент я поняла, что ребенок тут ни при чем. Он зависит от меня, его жизнь зависит от меня. Ее. Тогда я еще об этом не знала… Мира получилась такой чудесной, и сейчас я просто не представляю себе жизни без нее. Хотя было сложно. И тогда, и сейчас, я ни разу не пожалела о том, что ее родила. Иногда мне кажется, что она дает мне силы и желание жить. Когда становится плохо и тоскливо, настолько, что дышать получается через раз, я просто смотрю на нее — и меня отпускает.

— У всего этого определенно есть подводные камни, — пробормотала Женевьев, не глядя на нее.

— Конечно, есть, — рассмеялась Соня, — бессонные ночи, пеленки, которые надо стирать или очищать с помощью магии. Вы тут памперсы, между прочим, не изобрели, как и стиральную машину.

— Памперсы? — уточнила Женевьев.

— Да, это очень полезная вещь в хозяйстве. Для молодых мам, но что уж теперь, — она махнула рукой. — Еще когда у нее болит живот, она плачет так, что сердце разрывается, а у Сезара нет исцеляющей магии светлых…

— Вы всегда можете позвать меня! — возмутилась Анадоррская.

— Так до тебя надо идти, благодаря нашей конспирации мы живем в разных домах в разных частях города. Ну и к тому же, это не всегда бывает днем, иногда она начинает реветь ночью, а соседи кидают ботинки в стены, а потом выговаривают мне за то, что я их разбудила. Кто же им виноват, что у них стены картонные.

Женевьев впервые за все время их разговора улыбнулась.

— Правда, теперь уже не выговаривают. С тех пор, как я начала жить с Сезаром, они просто косо смотрят, но… ни разу еще не слышала, чтобы при нем кто-то что-то сказал.

Сезар обладал очень тяжелым взглядом. У него были минимальные изменения во внешности — по сравнению с той же Женевьев, но увидеть в нем принца Сезара Драгона — это нужно было очень сильно постараться. Он создал себе образ хмурого нелюдимого затворника, и мало кто вообще понимал, что тяжесть его взгляда — не от его характера, а от темной магии. Люди избегали находиться рядом с ним, чем он вполне успешно пользовался. Они прятали глаза, сбегали, растворялись из вида, стоило ему мрачно на них посмотреть.

— И, если честно, он и до этого мне помогал, — Соня пожала плечами, — но я… я никогда раньше не представляла, каково это — когда твой мужчина заботится о тебе каждый день. Не только о дочери, не помогает, когда ты просишь, а именно о тебе, и именно заботится. Мне всегда казалось, что я могу справиться со всем сама, и я могу. Дело не в этом. Дело в том, что когда любимый мужчина делает для тебя все, когда он постоянно рядом, когда вы засыпаете вместе, мне кажется, само это придает тебе сил.

Она вздохнула и отпила ранх, который уже успел остыть. Правда, совсем чуть-чуть. Лето продолжало «жарить», и то, что зимой без артефактов остывало в считаные минуты, сейчас могло так стоять полчаса.

Женевьев сидела, задумавшись, и Соня решила ей не мешать. Она заново осматривала комнатку-квартиру, которая первое время казалась ей тесной, несуразной и вообще непригодной для жилья. После дворцовых покоев и поместья Сезара привыкать к таким условиям ей было тяжело. Что уж говорить о Женевьев. Как она тут вообще с ума не сошла?

Впрочем, Соня вспомнила, что Женевьев уехала от родителей и жила в довольной простой квартире еще в Хэвенсграде. Жалела ли она о том, что не осталась с родителями? Месяцы, которые она могла провести с ними, когда они были живы. При мысли об этом сердце у Сони сжалось, и она еще сильнее захотела быть причастной к тому, что Ферган не будет больше править.

Потому что такие как он править не должны. Они должны сидеть в тюрьме, чтобы никому больше не навредить.

Стоило ей об этом подумать, как в дверь постучали.

Женевьев и Соня удивленно переглянулись, и Соня поднялась:

— Я открою.

Это оказалась Амира, в руках она держала газету и выглядела очень расстроенной, если не сказать злой.

— Я даже не сомневалась, что этот гад ползучий выкрутится, — процедила она.

— А ползучий гад — это…

— Ферган, разумеется, — она выдохнула и швырнула газету на пол. — Он решил жениться и заделать себе нового наследника.

— Э-э-э… — Соня слегка подвисла. — Это как? Он же дракон, простите!

— Помнишь ту девочку, на которой должен был жениться Люциан?

Соня не успела ничего ответить.

— Брильис, — сказала Женевьев, поднимаясь. — Ферган хотел устроить свадьбу Люциана с Брильис, но он выкинул номер с Леной-Ленор, и все, разумеется, отменилось.

Только сейчас до Сони дошло, кого Амира имеет в виду.

— Так вот, он на ней женится, она обернется драконом, и, когда она отложит яйцо, целители сделают так, чтобы зародыш развивался в человекоформе, а не дракончиком.

— Меня сейчас стошнит, — сказала Соня. — Такое что, правда возможно?

— В истории были такие прецеденты. Два раза, в аристократических семьях. Правда никогда — в королевских. — Женевьев поморщилась.

— А Брильис? Как она на это согласилась? — Соня посмотрела на Амиру.

— Думаешь, ее кто-то спрашивал вообще?

Соня подняла газету, развернула, прочитала — и поняла, что звереет. Окончательно.

— Давайте уже завалим его, наконец! — прорычала она.