Что это за скверный город! Только где-нибудь поставь какой-нибудь памятник или просто забор — черт их знает откудова и нанесут всякой дряни!
Имевший широкое хождение миф о Петре I как Антихристе должен был бы смоделировать мифологию Петербурга как проклятого города или Вавилона — этого, однако, не произошло, и даже старообрядческий фольклор не удостаивает Петербург такой чести. «Родовое проклятие Петербурга» и «город на костях» — это, скорее, литературное явление, причем речь идет о рафинированной историософской литературе, опирающейся на такие сравнительно малоизвестные тексты, как документы петровской Тайной канцелярии. Вместе с тем, как отмечает исследователь народной религиозной мифологии А. А. Панченко, Петербург лишен сакрального пространства в привычном для народного сознания понимании. «Число традиционных для народного православия священных ландшафтных объектов в Петербурге сравнительно с другими русскими городами ничтожно: одна гробница местночтимого святого-покровителя (часовня Ксении Блаженной на Смоленском кладбище) и одно место чудесного явления иконы (часовня Параскевы Пятницы на Пороховых)», — отмечает исследователь. Религиозному сознанию как будто не за что зацепиться в Петербурге: для него «это город не чудес, а тайн»[54], город не христианской мистерии, а языческой мистики. Вопиющая сакральная пустота Петербурга — это феномен, который осмысляется в ключевом для петербургской мифологии тексте — в петербургских повестях Гоголя. Они интересны еще и тем, что наглядно показывают механику создания городского мифа.
К петербургским повестям обычно относят «Нос», «Шинель», «Невский проспект», «Портрет» и «Записки сумасшедшего». Повести печатались по отдельности и были объединены в цикл издателями уже после смерти Гоголя (так же, как украинские циклы «Вечера на хуторе близ Диканьки» и «Миргород»). Для них характерна общность поэтики, главных героев и хронотопа (времени и места действия) — это комически-фантастическое описание быта обитателей петербургских городских окраин эпохи 1830-х годов, основанное на опыте самого Гоголя, жившего в Петербурге с 1828 по 1836 год.
Вокзал станции Новый Петергоф. Современная фотография.
Vvk121 / Wikimedia Commons
Надо сказать, что именно в этот период русская культура испытывала сильное влияние романтической традиции, идущей из Германии. В русской архитектуре появилась «николаевская готика». Ее центром стал Петергоф — едва ли не самое «готическое» место в Петербурге (в чем легко убедиться, доехав до вокзала Новый Петергоф, построенного архитектором Бенуа по модели итальянского готического храма в Умбрии). На берегу Финского залива, на месте охотничьих угодий Анны Иоанновны, Николай I строит для себя и своей супруги — прусской принцессы Шарлотты — «семейное гнездо». В России Шарлотта становится Александрой Федоровной (ей мы обязаны появлением у нас немецкой традиции наряжать елку). Имение с готическим дворцом и капеллой назовут Александрия. Капеллу в Александрии спроектирует признанный гений немецкой неоготики Карл Шинкель, а стены дворца Коттедж хозяева украсят картинами мистического немецкого художника Каспара Давида Фридриха. На них изображены готические руины, норвежские скалы и лед, а также окутанный дымкой силуэт некоего города со шпилями — олицетворение будущего Рейха (что в контексте Коттеджа перекликалось с идеей Петербурга как Нового Иерусалима). Готика проникает и в придворную жизнь: при дворе Николая I проводятся рыцарские турниры, сам он коллекционирует доспехи и средневековое оружие (теперь эту коллекцию можно увидеть в Рыцарском зале Эрмитажа). Как и Николай I, Гоголь боготворил готическую архитектуру: в статье «Об архитектуре нынешнего времени» (1831) он противопоставляет прекрасную готику бездушной архитектуре современности. В петербургских повестях готическая мистика выплескивается на улицы Петербурга, а сам город переосмысливается в готическом ключе: в «Шинели» в петербургской Коломне является призрак, в «Портрете» главный герой становится жертвой дьявола, а в «Носе» происходит погоня за двойником (в виде носа). Все это темы, которые активно и плодотворно разрабатывает именно готическая литература: тема двойника-доппельгангера часто встречается у Гофмана, откуда она была заимствована классической русской литературой (вспомним «Двойника» Достоевского).
Ленинград в нацистской мифологии
Художник Каспар Давид Фридрих был поднят на щит теоретиками искусства Третьего рейха: его считали первопроходцем нового немецкого искусства. В представлении нацистов Ленинград был не только колыбелью революции, но и городом, основанным на землях Тевтонского ордена, сформировавшего немецкий воинский дух. Эту холодную каменную твердыню мятежной человеческой гордости следовало сокрушить (советская военная песня блокадного времени ощущает это метафизическое значение, которое враг придавал городу: «Ленинград наш — былинная крепость, всюду гордая слава гремит, и врагов ненасытных свирепость обломилась о невский гранит»[55]). Особое значение немцы придавали и Янтарной комнате в Царском Селе: во-первых, янтарь — прусский камень, во-вторых, это был любимый камень фюрера, в-третьих, за ним стояла обширная средневековая мистическая традиция. Средневековые немецкие ученые посвящали янтарю целые поэмы, придавая ему лечебные и магические свойства.
Поклонником янтаря был последний великий магистр Тевтонского ордена Альбрехт Бранденбург-Ансбахский. Носить при болезнях желудка и задержке мочеиспускания янтарь рекомендовала немецкая святая Хильдегарда Бингенская. Считалось также, что он является защитой от колдовства и изгоняет нечистую силу. Если со временем янтарь терял свой цвет, это означало, что он выполнил свою «предохранительную» функцию. Существует предание, что врачи советовали Гитлеру периодически находиться в целебном янтарном поле[56].
Гоголь вводит мистику в самую будничную бытовую обстановку — так, как это делалось в английском готическом романе или во французской литературе «кошмара и ужаса». Однако мистика эта вытеснена в совершенно несвойственное ей место — на городскую периферию: ею оказывается пронизана вся низменная часть городского быта. Повседневная жизнь в гоголевском Петербурге иррациональна, а обыденная логика подменяется логикой абсурда. Примечательно, что Гоголь как будто не видит царственности города. Взгляд его «прикован к миру невзрачных закоулков, убогих наемных квартир, закопченных мастерских, зловонных подворотен, черных лестниц», а если парадный город и попадает в поле зрения писателя, то только как контраст, «обостряющий восприятие картин житейского убожества»[57].
Восторги по поводу Петербурга — например, по поводу гуляющих по Невскому проспекту в одноименной повести — подаются автором как бы от лица наивного провинциала и звучат и пошло, и комично одновременно: «Боже, какие есть прекрасные должности и службы! как они возвышают и услаждают душу! но, увы! я не служу и лишен удовольствия видеть тонкое обращение с собою начальников»[58]. Вообще, Гоголь ведет повествование не от собственного имени: литературовед Борис Михайлович Эйхенбаум назовет гоголевскую технику сказом — это имитация живой устной речи. Огромное значение в петербургских повестях имеют слухи, молва, городской анекдот.
Петербургские повести — это наглядный пример, как из отдельных фрагментов создается большой городской миф, как в него вплетаются все новые и новые подробности. Так, в «Носе», например, обыгрывается ходивший по Петербургу в 1833 году слух о «танцующих стульях»: «умы всех именно настроены были к чрезвычайному: недавно только что занимали публику опыты действия магнетизма… история о танцующих стульях в Конюшенной улице была еще свежа, и потому нечего удивляться, что скоро начали говорить, будто нос коллежского асессора Ковалева ровно в три часа прогуливается по Невскому проспекту»[59]. Городской слух о «стулохождении» был зафиксирован Пушкиным в дневнике, и читающая публика того времени не могла не знать о нем. «В городе говорят о странном происшествии. В одном из домов, принадлежащих ведомству придворной конюшни, мебели вздумали двигаться и прыгать; дело пошло по начальству. Князь Долгорукий нарядил следствие. Один из чиновников призвал попа, но во время молебна стулья и столы не хотели стоять смирно. Об этом идут разные толки. N сказал, что мебель придворная и просится в Аничков»[60].
Иллюстрация Д. Кардовского к повести Н. Гоголя «Невский проспект», 1904 г.
Wikimedia Commons
Город у Гоголя описан предельно документально, что является обязательным условием правдоподобности городского мифа. Чаще всего говорится о местах, хорошо знакомых Гоголю по собственному опыту петербургской жизни: в Петербурге он прожил восемь лет и сменил несколько адресов. В Мещанской улице (нынешняя Казанская) помещается мастерская жестянщика Шиллера из «Невского проспекта». Его друг Гофман живет по соседству — на Офицерской (нынешняя улица Декабристов). Все это — адреса Гоголя (отметим, что Гоголь называет своих героев именами классиков немецкого романтизма). Художник Чартков из «Портрета» живет на Васильевском острове: здесь находились Патриотический институт для благородных девиц, в котором Гоголь преподавал, и Академия художеств, которую он посещал как вольнослушатель. Гоголь был чуток к живописи, и в «Портрете» есть многочисленные отсылки к реалиям художественной жизни: так, например, старый профессор говорит Чарткову: «Смотри, чтобы из тебя не вышел модный живописец… как раз попадешь в английский род»[61]. Здесь Гоголь намекает на знаменитого английского портретиста Джорджа Доу, создававшего Галерею героев 1812 года в Зимнем дворце. Он писал быстро, дорого и сделался в Петербурге звездой.
Литературные призраки Петербурга
Во второй половине XIX века мистическим смыслом начинают наделяться адреса самого Гоголя. Возникает городская легенда, которая приписывает присутствие нечистой силы дому каретного мастера Иохима на Казанской улице, 39, где Гоголь прожил несколько месяцев. По преданию, в ответ на приставания Иоахима об уплате за квартиру Гоголь воскликнул: «Оставьте, или я вас в комедию вставлю». Хлестаков в «Ревизоре» мечтает, чтобы у него была карета Иохима: «Жаль, что Иохим не дал напрокат кареты, а хорошо бы, черт побери, приехать домой в карете, подкатить этаким чертом к какому-нибудь соседу-помещику под крыльцо, с фонарями, а Осипа сзади, одеть в ливрею»[62].
Автор легенды о призраке в доме Иохима — крупный царский чиновник польского происхождения Осип Пржецлавский. В своих воспоминаниях, опубликованных в «Русской старине», он пишет, что поселился в доме Иохима в 1822 году и однажды в полночь услышал, как кто-то громко стучит в дверь и шевелит ручку замка. Однако никого за дверью не было. Оказалось, что призрак хорошо знаком управляющему домом и не раз уже являлся другим жильцам — англичанину, немцу и французу. «Потерпите, — сказал управляющий, — это продолжится не больше недели!»[63]
Литературное происхождение имеет и целый ряд известных легенд о петербургских призраках, самоубийствах и сверхъестественных событиях. Например, известное предание о призраке Павла I, который появляется из ниоткуда и важно расхаживает в ботфортах и треуголке по коридорам Инженерного замка, восходит к рассказу Н. С. Лескова. Скорее всего, его текст опирается на фольклор кадетов Инженерного училища 1840–1850-х годов. Специалисты полагают, что писатель услышал о призраке от выпускника училища генерала Запорожского, а рассказ «Привидение в Инженерном замке» на самом деле был призван привлечь внимание публики к проблеме дедовщины: «Особенно было в моде пугать новичков или так называемых малышей, которые, попадая в замок, вдруг узнавали такую массу страхов о замке, что становились суеверными и робкими до крайности. Более всего их пугало, что в одном конце коридоров замка есть комната, служившая спальней покойному императору Павлу, в которой он лег почивать здоровым, а утром его оттуда вынесли мертвым. “Старики” уверяли, что дух императора живет в этой комнате и каждую ночь выходит оттуда и осматривает свой любимый замок, — а “малыши” этому верили»[64].
Существует легенда о том, что на чердаке Академии художеств обитает привидение архитектора Александра Филипповича Кокоринова (1726–1772), который повесился на стропилах под куполом Академии. Этапы ее формирования можно проследить по публикациям в прессе. Легенда эта, по-видимому, восходит к рассказу о самоубийстве Кокоринова, напечатанному в популярном журнале «Нива» в 1870 году. Оттуда она перекочевала в энциклопедию Брокгауза и Ефрона. В опубликованном «Нивой» рассказе утверждается, что у архитектора был конфликт с президентом Академии художеств Иваном Ивановичем Бецким. Тот обвинил Кокоринова в растрате средств при создании кассы взаимопомощи студентам. Архитектор, личная честность которого была вне сомнения, лишился жалованья и залез в долги. Статья подписана «П. П.», и больше об авторе ничего не известно, хотя в статье упомянуты родственники Кокоринова, желавшие скрыть факт самоубийства[65]. Согласно записи в церковной книге, архитектор умер от водянки. В журнальной публикации в «Северной пчеле» в 1858 году говорится лишь о «трагической кончине» архитектора вследствие «душевного потрясения»[66]. Заметим, что истории о призраках Павла и Кокоринова имеют сходство с историями о заложных покойниках из славянского фольклора, то есть людях, не доживших свой век и умерших насильственной смертью. В отличие от «обычных» покойников (так называемых родителей), «заложных» хоронили на перекрестках дорог. Заложные покойники возвращаются в мир живых в виде упырей, жердяев, русалок и т. д.
Обширная мифология, описывающая сверхъестественные события, связанные с убийством Распутина, восходит к одиозным мемуарам князя Феликса Феликсовича Юсупова — младшего и, согласно последним историческим исследованиям, была намеренно создана им с целью скрыть тот факт, что Распутина убил агент британских спецслужб и однокашник Юсупова по Оксфорду Освальд Райнер.
Для петербургских повестей характерна нарочитая ирония на грани с абсурдом, рассказ о сверхъестественном всегда ведется в гротескно-юмористическом ключе: например, в «Шинели» вслед за призраком Башмачкина у Калинкина моста появляется еще один мертвец, ворующий шинели, только «выше ростом» и с «преогромными усами»: он грозит коломенскому будочнику кулаком, как только тот пытается его схватить. Такие литературные приемы выводят гоголевский текст за пределы чисто готического повествования. «Поэтику петербургских повестей отличает еще одна странность… открытая читателю глубинная правда о мире зачастую прямо соприкасается с древними мифологическими представлениями о нем», — отмечает исследователь творчества Гоголя Владимир Маркович[67].
Петербург у Гоголя оказывается глубоко связан с мифологическими представлениями о царстве мертвых, об обиталище злых духов и теней. Традиционные черты мифологического ада несет на себе и известное описание Коломны в «Портрете»: «…кажется, слышишь, перейдя в коломенские улицы, как оставляют тебя всякие молодые желанья и порывы. Сюда не заходит будущее, здесь все тишина и отставка… Сюда переезжают на житье отставные чиновники, вдовы… и, наконец, весь тот разряд людей, который можно назвать одним словом: пепельный, — людей, которые со своими платьем, лицом, волосами, глазами имеют какую-то мутную, пепельную наружность, как день, когда нет на небе ни бури, ни солнца»[68]. Исследователь замечает, что Гоголь как будто цитирует 11-ю песнь «Одиссеи», в которой Гомер описывает преддверие царства мертвых — страну Киммерию:
Там киммериян печальная область, покрытая вечно
Влажным туманом и мглой облаков; никогда не являет
Оку людей там лица лучезарного Гелиос[69].
Многие культуры помещают царство мертвых на север — туда, где царят мрак и вечная зима (такова, например, Туонела — обитель мертвых в карело-финской мифологии). В «Шинели» Петербург предстает городом, где всегда веет вьюга. Похоже, что зима здесь никогда не прекращается. Судя по хронологии повести, Башмачкин начинает копить на шинель с началом холодов, а получает ее где-нибудь в начале апреля — и, как пишет Гоголь, это было весьма своевременно, поскольку «начинались уже довольно крепкие морозы». Чиновники департамента, где служит Акакий Акакиевич, издеваясь, сыплют ему на голову бумажки и называют их снегом: снег действительно падает на голову героя в роковую ночь ограбления, и злая насмешка вдруг оборачивается смертью. В числе литературных источников повести «Нос» указывают на лубочную картинку под названием «Похождение о носе и сильном морозе», на которой нос разговаривает у жаровни с морозом в шляпе и с дубинкой (на Святках на Руси был обычай возжигать костры и звать покойников греться — это называлось «покойников греть»; похоже, что нос из лубка беседует с представителем царства мертвых).
Иллюстрация И. Грабаря к повести Н. Гоголя «Шинель», 1903 г.
Гоголь Н. В. Повести Гоголя. СПб.: Издание А. Ф. Маркса, 1901 [1903]
«В этой шутке есть свое достоинство, но она точно немножко сальна», — скажет Константин Сергеевич Аксаков, намекая на фрейдистский подтекст «Носа». Известно, что литературным предшественником повести стал изобилующий непристойностями роман Лоренса Стерна «Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена». Гоголевская повесть, однако, лишь отчасти связана с «носологической» литературной традицией (к этой традиции относят и «Пиноккио») и куда сильнее, чем кажется на первый взгляд, опирается на христианские тексты, но в очень своеобразной манере. Кощунственность трактовки христианского предания в какой-то мере почувствовали современники: цензура потребовала перенести место встречи Ковалева со своим носом из Казанского собора в Гостиный двор.
Вид на Тройной мост и Марсово поле. Рисунок Ж.-М. Шопена, 1838 г.
Chopin Jean-Marie. Russie. Paris: F. Didot, 1838. Т. 2. (L’Univers pittoresque. Europe; т. 7–8) / Wikimedia Commons
Утраченный нос обозначает не столько сублимированные карьерные или сексуальные устремления Ковалева, сколько нечто иное — утрату духовного начала. Утрата носа — это утрата целостности, утрата связи человека с Богом и с Церковью как телом Христовым. Восприятие Церкви как тела Христова, а христиан как его частей восходит к посланиям апостола Павла: «И вы тело Христово, а порознь — члены» (1 Кор. 12:27). В христианском учении метафоре Церкви как тела придается мистический смысл. В этом контексте утеря носа может означать утерю нюха, обоняния, то есть способности к метафизическому различению добра и зла. Отсечение носа символизирует не столько кастрацию, сколько наступление антимира. Этому соответствует и ряд ритуальных действий, которые обозначены у Гоголя полунамеками. Начинается рассказ со своего рода преамбулы — с описания ненужных вроде бы персонажей: бездетной пары цирюльника и его сварливой жены, живущих на Вознесенском (!) проспекте. А поскольку события повести разворачиваются вокруг праздника Благовещения («марта 25-го числа случилось в Петербурге необыкновенно странное происшествие»), эту пару, по мысли филолога Михаила Вайскопфа, можно трактовать как скрытую карикатуру на Святое Семейство. В цирюльнике можно увидеть пародию на Праведного Иосифа. Прасковья Осиповна как бы намекает на импотенцию старика-мужа: «Знай умеет только бритвой возить по ремню, а долга своего скоро совсем не в состоянии будет исполнять». На картине Рафаэля «Святое Семейство с безбородым Иосифом» из собрания Эрмитажа Иосиф задумчиво и немного подозрительно смотрит на Христа (Гоголь мог знать об этом полотне, так как его реставрация в 1819 году привлекла внимание публики и Пушкин написал о ней стихотворение «Возрождение»). На русских иконах, изображающих Рождество, рядом с Иосифом Обручником помещается сгорбленный старичок — дьявол или бес сомнения. Прасковья Осиповна печет хлеб, и нос обнаруживается внутри хлеба: «Разрезавши хлеб на две половины, он поглядел в середину… и вытащил — нос!» — это намек на приготовление и разрезание евхаристического хлеба. По наблюдениям Вайскопфа, начало повести вообще имеет ряд прямых текстовых параллелей со статьей Гоголя «Размышления о Божественной литургии»[70]. «Во время проскомидии священник омывает вином “рану”, нанесенную “копием”, — здесь же вино имеет иной, прозаический смысл: цирюльник мотивирует события своим пьянством (“Пьян ли я вчера возвратился, или нет, уж наверное сказать не могу”)»[71]. Наконец, Иван Яковлевич пытается избавиться от носа, бросив его в Неву у Исаакиевского моста. Мост находился напротив строящегося Исаакиевского собора — грандиозного храма-памятника, посвященного небесному покровителю Петра Великого — святому Исаакию Далматскому. Литературоведы обратили внимание, что у Гоголя имя Петра связано с демоническим началом. В «Портрете» дьявола-ростовщика зовут Петромихали, что является производным от одного из псевдонимов Петра I — Петр Михайлов. Петербургским повестям оказывается совсем не чужда легенда о Петре как об Антихристе, только Гоголь придает ей конкретно-историческое измерение, которого не было у старообрядцев: Петербург 1830-х перекликается с Вавилоном из Апокалипсиса — «Вавилон великий, мать блудницам и мерзостям земным» (Отк. 17:5). В 1995 году на сцене ДК Ленсовета поклонниками Алистера Кроули — Сергеем Курехиным и Александром Дугиным — был устроен «предвыборный перформанс» с вызыванием Вавилонской блудницы.
Близкий друг Гоголя Александр Семенович Данилевский вспоминал, что тот живо интересовался «украинской космической поэмой» о том, как Бог и сатана творят мир. Черт крадет у Бога кусочек суши и из нее творит собственный дьявольский мир. В роли черта иногда выступает святой Петр, а иногда — водоплавающая птица-гоголь.
Когда не было ни неба, ни земли, гласит это предание, было одно море Тивериадское. На этом море плавал гоголь (в образе птицы-гоголя является здесь Сатанаил). Бог повелел гоголю достать со дна моря два камня. Гоголь достал, Бог начал бить камень о камень, и у Него явились ангелы. Гоголь также ударил камень о камень, и у него явились ангелы — десятый чин, его собственный. Далее гоголь этот снес яйцо, на этом яйце отразился Бог — второе Лицо. Бог велел гоголю принести пять земель, гоголь принес, и из них Бог сотворил человека. Сотворивши человека, Бог скрылся; диавол воспользовался этим случаем и создал людей уродливых. Бог прогневался на Сатанаила, отнял у него ил и отдал его вождю своих небесных сил Михе. Таким образом, стали враждебные силы — сатана и Михаил[72].
Эта легенда имеет гностический характер и, по-видимому, зародилась в секте богомилов на Балканах (X–XV вв.). Для гностических философских систем характерно разделение людей на классы, границы между которыми непреодолимы, а также представление о том, что видимый, плотский мир создан злым демиургом (в приведенном выше мифе — это падший ангел Сатанаил). Судя по всему, Гоголю было свойственно воззрение на Петербург как на антимир. Столь важный для понимания «Носа» табель о рангах — учрежденную Петром Великим систему чинов царской России — он воспринимал как своего рода кастовый механизм.
Иллюстрация А. Кравченко к повести Н. Гоголя «Портрет», между 1923 и 1926 гг.
Wikimedia Commons
Петербург — это город превращенных форм, где мертвое правит живым. «Героям и предполагаемым читателям повести доступно только фрагментарное, хаотическое и обманчивое восприятие подлинного мира, огражденного от них овеществленностью их собственной душевной жизни», — замечает Михаил Вайскопф[73]. В христианстве такое состояние души называется одержимостью. Такая одержимость изображена в «Портрете»: художник Чартков проходит все ее стадии и оканчивает тем, что в порыве зависти целенаправленно уничтожает прекрасные произведения искусства. Заключая сделку с дьяволом, Чартков продает свои творческие способности и в качестве наказания терзается завистью. Это чувство названо Гоголем демонским. В древнерусских демонологических представлениях дьявол не может не завидовать Богу и человеку, потому что человек создан для того, чтобы встать вровень с Богом и занять место отпавшего сатаны. В комичном Петербурге Гоголя с человеком и обществом все происходит с точностью до наоборот.